Внешность обманчива

Дождь стучал по стеклам кофейни «Душа» ровно в такт его скуке. Борис толкнул дверь, закутанный в запах влажной кожи и городской осени, готовый к очередной чашке посредственного кофе — и замер. За стойкой парень с лицом усталого ангела поднял глаза и улыбнулся. И всё — эта улыбка, эти глаза, цветом как мокрый асфальт в свете фонаря, и эти пальцы, длинные и уверенные на ручке питчера, с едва заметными синеватыми прожилками и пятнышком синей краски на сгибе указательного. Борис почувствовал, как его цинизм дал трещину, а в груди тупо щелкнуло, как замок в дорогом портфеле, который он когда-то украл. — Что будете? — голос у парня был тихим, чуть с хрипотцой, как шорох страниц в старой библиотеке. Борис выдохнул струйку пара в пространство между ними. — Что-нибудь… согревающее. И не слишком правильное. Парень — на бейдже было выведено аккуратное «Уилл» — кивнул, и тень улыбки снова скользнула по его губам, заставив Бориса думать, что, может, кофе здесь и вправду будет особенным. Борис впервые следил за тем, как ему делают кофе. Уверенные пальцы делали всё быстро и правильно: отмеряли, утрамбовывали, ловили момент идеальной проливки. Это был не просто процесс, а почти танец. Юноша, словно чувствуя на себе тяжёлый, изучающий взгляд, обернулся и вновь робко улыбнулся. — Раньше я не видел вас тут. Первый раз в этом районе? — тепло спросил Уилл, и в его голосе не было ничего, кроме вежливого интереса. Борис медленно провёл пальцем по краю стойки, следя за тем, как румянец медленно поднимается по шее парня. — Первый. Ищу что-нибудь… особенное. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Кажется, нашёл. Уилл опустил глаза на портфильтр, из которого двумя густыми, тягучими струйками стекало в маленький прогретый стаканчик тёмное, почти чёрное «сердце» эспрессо. Его ресницы отбрасывали лёгкие тени на скулы. — Надеюсь, кофе вас не разочарует. Быстрым, отработанным движением он вылил готовый эспрессо из стаканчика в высокий картонный стакан для напитков с собой, накрыл его крышкой с удобным клапаном и поставил на стойку между ними. — О, — Борис сделал шаг ближе, снижая голос до интимного, бархатного тона, — я уже не разочарован. Он протянул руку, обхватывая одновременно и тёплый стакан, и тонкие пальцы Уилла, которые на секунду задержались, передавая ему заказ. Борис почувствовал, как тот едва заметно вздрогнул, но не отдернул руку. Только ресницы дрогнули, словно пойманные на чём-то ветерком. И этот крошечный, почти невидимый признак волнения был слаще любого сиропа. Борис поднёс стакан к губам, сделав первый глоток прямо через клапан, не отрывая взгляда от «оленьих» глаз, полных внезапной, смущённой глубины. — До встречи, Уилл, — сказал он, чётко выговаривая имя с бейджика, и повернулся к выходу, оставляя за собой тишину, наэлектризованную обещанием. Он уходил с чувством охотника, только что наметившего добычу, ещё даже не подозревая, что сам попал в чьё-то поле зрения. И что та робкая улыбка — лишь первая, самая тонкая оболочка того, что скрывается за ней. Дверь кофейни закрылась за Борисом с мягким звонком колокольчика. Он сделал глоток обжигающего эспрессо, стоя под навесом. Кофе был идеален — горький, плотный, без единой ложной ноты. Как и его создатель. А внутри, за стеклом, Уилл медленно вытер руки о тёмный фартук. Его пальцы, только что такие уверенные, слегка дрожали. Он потянулся к крану, чтобы сполоснуть стаканчик, но замер, увидев в отражении на тёмном стекле силуэт человека под фонарём. Мужчина не уходил. Он стоял, повернувшись к окну, и смотрел. Прямо на него. Через дождь, через стекло, через безопасную дистанцию. Уилл почувствовал, как жар поднимается к вискам. Он заставил себя отвернуться, сделать вид, что проверяет уровень воды в бойлере или протирает уже чистую стойку. «Просто странный клиент. Просто разговор ради чаевых», — сказал он себе. Но когда он украдкой бросил взгляд снова, тот всё ещё стоял там. И он… улыбался. Не той светской, вежливой улыбкой, что был раньше. А медленной, понимающей, чуть хищной. Улыбкой человека, который только что поставил на кон что-то и был доволен первой реакцией. Затем он поднял картонный стакан в лёгком, почти тостующим жесте — прямо в направлении Уилла — развернулся и растворился в вечерней мгле. Уилл наконец перевёл дух, осознав, что буквально замер и не дышал несколько секунд. Тишина в кофейне вдруг стала громкой. Он посмотрел на свои пальцы, всё ещё чувствуя на них призрачное тепло другого прикосновения, и на пустое место на стойке, где только что стоял тот стакан. На следующий день Борис пришёл ровно за пять минут до закрытия. На Уилле был тот же свитер, и Борис с глухим удовлетворением отметил про себя, как тот сегодня избегает смотреть ему прямо в глаза дольше секунды. — Снова эспрессо? — спросил Уилл, и голос его звучал чуть глуше, будто он прочищал горло. — Снова, — согласился Борис, положив локти на стойку. Он наклонился чуть ближе, нарушая личное пространство. — Меня преследует его вкус. И мастер, который его создал. Уилл покраснел. Предательски, по самой коже щёк, там, где ложились лёгкие веснушки. Он судорожно кивнул и повернулся к машине, спасаясь в ритуале приготовления. Его затылок, тонкая шея, открытая из-за коротких волос, казались невероятно уязвимыми. Борис наблюдал, как под материалом свитера двигаются лопатки. На этот раз, передавая стакан, Уилл был предельно осторожен, едва коснувшись его кончиками пальцев. — Спасибо, — сказал Борис, намеренно задержав его руку своим прикосновением на долю секунды дольше необходимого. — За ваше искусство. И… за спасение. — За спасение? — вырвалось у Уилла, и он наконец поднял на него взгляд. В нём была искренняя, милая неловкость. — От вечернего ливня, — уточнил Борис с обаятельной виноватостью. — И от скуки. Вы были единственным светлым пятном. «Светлое пятно». Слова, будто подобранные специально, чтобы смутить ещё больше. Уилл потупил взгляд, но уголки его губ дрогнули в намёке на ту самую, сбивающую с толку улыбку. — Тогда, может, завтра я снова рискну промокнуть? — спросил Борис просто, уже отходя к двери. Уилл ничего не ответил. Он лишь смотрел ему вслед, медленно вытирая уже сухие руки о фартук, и Борис знал — ответ был «да». *** Следующие два дня Уилл думал о черноволосом, кудрявом парне с губами, иссечёнными ветром, и взглядом, который пробирал до мурашек. Тот приходил ровно за пять минут до закрытия, а потом будто растворился в сыром осеннем воздухе. Исчез. Теперь вечерние смены тянулись невыносимо. Уилл машинально протирал