Акварель на щеках Оккоцу Юты

Робость смазана на щеках его бледных мазками нежнейшей акварели — это Оккоцу Юта стесняется тебя.  Столкновение взглядами с тобой ему сродни капитуляции всех систем: то ладони, что до этого уверенно сжимали катану, вспотеют, то под рубашкой белой, намереваясь костяную клетку разбить вдребезги, заколотится сердце. А что ты про Оккоцу Юту знаешь? Окольцованный он. Белую рубашку не как знак примирения носит, а опасность свою выделяет только. Спутана чернь волос, смазанность синяков теней под глазами устрашающе трогательна. Хочется Юту отправить спать, подоткнуть одеяло, но больше всего на свете тебе хочется сыграть на струнах его невинного стеснения. Бесом лукавым подбираешься, кошкой, что лезет ластиться непременно к тому, кто котов избегает. Под боком тёплым пристраиваешься — на крыльце, под тусклым светом фонаря и рассыпанными на небосводе звёздами вы вдвоём.  Одни вдвоём наедине. Мотыльки на огонь летят, бьются глухо об стекло, а дыхание Оккоцу рядом с тобой замедляется. То вид искусства твоего любимого — доведённый до красных щёк Юта. Расползается волна смущения цветущими пятнами по шее, уши пунцовым пульсируют. Румянец бледное лицо кроет медленно, неотвратимо, словно акварель растекаясь по мокрой бумаге.  Сначала всегда скулы. Потом переносица. Уши — особенно уши — вспыхивают последними, выдавая в своей яркости всё то, что Юта пытается спрятать за вежливой тонкостью улыбки и опущенными ресницами. Куклой послушной хороший, но опасный мальчик Оккоцу, стал в твоих коварных руках. За ниточку дёрнешь — а он и поддастся ведь. Всё это время на каждую шалость твою отзывался, и всё это время ты была в заблуждении, что хозяйка положения ты одна. Так тебе казалось до понедельника, когда ударила первая майская гроза. Потух тихо фонарь под порывами ветра, закачались ветви деревьев. Затрепетал и зашумел на ветру длинный подол твоей юбки. Окропили капли дождя поспешно ткань, отяжелили, облегло платье вскоре твои бёдра ворохом мурашек. — А дождь обещали разве? — Я… Не знаю. Не смотрел прогнозы. А потом Оккоцу Юта целует тебя. Так быстро своровал дыхание твоё — успелось только прочувствовать тепло его губ, дрожь в пальцах, что сжали твоё запястье бережно. И отстраняется Юта мгновенно, будто обожённый своей же смелостью, и смотрит на тебя растерянно, с виной в глазах, размягчённой и обволакивающей, словно плёнка масла топлёного.  Преступник, вор, он забрал в этот день твоё сердце и первый поцелуй. Улыбается дураком, а глаза счастливые такие, хоть и его уши всё ещё алеют.  Гулко забилось твоё сердце и куда-то пропала девичье твоё коварство, коим третировала ты Юту, изводила все месяцы долгие. И ты понимаешь с запоздалым ударом в грудь: нити, но не кукловода, а красные, были в его руках. С самого начала он волокна эти перекручивал, перебирал и плёл крепость их между вами.  Но деликатностью не обделённый, он делал всё так бережно, что ты не заметила. Не заметила подступов его к тебе вдумчивых, действий таких бережно в твой быт вплетённых, что даже не прочувствовала грубого вторжения в твою жизнь.  Потому что в венах твоих Оккоцу Юта растворился акварелью — медленно, неотвратимо, окрашивая всё в свои оттенки.