ἀτροφία

.0 Провода гудят на низкой частоте, напоминают басы в песнях Siouxsie and the Banshees и гулы китов. Обычно в них завязывают кресты и провозглашают новым символом бога. Сыльги сигаретами смазывает помаду на губах в ожидании, заказывает второй кофе и дописывает статью об очередных взрывах на железнодорожных станциях в Китае. Спину пробирает холод, и Кан резко оборачивается. Джухен: похожа на что-то неживое и постороннее, не вписывается в нормы морали и общества, выглядит красиво, но не модно, словно отстает или наоборот, сильно опережает время (может, вовсе живет вне его), зацелованная снегом и тьмой, обтянутая змеиной шкурой вместо кожи. – Привет, невеста. – Невеста? – Ты сегодня вся в белом. Аж глаза выколоть хочется. Джухен садится напротив, придвигая пепельницу ближе к Кан, не снимает с плеч пальто, но Сыльги разглядывает под ним незастегнутую красную вельветовую рубашку и черную майку с кружевом. Какой ужас, сегодня она выглядит так, словно вышла из самой прекрасной картины: излишне вычурная, приторно мерзкая. Сыльги тушит сигарету в пепельнице и закрывает блокнот со статьей. – Сегодня ночью мне звонила Джимин. Она повесилась на детской площадке вчера утром. Ее было видно из моего окна. – Все еще пытаешься познать бога через мир умерших? – Джухен видит, как Сыльги открывает новую пачку, принимает от нее первую сигарету и отдает свою зажигалку. – Оставь себе. Она тебе пригодится. Кан прячет ее в кармане пиджака вместе с сигаретами. – Почему мне звонят мертвецы? – Почему ты задаешь этот вопрос мне? Кан хмурится: Джухен знает многое, но молчит об этом, редко отвечает на вопросы и только на те, которые никак не помогают. Рядом с ней она постоянно чувствует как под прицелом – Сыльги настолько слабое животное, что ее застрелить жалко с первого раза. Как бы залезть Джухен в голову? Как бы вскрыть ее тело и узнать, какие паразиты жрут ее заживо? – Прекрати задавать вопросы, – просит Бэ, – голова трещит. Допивай свой кофе и пойдем. – Куда? Джухен протягивает ей билет в картинную галерею: временная выставка "демоны в искусстве" без экскурсовода. Кан проводит пальцем по изображению демона рядом со штрих-кодом, как будто так у нее получиться стереть его. Другой рукой ловит чужую помаду, которую прокатили по столу и отвлекается от искусства. Кто такая Джимин? – Ты помаду размазала, – говори ей Джухен. Сыльги снимает колпачок, думая о натянутой интимности использования одной и той же помады. Цвет, наверное, на ней будет выглядеть хуже, чем на Джухен, но, честно, похуй. Кан быстро докуривает, руками-лезвиями красит губы (не резать бы себе рот и не заставить его вечно смеяться) и отодвигает от себя остывший кофе. Джухен накидывает ей на плечи куртку, задевает пальцами локоть и ведет за собой. Сыльги всю жизнь живет в Сеуле, но ни разу не была в картинной галерее Арсуна и, честно, впервые о ней слышит. Хотя она успевает прочитать, что открытие было в 1965 году (она немного старше Кан). Залы большие и пустые. Джухен говорит, что все картины здесь репродукции, несмотря на то, что выставка является передвижной. Она подходит вместе с Сыльги к первой картине, ждет, когда Кан рассмотрит ее, прежде чем сказать: – "Демон сидящий" одна из самых знаменитых картин Михаила Врубеля. Я бы могла сказать, что это самое красивое изображение демона, лучше всех тех, что мы увидим позже, но неправдоподобная. – Неправдоподобно? Потому что сближает образ демона с человеком? – Человек создан по образу и подобию демона, невеста. Но я говорила о его рефлексии. Может ли она вообще быть у демонов? – Но чувства ведь не чужды им? – Сыльги снова засматривается на картину, на закат за спиной, олицетворение одиночества. – Любовь чужда. – Ему нет, – Кан указывает на "Демона сидящего" и пытается пробраться на дно взгляда Джухен, но там настолько мрачно, что даже эта темнота ни о чем не говорит. – Он ненастоящий. Джухен проводит их к следующей картине: Джованни Канавессио «Иуда». На ней демон похож на существо из ада и никак не на человека. У Сыльги в памяти всплывает Джимин, лицо которой она не может вспомнить. В принципе кроме имени и самоубийства ничего не знает о ней – труп без личности. – Такими демонами пугали детей и священников, – говорит Джухен, – но они скорее выглядят смехотворно, чем угрожающе. – Но он забирает душу у Иуды. – Предателя, – напоминает Бэ, – и ты тоже так делала. – Я не... Джухен не слушает. Показывает ей несколько японских картин с изображением екаев. Они тоже неправдоподобные или ненастоящие? Выглядят достаточно страшно и уродливо, чтобы не разочаровывать. Кан читает описание картин Утагавы Куниеси и понимает в чем проблема: это переодетый человек; настолько вжился