стойку, переставлял сиропы, и его взгляд раз за разом возвращался к двери. Колокольчик звякал, но это были не те кудри, не та косуха, не то низкое бархатное «спасибо». Уилл ловил себя на том, что его сердце делает нелепый скачок при каждом новом клиенте, а затем медленно, болезненно опускается на дно. Он тяжело вздыхал, опершись локтями о чистую уже поверхность, и прокручивал в длинных пальцах графитовый карандаш — тот самый, что лежал у него на полке для эскизов. Он хотел его снова увидеть. Не просто хотел — соскучился по этому странному, захватывающему напряжению, по ощущению, будто на него направлен мощный прожектор, в свете которого он одновременно и таял, и оживал. Без этой дозы адреналина вечер казался пресным, как вода после крепкого эспрессо. «Он просто флиртовал. Просто играл. Ты влип, как идиот», — шептал внутренний голос, но надежда, упрямая и глупая, теплилась где-то под рёбрами. И тогда дверь распахнулась. Не со звоном, а с резким порывом, впустившим с улицы волну холода и запах дождя. И он был там. Не в косухе, а в длинном, тёмном, промокшем по плечам пальто, с волосами, в которые, казалось, вцепился весь ветер города. Уилл выпрямился так резко, что карандаш выскользнул из его пальцев и с тихим стуком покатился по полу. Он даже не потянулся его поднять. Он просто смотрел, завороженный, как мужчина, не спеша, стряхивает капли с рукавов и направляется к стойке. В его глазах не было и тени извинения за двухдневное отсутствие. Только горячее, прямое любопытство и знакомый, дразнящий огонёк. — Я начал думать, что вы нашли кофе получше, — вырвалось у Уилла прежде, чем он успел это обдумать. Голос звучал немного хрипло от долгого молчания. — Невозможно, — парировал Борис, положив ладони на стойку. Его пальцы были холодными, и Уилл видел, как они оставляют на глянцевом дереве мокрые отпечатки. — Я искал не кофе. Я искал то же, что и в прошлый раз. — Эспрессо? — наивно уточнил Уилл, чувствуя, как жар уже ползёт по его шее. — Нет. То чувство, что кто-то видит тебя насквозь и при этом… не отводит глаз. — Борис наклонился ближе. Между ними оставалось всего полметра. — Я заболел, представь. Глупая простуда. Два дня в аду без твоего кофе. И без твоей улыбки. Это была пытка. Он говорил это так прямо, так беззастенчиво, что у Уилла перехватило дыхание. — Я… я мог бы приготовить вам что-нибудь согревающее. Не только эспрессо, — прошептал он, отчаянно пытаясь вернуться в роль профессионального баристы. — Уже согрел, — тихо сказал Борис, и его взгляд скользнул по лицу Уилла, по его губам, к скрытому под свитером горлу. — Просто появившись. Итак, Уилл. Что ты предлагаешь выпить человеку, который выздоровел только для того, чтобы снова увидеть тебя? — Может, тогда попробуете чай? — неловко выдавил Уилл, снова почувствовав себя на зыбкой почве между профессиональной заботой и чем-то личным. — Он согревает. А если с облепихой, то… вообще иммунитет улучшает. Борис приподнял бровь, уголок его рта дрогнул в сдерживаемой улыбке. — Облепиху? Звучит… целебно. И немного отчаянно. Как будто ты пытаешься вылечить меня от меня самого. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Давай. Я в твоих руках. В прямом и переносном смысле. Уилл кивнул и отвернулся к чайному уголку, стараясь сосредоточиться на простых движениях: бумажный стакан, ложка янтарного варенья с целыми ягодами, кипяток. Его пальцы всё делали правильно, но внутри всё металась одна мысль. Он не выдержал и спросил, не оборачиваясь: — Вы… совсем выздоровели? То есть, всё в порядке? Голова не кружится, горло не болит? За его спиной раздался тихий, бархатный смешок. — О, я сейчас чувствую себя прекрасно. Лихорадка сменилась на другую — куда более приятную. — Борис говорил медленно, растягивая слова. — А ты всегда так заботишься о незнакомцах, Уилл? Или я какой-то особенный? Уилл почувствовал, как по его спине пробежал горячий румянец, и отчаянно надеялся, что свитер его скроет. Он буркнул что-то невнятное про «просто вежливость» и, наконец, поставил перед Борисом стакан, где поднимался золотисто-оранжевый пар с терпким, кисло-сладким запахом. В этот момент его взгляд упал на пол. Рядом с ножкой стойки всё ещё лежал его графитовый карандаш. Но прежде чем он успел наклониться, Борис был уже быстрее. Он ловко поднял его, покрутил в своих длинных пальцах, изучая. — Твой? — спросил он просто. — Да, для набросков, — кивнул Уилл. Борис не стал его возвращать. Вместо этого он потянулся к стопке бумажных салфеток на стойке, положил одну перед собой и что-то быстро, решительно начертал на ней. Карандаш скрипел по шершавой поверхности. Закончив, он подтолкнул салфетку через стойку к Уиллу. На ней чётким, немного угловатым почерком был выведен номер телефона. И под ним одна фраза: «Если вдруг захочешь узнать, как моё здоровье. Вновь. Или просто так.» Борис поднял на него взгляд. Всё игривое кокетство исчезло, сменившись внезапной, почти болезненной серьёзностью. — Я не пропаду на два дня снова. Обещаю. Но теперь решение — за тобой. Он сделал глоток чая, и его лицо на мгновение смягчилось от удивления. — Облепиха… неожиданно хорошо. Как солнечный свет в чашке. Затем он взял стаканчик с собой, крепко сжав его в руке, поднялся, оставив на стойке лишь ту самую, теперь уже священную салфетку. На пороге он обернулся, и в его глазах снова мелькнула знакомая хищная искорка. — А карандаш я, пожалуй, оставлю себе. На память. До свидания, Уилл. И снова дверь закрылась за ним. Уилл стоял, глядя на номер, обведённый на салфетке тонкой, графитовой рамкой, и на пустое место, где только что стоял стаканчик. Тот факт, что Борис забрал его с собой, казался маленьким, но важным знаком. Знаком того, что подаренное им тепло — приняли. Его сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди и догнать того, кто только что ушёл. Он медленно, осторожно сложил салфетку вчетверо и спрятал в самый надёжный карман своих джинсов. *** На следующее утро Уилл проснулся с тупой, сладкой тяжестью под рёбрами. У него не было смены, и весь мир за окном казался размытым, ненужным фоном. Он почти весь день провёл в кровати, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё пахла кофе и сном, и украдкой посматривал на джинсы, небрежно брошенные на стул. В правом заднем кармане, оттопыривая ткань едва заметным квадратиком, лежала та салфетка. Он мог бы просто вытащить её. Просто посмотреть. Но это казалось каким-то окончательным, почти ритуальным действием. Словно вынув её, он сделает шаг в точку невозврата. А он был мастером по откладыванию таких