Молчанка

Не беси меня, мой ангел.

Не буди во мне чертей.

— О Боже... - Альбедо распахнул надорвавшиеся губы и вдохнул в себя кислород, широко раскрывая створки рёбер своему бесу. Скарамучча не дал ему отдышаться – он ухватился за ровные и слишком красивые для мужчины изгибы челюсти, сдавил ладонью щёки и повернул на себя, запрещая отворачиваться. Кожа на шее натянулась в складки, блеснула золотая метка между косточек, кадык дёрнулся в болевых позывах сглотнуть. Дьявол довольно улыбнулся. Больно. Он впился в его губы своими, нетерпеливо искусывая их отовсюду острыми клыками и, не тормозя себя никакой тонкой плёнкой морали, притягивал к себе, собирая волосы на макушке в кулак и оттягивая их. Крылья с шелестом бились во все стороны. Цеплялись за прутья золотой, раскрытой настежь, клетки, сквозили острыми перьями, били волосы и лицо. Колени Альбедо дрожали. Больно.

Поиграй со мной в молчанку,

Обойдёмся без плетей, ей-ей.

Острые когти, скрывающие мягкие подушечки пальцев, с громким хлопком встретилась с ягодицей ангела – Альбедо снова распахнул рот и выпустил наружу крик, перемешанный с желанием. Скарамучча не останавливал себя, он рвал на куски, хватался руками за одежду и одним движением рвал её по волокнам, он сдёргивал непривычное его существу белое одеяние с плеч, впивался, впивался, впивался. Альбедо задрожал всем телом. Член стоял колом, но то, что с ним делал бес, будто вовсе не удовлетворяло – только распаляло кожу и переворачивало органы. Это было извращением, святотатством над священным телом слуги божьего, но как, чёрт бы его побрал, Скарамучча делал это.

У тебя так грязно в клетке,

Кровь на перьях запеклась.

— Скар... А... Мучч... Скарамучча! - бес прокусил на шее какую-то слишком чувствительную зону, когтями разорвал священную плоть, ими оставлял собственнические метки вдоль по грудной клетке. Он упивался в крови собственной жертвенности, смотрел свысока, как Альбедо извивался, как хотел исчезнуть, не мог и не пытался. Как дрожат от боли костяшки на пальцах, которые находят утешение в царапинах на спине, в опасной близости к залому шеи и плеч.

Вот от боли полтаблетки,

Обезболивайся всласть.

— Скар... - Альбедо вдыхал спасательный кислород, слизывал с губ собственную кровь на надорвавшейся коже. — Пожалуйста... Ну же... Быстрее... — Как безбожно. - наконец, рыкнул Скарамучча и снова впился в ключицу зубами, как будто с яростью, желая сожрать последнюю кожу, спустить всю золотую кровь, измазать в ней свою грешную душу. Он был низко, ниже и не могло быть, и всё равно спускался. Всё равно извращал. — Пожалуйста!.. - Альбедо почти плакал. Прикрывался ногами, избегал своенравного рта, изгибался в спине, до хруста позвонков, закусывал измученные губы, пил сам себя, свои же силы, свои же нравы. Хватался за своего губителя, как за спасательный круг. Умолял. Скарамучча поддался - как ласковый кот, он обвёл языком ореол соска, когтями пробирался под рваную тунику, выгибался и приподнимал так желанные бёдра, закольцовывал хвост-плётку в удушающие петли вокруг лодыжек ангела. Изводил. Бес неторопливо, невероятно тягуче, вобрал головку в рот и всосал щёки. Альбедо не мог на это смотреть. Чем дольше он чувствовал, как тот испытывал его на прочность, тем ярче он ощущал движения головой, язык, стенки щёк и островатые премоляры, шероховатое нёбо с неровностями прямо за резцами, скольжение стекающей по подбородку слюны и всего, чего намешивал в него искуситель-дьявол этим воистину божественным минетом. — Ска...! - всё, о чём думал язык, мозг и член ангела - имя Дьявола. Всё, на чём сконцентрированы ощущения - его дьявольский язык. Всё, чем кончались желания и мечты сейчас – оргазмом в грешной рот. Скарамучча соскочил с места - прямо в тот момент, когда Альбедо был готов выгнуться дугой и излиться. Он почти что зловеще надорвал свои одеяния. Уже не жалко. Всё, прикрывавшее область ниже пояса, сгрудилось на дне рядом с пропитанной золотом белой тряпицей. Он перекинул грациозное колено, раздвинул изящные ягодицы и изогнулся, напирая своей грудью на грудь Альбедо. Он давил своим авторитетом, своей властью, своим искушением. Он вертел делами за спиной - прямо как сейчас, не глядя, оглаживая нежной, в отличии от когтей, ладонью подрагивающий стояк и направляя его в себя. — Поделись уж моим искушением, грешник. - Скарамучча увернулся от острого взгляда ангела и насадился на член, сразу полностью, без подготовки. Ошпарило болью, но какой бы она ни была, Альбедо, почти задыхающийся от ощущений, валяющийся на полу в ярких жёлтых синяках и ссадинах с золотыми соками, был куда важнее, чем жжение. Куда сильнее жгло язык - им, извиваясь, он хотел достать до самых гланд и разорвать их ядовитыми царапинами. О таком Скарамучча не думал за всю свою грешную жизнь. О чём-то вроде желания убить и быть убитым. Альбедо поддал сзади коленями, сжался, сам двинул чужим телом, пока его руки, не уступающие во грехе, не стесняясь, двигались вниз, к основанию крыльев. Он коснулся спины между ними лишь двумя пальцами - привычно нащупав подушечками складку между позвонками и надавив на них, заставляя прогибаться, непривычно подаваться назад и чувствовать, как жжение уходит на задний план. — Ты что же, беса совращаешь? - изумился Скарамучча. Альбедо перекатил голову из стороны в сторону, открывая доступ к нетронутой части кожи, с яркой звёздочкой-душой. — Не доводи до греха. - гортанно мурлыкнул он и прижал к себе голову бесёнка, обдавая себя самого жарким дыханием и затыкая ненужные слова. Под коленями заныло, запотели складки - человеческие тела всегда были невыносливыми к дьявольскому удовольствию. Скарамучча взметался вверх и вниз, не касаясь себя, доводил до оргазма - один раз, другой, третий. Иной раз мечтал сам это прекратить, ощущал себя рабом в системе удовольствия, но его ангел, верный удав для удовлетворения потребностей, лишь пригвождал его к себе, позволял желать, давал чувство желанности, желал сам. Они синхронно раскачивались, лёжа на дне золотой клетки. Истекали. Дрожали колени, кончики пальцев и плечи, слезились глаза - но это была высшей силы любовь. Это было красиво.

Только не мешай мне спать, шелестя крылом,

И о моих грехах речь не заводи,

Брат мой во хлысте, не шути с кнутом,

Ангел мой, чертей во мне не буди.