шагов. К полудню он встал, сделал себе кофе, который показался пресным и безликим без звенящей тишины кофейни и чужого тяжёлого взгляда на себе. К трём он уже нервно ходил по комнате, поправляя краски на столе, перекладывая книги с места на место. К шести вечера напряжение достигло пика. Он снова стоял перед стулом с джинсами, кусая губу. «Это просто вежливость. Он же сам дал номер. Это просто вопрос. Просто уточнение», — убеждал он себя, вытаскивая наконец заветный, уже слегка помятый бумажный квадрат. Салфетка была мягкой на ощупь, и цифры на ней чуть расплылись от влаги его ладоней в тот вчерашний вечер. Он набрал сообщение, стирал, набирал заново, мучительно подбирая тон между лёгким, беззаботным и не слишком навязчивым. В итоге осталась одна простая, невинная строка. Правда. Он нажал «отправить» ровно в 06:07 PM. «Я так и не знаю, как тебя зовут». Сообщение ушло, превратившись в один серый кружок «доставлено». Уилл швырнул телефон на кровать, как будто он вдруг стал раскалённым, и схватился за голову. «Идиот. Это звучало так отчаянно. Так глупо. Он сейчас подумает, что ты…» Мысль оборвалась. Телефон завибрировал на одеяле, издав короткий, сухой щелчок уведомления. Уилл замер. Сердце ушло в пятки, а потом ударило с такой силой, что звон отозвался в висках. Он медленно потянулся к экрану. Не прошло и минуты. На экране горел ответ. «Это Борис. А ты, кажется, наконец решился. Ждал весь день». Уилл выдохнул — смесь облегчения и нового приступа нервозности. Он уже собирался что-то набрать в ответ, как пришло второе сообщение. «Ждать в четырёх стенах — не в моём стиле. Я в кофейне. У тебя на работе. Пью чай с облепихой и смотрю на пустую стойку. Скучаю по своему знатоку кофе». Третье сообщение пришло почти сразу, будто Борис видел, как Уилл читает. «Если у тебя нет других планов… Может, исправишь эту пустоту? В качестве эксперта по моему здоровью. Я куплю тебе кофе, который ты сам же и можешь приготовить. Цинично, согласен. Зато честно». Уилл вскочил с кровати. Он подбежал к окну, хотя работа была не видна из его квартиры. Но теперь он знал, что Борис там. Сидит за одним из столиков у окна, смотрит на телефон и на дверь. Ждёт. И эта мысль была уже не пугающей, а ослепительно-волнующей. Он не стал отвечать текстом. Его пальцы сами потянулись к джинсам на стуле. Он натянул их, нашёл в кармане салфетку, на секунду прижал её к губам — жест совершенно безумный и искренний — и сунул обратно, в надёжный карман. Ответ будет дан лично. Уилл на ходу натянул первый попавшийся свитер, даже не взглянув в зеркало, схватил ключи и выскочил из квартиры, едва защёлкнув дверь. Он почти бежал по осенним улицам, и ветер тут же растрепал его аккуратно убранные с утра волосы, выбив несколько прядей на лоб и виски. Он не чувствовал холода, только жар нетерпения под кожей. Когда он, слегка запыхавшись, распахнул дверь кофейни, колокольчик звякнул особенно громко. И там, за столиком у окна, сидел Борис. В том же длинном пальто, с кружкой в руках. Тот не удивился. Он просто увидел его — растрёпанного, с разгоревшимися щеками, в слишком большом свитере — и его лицо озарилось медленной, победной, невероятно нежной улыбкой. Он отставил чашку и поднялся. — Времени на раздумья у тебя не было, я вижу, — сказал Борис, его голос звучал низко и тепло, заглушая тихую музыку в кофейне. Он сделал шаг навстречу, не давая Уиллу опомниться или что-то сказать. — И это мне нравится. Но чай уже остыл. А я, как выздоравливающий, нуждаюсь в правильном ужине. Он уже был рядом, и Уилл чувствовал исходящее от него тепло и запах дождя, кожи и чего-то пряного. — Я… я не… — Ты ничего не должен, — мягко прервал его Борис. Его взгляд скользнул по растрёпанным волосам Уилла, по его растерянным глазам. — Кроме как сказать «да». Я веду тебя ужинать. Прямо сейчас. Пока ты не передумал и не убежал обратно в свою берлогу художника. Он не ждал вербального согласия. Он просто протянул руку — не жест для рукопожатия, а открытую ладонь, повёрнутую вверх, в немом, но не терпящем отказа вопросе. Приглашение и приказ в одном жесте. И Уилл, всё ещё дыша неровно от бега и волнения, инстинктивно вложил свою ладонь в его. Пальцы Бориса немедленно, но без спешки, сомкнулись вокруг его руки — не сжимая кисть, а именно обвивая его пальцы и часть ладони, как бы сплетая их вместе. Хват был твёрдым, тёплым и невероятно конкретным. В этом прикосновении не было ничего случайного. — Борис, — сказал парень, как бы пробуя имя на вкус, пока тот тянул его к выходу, к вечернему городу. — Уилл, — отозвался тот, обернувшись на пороге. Его глаза блестели в свете вывески. — Наконец-то формальности соблюдены. А теперь — голод, еда и долгий разговор. Без стоек между нами. И он повёл его по улице, не отпуская руки, а Уилл, с головой, полной хаоса, и сердцем, бьющимся в такт их шагам, понял, что его план «просто узнать имя» провалился с самым приятным, головокружительным треском. Он повёл его не вдоль улицы к пешеходному центру, а к обочине, где к тротуару, будто крупная тёмная кошка, прижалась низкая, старая, но ухоженная иномарка. Цвета выгоревшего чёрного, с матовыми пятнами на краске. Она идеально подходила Борису — неброская, но с характером. — Твоя? — спросил Уилл, остановившись. — Пока что да, — усмехнулся Борис, выпуская наконец его руку, чтобы достать ключи. — Она меня терпит. Он нажал на брелок, и фары мигнули, а замки щёлкнули. Затем он сделал шаг в сторону пассажирской двери и открыл её. Дверь издала лёгкий, характерный скрип. Борис отступил на полшага, сделав сдержанный, но чёткий жест рукой. — Твой экипаж, милости просим, — сказал он, и в его тоне снова зазвучала та самая, дразнящая уверенность. Уилл замер. Он вдруг осознал, что садится в машину к человеку, чью фамилию не знает, адрес работы — тоже, и чей номер телефона сутки назад был всего лишь цифрами на салфетке. Внутри всё сжалось от приступа иррациональной, животной осторожности, которую он хорошо знал. Но когда он посмотрел на Бориса, стоявшего рядом и наблюдавшего за ним с тем же терпеливым, горячим интересом, страх отступил, сменившись другим, более острым чувством — любопытством и доверием, которое не просило логических обоснований. Он кивнул, больше самому себе, и слегка согнувшись, протиснулся на пассажирское сиденье. Кожа сиденья была прохладной и потёртой, а в салоне пахло старыми книгами, кожей и кофе. Он был смущён до кончиков ушей, и ему было дико благодарно за полумрак салона. Борис мягко притворил за ним дверь, и звук щелчка замка прозвучал как-то по-особенному окончательно. Через мгновение Борис устроился за рулём, и машина ожила с низким, здоровым рёвом. — Пристегнись, — мягко сказал Борис, уже пристёгиваясь сам. — Для безопасности. И для моего спокойствия. Пока Уилл искал ремень, машина плавно тронулась с места, погружая их в уютную, интимную капсулу движущегося пространства, где за окном поплыли огни вечернего города, а внутри стало тихо-тихо, и было слышно только их дыхание. Сначала они ехали в тишине, нарушаемой только мягким гулом двигателя и шуршанием шин по мокрому асфальту. Это молчание не было неловким — оно было насыщенным, густым, как только что заваренный эспрессо. Уилл смотрел в окно на мелькающие огни, чувствуя, как его сердцебиение наконец замедляется до нормального ритма в такт работе подвески. Борис одной рукой уверенно вёл машину, другой поправлял пепельницу. И тогда, на каком-то светофоре, когда машина плавно остановилась, они повернулись друг к другу почти одновременно. — Ты часто так… — начал Уилл. — Тебе нравится итальянская… — в тот же миг начал Борис. Они замолчали, уставившись друг на друга с широко раскрытыми глазами. А потом — это случилось само собой — оба рассмеялись. Не смущённо, не тихо, а громко и искренне. Смех Бориса был низким, грудным, почти раскатистым. Смех Уилла — более тихим, сбивчивым, но таким же настоящим. Он закрыл лицо ладонью, но плечи продолжали вздрагивать. — Извини, — выдохнул Борис, всё ещё улыбаясь, когда зажёгся зелёный, и машина тронулась. — Мой вопрос был идиотским. Ты хотел спросить? — Нет, я просто… — Уилл отмахивался, давя очередную порцию смеха. Его щёки горели, но теперь уже от веселья. — «Итальянская» что? — Еда, — закончил Борис, бросая на него быстрый, сияющий взгляд. — Я везу тебя в одно место. Маленькое, семейное. Там макароны делают вручную, а про песто говорят шёпотом, как про государственную тайну. Если, конечно, ты не против. — Против? — Уилл покачал головой, и на его лице застыла блаженная, немного ошарашенная улыбка. Он собрался с духом. — Я… я как раз хотел спросить, часто ли ты так вот запросто увозишь незнакомых людей. Борис задумался на секунду, свернул с главной дороги в узкий переулок, освещённый старинными фонарями. — Честно? — спросил он, и в его голосе не было привычной игры. — Лучше честно, — вырвалось у Уилла, и он сам немного испугался этой прямоты. Но отступать было поздно. — Никогда, — так же просто сказал Борис. Его голос потерял все следы насмешки, став тихим и серьёзным. — Никогда так не делал. Но для тебя, кажется, я открываю целый сборник новых глупостей. Начиная с облепихового чая. Он снова посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то настолько прямое и обнажённое, что Уилл почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Смех угас, оставив после себя тёплую, звонкую тишину, в которой слова «для тебя» звучали громче любого признания. Они ехали недолго. Машина свернула и остановилась у невзрачного, но уютного фасада с вывеской «Da Luigi». Окна светились золотистым светом, за которыми показывались столики с клетчатыми скатертями. Борис выключил двигатель, но не двинулся сразу. — Подожди секунду, — сказал он мягко и вышел, обойдя капот. Уилл, оставшись в салоне, наблюдал через стекло, как Борис подходит к его двери. Это было настолько старомодно, настолько… из другого времени, что Уилл на миг остолбенел. Дверь открылась, впустив струю прохладного воздуха. — Выходи, — сказал Борис, и его голос звучал не как приказ, а как приглашение в другой, более галантный мир. Но он не просто ждал. Он протянул руку, ладонью вверх, ожидая. Уилл, словно во сне, взял её. И снова, как и тогда у кофейни, но теперь уже без спешки и паники, пальцы Бориса мягко, но точно сплелись с его пальцами. Это было не просто «взял за руку» — это был жест соединения, доверия, намеренной близости. Уилл был от этого в шоке. Внутри всё перевернулось. Он чувствовал, как жар от прикосновения бежит по его руке прямо к сердцу. Он был смущён до глубины души — кто так делает в двадцать первом веке? Но сквозь смущение пробивалось другое чувство, ясное и безошибочное: тепло. Не физическое, а то, что разливается где-то под грудью, снимая привычное, ледяное напряжение. Оно было таким плотным, таким настоящим, что Уилл на мгновение забыл, как дышать. Он давно такого не чувствовал. Совсем. Его последние и единственные отношения были в школе, с Майком. И даже тогда, в самые лучшие моменты, не было этой… галантности. Не было этого ощущения, что тебя не просто хотят, а берегут, что каждое движение — это осознанный выбор. Всё с Майком было спонтанным, потаённым, полным невысказанных страхов и недосказанностей. И закончилось всё такой болью, что Уилл наглухо замуровал эту часть себя, решив, что такие вещи — не для него. Что он обречён на тихое, безопасное одиночество. А теперь вот этот черноволосый, кудрявый хаос по имени Борис ворвался в его жизнь и за несколько встреч разбил в щепки все эти установки одним лишь тем, как держал его за руку. Пара дней. Пара взглядов. Одна салфетка с номером. И вот — эта рука в его руке, твёрдая и настоящая, спутывающая все внутренние провода. — Что-то не так? — тихо спросил Борис, не отпуская его пальцы, внимательно вглядываясь в его лицо. — Всё… всё в порядке, — с трудом выдавил Уилл, и его голос звучал хрипло. — Просто… непривычно. — Привыкнешь, — пообещал Борис, и в его глазах мелькнула тень той самой невыносимой нежности, от которой у Уилла свело живот. — Пойдём. Я умираю с голоду. И, кажется, тебе нужна порция углеводов для мужества. И он повёл его к двери ресторана, не разжимая пальцев. Уилл шёл за ним, чувствуя, как по его спине то пробегают мурашки, то разливается то самое сбивающее с толку тепло. Он не знал, куда это ведёт. Но впервые за долгие годы ему было страшно интересно это выяснить. Вечер оказался… идеальным. Не в смысле какой-то показной красоты, а в том, как всё текло само собой. Тишина в машине сменилась лёгким, почти непрерывным разговором за столом в углу. Борис заказал бутылку красного вина, но когда официант принёс два бокала, он отодвинул один из них и попросил вместо этого минеральную воду с газом. — Ты не пьёшь? — удивился Уилл. Борис покачал головой, наливая Уиллу вина. — Я за рулём. А ты — моя драгоценность. Рисковать нельзя даже бокалом, — сказал он это так просто и серьёзно, что у Уилла снова ёкнуло внутри. Этот человек, казалось, живущий на грани, оказывался чертовски ответственен в неожиданных вещах. Они не говорили ни о чём важном и в то же время — обо всём. Борис рассказывал абсурдные истории о своих скитаниях (о том, как в Венеции его приняли за уличного музыканта и засыпали монетами, пока он просто ждал друга), а Уилл, поощрённый вниманием и парой глотков бархатистого вина, рассказывал о смешных казусах в университете: о профессоре, который мог отличить ультрамарин «по запаху», и о своей собственной катастрофе с перламутровой краской, покрывшей липкой плёнкой не только холст, но и половину мастерской. Он всё ещё краснел, когда Борис пристально смотрел на него, но теперь это был смущённый румянец, смешанный с удовольствием. Он даже засмеялся — по-настоящему, громко и не прикрывая рта рукой, — когда Борис описал свою попытку приготовить пасту аль денте, закончившуюся визитом соседей с огнетушителем. Борис слушал его, подпирая голову рукой, и его взгляд говорил яснее слов: для него в этой комнате не существовало никого, кроме Уилла. А Уилл ловил себя на том, что тянется за последним кусочком хлеба из корзинки, и их пальцы снова встречаются — уже не как случайность, а как молчаливое продолжение диалога, лёгкое прикосновение, которое длилось на секунду дольше необходимого. Он чувствовал себя… лёгким и настоящим. Как будто с него сняли тяжёлый, невидимый панцирь, который он носил годами, даже не замечая его веса. Когда тарелки опустели, а в бокале Уилла осталась лишь капля вина, Борис, не спрашивая, кивнул официанту. Уилл начал было что-то мямлить о своей части счёта, но Борис лишь покачал головой, и в его глазах вспыхнула та самая, хитрая искорка. — Ты заплатишь в следующий раз. Когда будешь на все сто уверен, что я не сбегу, пока ты в уборной, — сказал он. — Считай это авансом. На будущее, которое, я очень на то надеюсь, у нас будет. Уилл хотел было возразить, но слова застряли в горле. Вместо протеста он просто кивнул, поймав себя на мысли, что уже жаждет этого «будущего». Они вышли на улицу, и холодный воздух снова обжёг щёки, но внутри у Уилла продолжал гореть тот самый, сбивающий с толку внутренний огонь. Борис снова взял его за руку — уже как само собой разумеющееся, — и на этот раз Уилл не замёрз от шока, а лишь сильнее сплел свои пальцы с его пальцами, отвечая на тёплое, уверенное пожатие. — Домой? — спросил Борис у машины, и в его голосе не было ни намёка на то, что вечер окончен. Был лишь вопрос о направлении. Уилл просто кивнул, глотая внезапный комок волнения в горле. *** Дорога назад казалась короче. В салоне пахло теперь ещё и едой — тёплым хлебом и травами, зацепившимися за одежду. Борис включил тихую музыку, какую-то меланхоличную гитарную мелодию, и Уилл смотрел в окно на проплывающие огни, чувствуя приятную истому после ужина и вина. — Куда держим путь? — спросил Борис на одном из светофоров, и в его голосе не было ничего, кроме практичного интереса. — Я могу отвезти тебя куда угодно. К университету, к метро… Он давал ему выбор. Лёгкий путь отступления. Уилл обернулся к нему. В полумраке салона профиль Бориса был чётким, как гравюра. «Драгоценность», — вспомнилось ему. — Я живу недалеко от кампуса, — сказал он тихо. — На Парковой, 16. Это старый кирпичный дом, с зелёной дверью. Он произнёс адрес так, будто выдавал государственную тайну. И в каком-то смысле, так оно и было. Это было приглашение в его личное пространство, куда он почти никого не пускал. Борис просто кивнул, как будто получил самый обычный маршрут, и повернул руль. Когда машина остановилась у того самого дома с облупившейся зелёной дверью, тишина снова сгустилась, но теперь она была другой — густой, тёплой, полной невысказанных вопросов. Борис выключил двигатель и повернулся к нему. Уличный фонарь выхватывал из темноты его лицо, его внимательный, изучающий взгляд. — Спасибо, — сказал Уилл, и его голос прозвучал хрипловато. — За… за всё. Это был чудесный вечер. — Это только начало, — мягко поправил Борис. Он не делал движений, чтобы выйти. Он ждал. И Уилл понял, что момент выбора наступил. Вежливость велит сказать «до свидания» и выйти из машины. Страх шептал то же самое. Но под грудью бушевало что-то другое — горячее, настойчивое, живое. Он посмотрел на свои руки, сжатые на коленях, потом поднял глаза на Бориса. На его губы. На его руки, лежащие на руле. Сильные, с тонкими пальцами. Он сделал глубокий вдох, как перед прыжком с высоты. — Не хочешь… — он сглотнул, чувствуя, как горло пересыхает. — Не хочешь зайти? На чай. Или… кофе. Он у меня тоже есть. Наверное, не такой хороший, как в кофейне, но… Он не закончил. Он просто сидел и смотрел, и в его огромных, тёмных глазах читалось всё: и паническое «что я творю», и робкая надежда, и вызов самому себе. Борис замер. Потом медленно, очень медленно, на его лице расплылась та самая улыбка. Не хищная, не насмешливая, а глубокая, понимающая, полная такого тёплого торжества, что Уиллу снова стало жарко. — Чай, — тихо сказал Борис, как будто пробуя это слово. — Да. Чай звучит… идеально. Он выключил фары, вытащил ключи из замка зажигания. Движения его были плавными, уверенными. Он вышел, обошёл машину и, как и тогда у ресторана, открыл дверь для Уилла. И снова протянул руку. На этот раз Уилл взял её без тени сомнения. Его пальцы вцепились в пальцы Бориса, цепко, почти отчаянно, будто он боялся, что тот передумает. Они подошли к зелёной двери. Уилл дрожащей рукой нащупал в кармане ключи. Металл звякнул в тишине подъезда. Дверь открылась с глухим скрипом, впуская их в темноту прихожей и запах старого дерева, краски и его собственного, знакомого пространства. Уилл шагнул внутрь первым, потянув за собой Бориса. И как только дверь его квартиры захлопнулась за их спинами с мягким, но безвозвратным щелчком замка, в Уилле что-то переключилось. Тишина. Полумрак, нарушаемый только светом уличного фонаря из окна. И тиканье часов в соседней комнате. Борис даже не успел сделать шаг, чтобы снять обувь, не успел что-то сказать. Руки Уилла, которые секунду назад были нежными и робкими, стремительно упёрлись ему в грудь, с силой прижимая его спиной к деревянной поверхности двери. Движение было резким, точным, лишённым всякой неуверенности. Борис ахнул от неожиданности, его глаза в темноте широко раскрылись от шока. Он не сопротивлялся, просто замер, пытаясь перезагрузить сознание. Где тот застенчивый, краснеющий мальчик? Уилл придвинулся так близко, что Борис почувствовал его прерывистое, горячее дыхание на своей коже. И тогда Уилл наклонился, почти приникнув губами к его губам, и прошептал — тихо, низко, с хрипотцой, в которой не осталось ни капли прежней робости: — Да… или нет? Это был не вопрос. Это был ультиматум. Последняя черта. Мозг Бориса, обычно такой быстрый, на секунду завис, поражённый этой внезапной трансформацией. Он выдавил из себя лишь тихий, сбитый с толку выдох, больше похожий на стон: — Да… Это было всё, что нужно было Уиллу услышать. Он сорвался. Поднявшись на носочки, он избавился от последней разницы в их росте. Обхватив руками лицо Бориса, чтобы контролировать каждый миллиметр этого расстояния, он врезался губами в его губы. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было завоевание. Горячо, властно, отчаянно. В нём был весь накопившийся за вечер, за дни ожидания, за годы сдержанности голод и ярость, и та самая, тщательно скрываемая сила, которую Борис лишь смутно угадывал. И Борис… Борис ответил. Его шок растворился в волне ослепительного, животного понимания. Его руки, которые повисли в нерешительности, впились в бёдра Уилла, прижимая его ещё ближе, отвечая на поцелуй с той же яростной, жадной силой. В этом не было больше игры в кошки-мышки. Была только дверь в спину, темнота, спутанное дыхание и два человека, наконец-то сорвавших с себя все маски. Уилл действовал быстро, уверенно, словно ждал этого момента всю жизнь. Да, после Майка не было отношений. Но были мимолётные, одноразовые попытки заглушить одиночество — неловкие, поспешные, в духоте чужих квартир. Они оставляли после себя только пустоту и чувство, что с ним что-то не так. А тут — Борис. Такой красивый. Такой галантный. Такой невыносимо горячий. И Уилл понял — хватит ждать. Пора брать то, что хочешь. Самому. Его пальцы, ловкие от работы с питчером и кистями, молниеносно расстегнули пуговицы на пальто Бориса и стянули его с широких плеч. Ткань с шуршанием упала на пол. — Не теряешь времени, — выдохнул Борис, но в его глазах вспыхнуло не одобрение, а азарт. — Думал, я буду медлить? — парировал Уилл, его голос звучал низко и дерзко, пока Борис, не отрывая от него взгляда, снимал с него куртку, задевая пальцами его шею и заставляя вздрогнуть. Они сбросили обувь в одной стремительной, некоординированной суматохе — кто-то наступил кому-то на носок, ботинок отлетел под стул. Уилл, не выпуская его руки, потянул за собой вглубь квартиры, в сторону спальни, едва освещённой светом из гостиной. — Ты здесь главный? — глухо спросил Борис, позволяя себя вести, его взгляд скользил по знакомым теперь очертаниям комнаты, по холстам, прислонённым к стене. — Пока что — да, — бросил Уилл через плечо, и в его тоне звенел вызов. Ему нравился этот темп, эта внезапная власть. Он подошёл к кровати, и, не отпуская взгляда Бориса, схватил за край своего пресловутого, слишком большого свитера и одним резким движением стянул его через голову. Волосы встали дыбом от статического электричества. Он швырнул свитер в угол. Затем, не давая опомниться, Уилл толкнул Бориса в центр кровати. Тот отдался толчку, упав на спину с лёгким, удивлённым «оох», но глаза его горели. — Нравится командовать? — пробормотал Борис, уже поднимаясь на локти, когда Уилл забрался сверху, оседлав его бёдра. — Люблю, когда всё идёт по моему плану, — почти прошипел Уилл, наклоняясь, чтобы снова поймать его губы, но… Но Борису такой расклад перестал нравиться. В его глазах мелькнула та самая, хищная, терпеливая искра, что была в кофейне. В одно мгновение его расслабленное тело напряглось, как пружина. Его руки обхватили Уилла за бёдра, не чтобы притянуть, а чтобы зафиксировать. Мышцы на его руках вздулись от усилия. — Твой план, — тихо, но чётко сказал Борис, — имел один изъян. И сильным, плавным, невероятно контролируемым движением он перевернул их, поменяв их местами так быстро, что у Уилла в глазах потемнело от резкой смены положения. Теперь уже Борис был сверху, прижимая Уилла к матрасу весом своего тела, одной рукой всё ещё фиксируя его бедро, а другой опираясь рядом с его головой. — Ты не учёл, — продолжил Борис, его дыхание было горячим на губах Уилла, — что я обожаю вносить коррективы. Особенно в такие… многообещающие проекты. Уилл под ним вздохнул — не от страха, а от захлестнувшей волны чистого, животного возбуждения. Игра была далеко не окончена. Она только начиналась по-настоящему. Борис смотрел на него так тепло, так внимательно, будто впервые видел. Весь его хищный азарт сменился на мгновение этой пронзительной, почти болезненной нежностью. Он медленно опустил голову и оставил мягкий, чуть влажный поцелуй на его щеке, в самом центре, где кожа была особенно горячей. Потом его губы начали медленное, трепетное путешествие вниз. По линии скулы, к уголку дрожащих губ, которого он намеренно избегал. По напряжённой линии челюсти, где бился пульс. К мягкой, уязвимой впадине под ухом, где дыхание Уилла сбилось на высокую, прерывистую ноту. Каждое прикосновение было безумно медленным и безумно точным, словно Борис читал по его коже секретную карту откликов. И Уилла разрывало на части от этого контраста. От яростной, дерзкой силы, с которой он сам начал всё это, и этой обжигающей, почти робкой нежности, которая растекалась по его телу, как горячий сироп, парализуя и пробуждая одновременно. Он впился пальцами в простыню, его тело выгнулось в немом вопросе, мольбе и требовании, которое он ещё не мог выговорить. Его губы уже скользили по тонкой, чувствительной коже шеи, когда Уилл услышал тот хриплый шёпот. Голос Бориса раздался где-то в районе его ключицы, вибрируя прямо в костях. — Хочу дать тебе почувствовать... — начал Борис, и его слова были горячим дыханием на влажной от поцелуев коже. — Быстро перепихнуться мы всегда успеем. Но первый раз... Он не закончил. Вместо этого его руки — большие, с шершавыми костяшками пальцев — скользнули под край простой хлопковой футболки Уилла. Прикосновение было жгучим на контрасте с прохладной тканью. Борис приподнялся, встретившись с ним взглядом, и в его тёмных глазах плясали огоньки от уличного фонаря и что-то бесконечно более глубокое. — ...должен тебе запомниться, — договорил он уже тише, почти губами, не отрывая взгляда. И затем, не сводя глаз с Уилла, он медленно, почти ритуально, стал стягивать футболку вверх. Ткань шуршала, обнажая сначала плоский живот, затем рёбра, очерченные тенью, центр груди. Уилл инстинктивно приподнял спину, помогая, и футболка соскользнула с него, была отброшена в темноту комнаты. На секунду воцарилась тишина. Борис смотрел. Смотрел на него, освещённого полоской света из окна, на его бледную кожу, на то, как она покрылась мурашками от холода и волнения. Его взгляд был настолько физическим, настолько внимательным, что Уиллу показалось, будто его касаются в тысячу раз сильнее. — Боже, ты такой красивый, — выдохнул Борис, и в его голосе не было привычной наигранности. Была только сбитая с толку искренность, почти благоговение. Его глаза, тёмные и неотрывные, скользили по обнажённому телу под ним, будто пытаясь запечатлеть каждый сантиметр. Этот взгляд заставил Уилла почувствовать себя обнажённым до мозга костей. Но не в плохом смысле. Это было как сдирание старых, грубых слоёв, под которыми открывалось что-то настоящее, хрупкое и желанное. И только после этой тихой паузы Борис снова склонился к нему. Но теперь его движения были другими. Не было больше игривого щекотания кудрями. Была цель. Его пухлые, влажные губы прикоснулись не к животу, а сразу к чувствительному внутреннему сгибу его бедра, так близко к цели, что Уилл вздрогнул всем телом. Борис не торопился. Он целовал, покусывал, водил языком по этой нежной коже, заставляя Уилла выгибаться и хрипло стонать, его пальцы впивались в простыни. Он дышал на него горячим воздухом, медленно, мучительно медленно приближаясь к самому центру его возбуждения, всё ещё скрытому тканью боксеров. — Пожалуйста… — вырвалось у Уилла, мольба, которую он ненавидел в себе, но не мог сдержать. — Пожалуйста, что? — прошептал Борис, его губы уже скользили по натянутой ткани прямо над головкой. — Борис… просто… не мучай… пожалуйста… Борис издал низкий, довольный звук. Он зацепился пальцами за пояс боксеров и стянул их одним плавным движением. И наконец-то прикоснулся губами к обнажённой коже. Не сразу взял в рот. Сначала поцеловал, нежно, как что-то драгоценное. Потом провёл широким, плоским языком снизу доверху. Уилл простонал. Это было началом конца его разума. Борис взял его в рот глубоко, влажно, с абсолютной, шокирующей уверенностью. Он не делал резких движений. Он исследовал, находил ритм, который сводил Уилла с ума — то медленный и сосредоточенный, то быстрый и ненасытный, то снова замирающий, чтобы языком поиграть с самой чувствительной точкой. Его руки придерживали бёдра Уилла, не давая ему слишком сильно двигаться, но и не сковывая полностью — просто контролируя, направляя. Уилл ахуел. В прямом смысле. Его мир сжался до этой точки невыносимого удовольствия, до горячего рта, до звуков, которые он сам издавал — хриплых, диких, совершенно незнакомых. Он чувствовал, как нарастает давление где-то глубоко в животе, волнами, каждая из которых сильнее предыдущей. Он пытался предупредить, но смог только выдохнуть прерывистое: «Я… я…» Борис понял. Он не отстранился. Наоборот, его взгляд, полный тёмного огня, встретился с его взглядом. Он углубился, принял его ещё полнее, и одной рукой крепко обхватил его у основания, создавая идеальное, сокрушительное давление. И Уилла накрыло. Оргазм был таким интенсивным, что у него потемнело в глазах. Это было не просто семяизвержение. Это было изгнание — всего страха, всего одиночества, всей боли прошлого, выброшенных наружу судорожными толчками, которые, казалось, никогда не закончатся. Он кричал в подушку, его тело билось в конвульсиях, полностью отданных на милость другого человека. Когда последние судороги удовольствия отступили, оставив Уилла разбитым и пустым, Борис медленно отпустил его. Он поднялся, смотря на него тёмным, неотрывным взглядом, в котором читалось не насыщение, а голод нового рода. — Это было только приветствие, — хрипло сказал он. — Мы даже не начали по-настоящему. Он потянулся к своим джинсам, сброшенным на пол у кровати в той самой неловкой суматохе. Он порылся в заднем кармане и достал оттуда маленький, сплющенный тюбик лубриканта и квадратную упаковку презерватива. Выглядело это так, будто они всегда были наготове, ждали своего часа. — Планировщик, — усмехнулся Уилл слабым, срывающимся голосом. — Оптимист, — поправил Борис, возвращаясь к кровати, его взгляд был тёплым и полным обещания. — И я хочу тебя. Всё. Сейчас. Он вскрыл упаковку, но прежде чем надеть презерватив, наклонился и снова поцеловал Уилла — долго, глубоко, заставляя его чувствовать на губах свой же собственный вкус. Борис выдавил прозрачный гель на пальцы. Они были тёплыми, когда он начал готовить его — сначала нежно, потом с более уверенным нажимом, находя то самое место. Уилл вздрогнул, закусив губу. Это было странно, интимно и безумно возбуждающе — быть настолько уязвимым и видеть, как лицо Бориса сосредоточено на этом процессе, будто это самая важная задача в мире. — Дыши, — прошептал Борис, чувствуя, как его тело напрягается. — Расслабься. Я не сделаю тебе больно. Я обещаю. И он сдержал слово. Он был бесконечно терпелив. Когда наконец ввёл первый палец, это было похоже не на вторжение, а на исследование. Он двигался медленно, давая мышцам привыкнуть, целуя Уилла в плечо, в шею, шепча ему на ухо бессвязные, ободряющие слова. Потом добавил второй. Растягивал его осторожно, с такой внимательностью к каждому его вздоху, к каждой гримасе, что Уилл почувствовал, как внутри тает последний лёд страха. — Готов? — спросил Борис, его лоб был влажным от усилия сдерживаться. Уилл кивнул, не доверяя голосу. Он был готов. Он был больше, чем готов. Борис надел презерватив, нанёс смазку. И потом, встретившись с ним взглядом, вошёл. Это было не мгновенное заполнение, а медленное погружение. Сантиметр за сантиметром, неумолимо и нежно. Уилл зажмурился, вцепляясь ему в плечи, чувствуя, как его тело приспосабливается, принимает. И когда Борис был полностью внутри, они оба замерли на секунду, ловя дыхание, слившись в один комок нервов и плоти. — Боже… — выдохнул Борис, и это было молитвой. — Двигайся, — прошептал Уилл. — Пожалуйста. И Борис начал двигаться. Сначала медленно, почти робко, выверяя каждое движение. Потом, нащупав ритм, глубже, увереннее. Его толчки были не яростными, а намеренными, точными, бьющими точно в цель каждый раз. Он держал Уилла за бедро, открывая его ещё больше, наклонялся, чтобы ловить его губы, его стоны. Уилл тонул. В ощущениях, в этом человеке, в этой новой реальности, где боль и удовольствие сплелись в одно целое. Он обнимал его ногами, пытаясь притянуть ближе, глубже, чувствуя, как где-то внутри снова закипает волна, на этот раз от трения, от полноты, от невыносимой близости. — Я… я снова… — успел выдохнуть Уилл. — Да, — просто сказал Борис, ускоряясь, его дыхание стало срываться. — Со мной. Их второй пик настиг их почти одновременно. Уилл кричал, впиваясь ногтями в спину Бориса, его тело сжалось вокруг него в серии безумных спазмов. Борис, сдавленно застонав, на несколько последних, глубоких толчков вжался в него всем весом, и Уилл почувствовал, как тот пульсирует внутри презерватива, отдавая ему всю свою потерю контроля. — Боже, — прошептал он наконец, и это был не крик, а тихое, потрясённое открытие. Борис только сильнее обнял его, его губы коснулись виска. — Да, — снова сказал он. И в этом одном слове было всё. Они лежали, сплетённые, дыша в один ритм. Воздух в комнате стал густым и тёплым, пахнущим кожей, потом и чем-то новым, что было только их. Борис осторожно вынул, избавился от презерватива и снова притянул Уилла к себе, уже ничто не разделяя их кожу. Он обвил его рукой, ладонью прижал к своему животу, подбородком упёрся в его макушку. — Ничего не чувствуешь? — тихо спросил Уилл через какое-то время, голос его был хриплым и усталым. Борис рассмеялся — низко, грудным смешком, который заставил Уилла почувствовать его вибрацию всем телом. — Чувствую всё. Особенно — тебя. Ты весишь, как перышко, а заполняешь всё пространство. Это была правда. Уилл чувствовал себя одновременно невесомым и самым весомым, значимым предметом во вселенной. Он прижался лбом к ключице Бориса, слушал, как бьётся его сердце — уже ровно, но всё ещё быстро. — Я не знал, что так бывает, — признался он в полумрак, слова вышли сами, без цензуры. — Что именно? — Борис провёл рукой по его позвоночнику, от шеи до поясницы, и Уилл вздрогнул от переизбытка чувствительности. — Всё. Вот это. После. Неловкости нет. Пустоты нет. Ты… не торопишься сбежать. Борис замолчал. Его пальцы замерли на его спине, потом снова начали движение — медленное, успокаивающее. — Сбежать? — наконец сказал он, и в его голосе была лёгкая, непонимающая улыбка. — Я только что нашёл то, что искал, кажется, всю свою грешную жизнь. Какой дурак сбежал бы отсюда? Он перевернулся на бок, чтобы видеть его лицо. В полумгле его глаза казались бездонными. — Для меня это не было просто сексом, Уилл. Это было… обретением. Понимаешь? Уилл понимал. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, потому что ком в горле стал слишком большим. Вместо этого он протянул руку и коснулся его лица — провёл пальцем по скуле, по линии брови, по мягким, пухлым губам, которые только что сводили его с ума. Борис поймал его пальцы, прижал к своим губам, оставил поцелуй на костяшках. — Спи, — прошептал Борис. — Я здесь. Я никуда не денусь до утра. Обещаю. И Уилл поверил. Впервые за долгие годы он поверил обещанию. Он закрыл глаза, чувствуя, как тяжесть благополучно прожитого дня, вина, волнения и невероятного физического истощения накрывает его с головой. Последним, что он ощутил перед тем, как провалиться в глубокий, безсновидный сон, было лёгкое прикосновение губ к своему лбу. Тихий, тёплый шёпот: «Спокойной ночи, красавчик». И тогда он понял — что бы ни случилось завтра, сегодняшняя ночь навсегда останется точкой отсчёта. Местом, где всё изменилось. *** Утро пришло мягким, пыльным светом сквозь незанавешенное окно. Первым осознанием было тепло. Тяжёлое, живое, вдоль всей спины. Потом — дыхание на своей шее, ровное и глубокое. Уилл медленно открыл глаза, не двигаясь, боясь спугнуть. И офигел. Чёрные кудри рассыпались по его подушке. Ресницы, такие густые вблизи, отбрасывали тени на скулы. Борис спал, прижавшись к нему всем телом, одна рука заброшена через его талию. Он был здесь. Такой красивый, что сердце Уилла неровно качнулось в груди. И они… они действительно… Воспоминания нахлынули волной жара, заставив ёкнуть внизу живота. Уилл почувствовал лёгкую болезненность в мышцах, странную приятную пустоту внутри и… твёрдое, горячее давление у своей поясницы. Борис, даже во сне, был готов. Мысль пришла мгновенно, ясная и непререкаемая: ничто на свете не может быть лучше утреннего минета. Никакого кофе. Осторожно, чтобы не разбудить, Уилл приподнялся на локте, потом скользнул вниз по простыне. Он нырнул под одеяло, в тёплый, насыщенный их запахом полумрак. Его мир сузился до этого пространства, до солоноватого запаха кожи и сна, до члена Бориса, который уже был наполовину готов, тёплый и тяжёлый на ощупь. Уилл не стал церемониться. Он прижался губами к основанию, оставил долгий, влажный поцелуй, потом провёл кончиком языка по всей длине снизу вверх, собирая предэякулят. Вкус был концентрированным, мужским, его. Потом он взял головку в рот целиком, обволок её теплом и влагой, пососал нежно, слушая, как дыхание над одеялом сбилось. Борис зашевелился, глухо что-то пробормотал во сне. Уилл усилил давление, опустился глубже, научившись на вчерашнем расслаблять горло. Он работал губами и языком с сосредоточенностью художника, с той же страстью, с какой водил кистью. Одной рукой он ласкал яйца, другой вцепился в бедро Бориса, чувствуя, как мышцы под его пальцами напрягаются. И тогда на его голову, в его волосы, упала тяжёлая, сонная рука. Не чтобы оттолкнуть или руководить. Просто чтобы прикоснуться, утвердить реальность происходящего. Из глубины кровати вырвался первый, хриплый, полузадушенный стон. — У-Уилл… — просипел Борис, его голос был разбитым от сна и нарастающего удовольствия. Это было всё, что нужно. Уилл ускорился, создавая ритм, который заставил Бориса выгнуться дугой. Его пальцы вцепились в волосы Уилла не больно, а отчаянно, таща его ближе. Уилл принял его глубже в горло, подавив рвотный рефлекс, чувствуя, как тот пульсирует на его языке. Он мурлыкал от удовольствия, вибрация, проходящая по члену, заставила Бориса выругаться. Контроль Бориса таял с каждой секундой. Его предупреждающий рык «Я сейчас…» потонул в подушке. Уилл не отстранился. Он прижался ещё плотнее, приняв всё — каждый толчок, каждую пульсацию, горячую, горьковатую вспышку на корне своего языка. Он сглотнул, не отрываясь, пока Борис не обмяк, дрожа, под одеялом. Только тогда Уилл вылез из-под одеяла. Он высунулся, обнажённый, с опухшими губами и блестящими глазами. Протёр тыльной стороной ладони рот. Смотрел на Бориса, который лежал, закинув руку на лоб, смотря в потолок потерянным, потрясённым взглядом, грудь вздымалась. — Итак, — начал Уилл, его голос был тихим, но абсолютно ясным. — У меня есть чай. Есть кофе. И… — он сделал небольшую, почти незаметную паузу, в которой повисло целое море смыслов, — есть я. Что выбираешь? Борис медленно перевёл на него взгляд. От его растерянности, его благоговейного шока не осталось и следа. В его тёмных, теперь абсолютно ясных глазах вспыхнул новый огонь. Дикий, признательный, одержимый. Он не просто понял, что его жизнь заиграла красками. Он увидел источник всех красок мира — голого, дерзкого, прекрасного — сидящего перед ним на постели. Он потянулся к нему, не говоря ни слова. Ответ был очевиден.