в роль, что сложно отличить от демона, но он все еще не является им. Сыльги точно так же перебирает попытки стать писательницей и удачно проваливается каждый раз. – Ты не впервые на этой выставке? – спрашивает Кан. – Я видела демонов вживую. И тебе потом покажу настоящих. Лучше покажи мне любого настоящего бога; который создал мир или повелевает судьбой человека – Сыльги больше никого не нужно. Кан слышала, что никому не удавалось правдоподобно описать бога, но у нее бы точно получилось, если ей подарили дозу таланта. Намного сложнее изобразить дьявола, Бэ только что доказала ей это. – Таланта не существует. – Джухен стоит у ней спиной и рассматривает "Люцифера" Франца фон Штука, – был бы бог талантлив, создал бы что-то лучше этого мира. – Какой же мир ты хочешь, чтобы он создал. – Он уже существует, – отвечает она, – тот, в котором он умер. Но вера в него почему-то еще не до конца. Ты веришь в бога? Обычно Сыльги отвечает утвердительно, но не рассказывает, в какого именно верит. Сейчас слова рыбными костями застревают в глотке, заставляя задыхаться. Виски пульсируют кровью и мыслями, сводящими ее с ума по ночам. Хочешь стать талантливой? Хочешь красиво писать про смерть? Да. Да? ДА. Кан устремляет взгляд в угол, в котором странно двигается воздух – плывет пространство. Закрывать глаза страшно: когда она снова из откроет, увидит снег. Которого сейчас не должно и не может быть. Люцифер с картины, висящей перед Джухен, смотрит без сострадания и злобы, но что-то в его аномально неправильном взгляде ломает ей хребет на четырнадцать, или шестнадцать, или восемнадцать частей. – Зло, прекрасно, Сыльги. – Как ты? – Я и есть зло. 14. Сыльги сжимает в левом кулаке зажигалку с ангелами (есть ощущение, что она ее украла), в правом – канистру с бензином. Карман тяжелеет из-за ключей от морга и иррациональной ненависти к ним. Сынван и Йери напоминают ей Ромео и Джульетту. Джульетту и Джульетту, как жаль, что мировое искусство не оставило для них ни одной грустной истории про двух женщин (ни Кармилла, ни Лаура не подходит ни для одной из них). Как жаль, что для них не нашлось ни одной женской версии Оскара Уайльда, такая потеря. Сыльги может это исправить – она теперь почти что бог, только с даром. Она вынимает из кармана ключи и вкладывает их в руку Сынван; хотя бы одно обещание смогла сдержать. Разливает на их тела и пол бензин. В последний раз закуривает с помощью зажигалки с ангелами и роняет ее между прекрасного спокойствия Сынван и Йери. Так и не смогла выбрать, кому молиться и какую молитву читать, поэтому просит богов позаботиться об этих страдающих душах, о которых Кан больше никогда не вспомнит. Выходит из морга, останавливается неподалеку, чтобы огонь не сожрал, но можно было видеть, как морг перестает существовать. Хорошее было место, Кан оно нравилось, особенно в последнее время. – Сыльги? Лопатки ломает. Она никогда не думала, что может быть настолько больно от чужого голоса. Сыльги касается горла – его словно сдавило нимбом. Произносит его имя до того, как увидит отражение огня в очках. – Вону? Он сжимает в руках два букета. С цветами обычно на могилы приходят, а не в морг. Что он собирался сделать? Попрощаться с ними, покаяться, впервые в жизни подарить букет цветов или вызвать пожарных, но не делает ничего из этого. К Енсопу он тоже приходил? – Почему ты не остановил меня? Почему ты не остановил меня, когда я проткнула однокласснице глаз канцелярским ножом, когда я решила впервые и навсегда сбежать из дома, после того, как разбила все окна, почему не остановит меня, когда я пробовала русскую водку и поняла, что ненавижу весь мир, всех людей, и ты не был исключением, никто не стал исключением, почему не остановил меня, когда я в первый раз пошла разговаривать с маньяком, когда пошла во второй и третий раз, когда начала бывать на местах преступлениях, куда мне никогда нельзя было. п о ч е м у т ы н е о с т а н о в и л м е н я – Я бы не смог убить тебя. – Лучше бы тогда, в школе, ты дал мне яд вместо сигарет. Кан подходит к нему, пораженному и разбитому, не задающему никогда ни одного вопроса, почти всегда поддерживающему, буквально золото, забирает из его рук букет и растаптывает, оставляя цветы под ногами. Под подошвами остаются пепел морга и крошево солнцестояния; в волосах застревает запах гари, чужое разочарование в ней сдавливает грудь, дышать почти невозможно. – Ты ничего не видел. Либо быстрее вызывай пожарных, либо проваливай. Вону не двигается. Он как завороженный смотрит на пожар, сжимает ее руку, как будто боится отпустить Сыльги. Блики от огня искажают его лицо: Кан не уверена, но кажется, видит в чужих глазах слезы. Кому он сочувствует? – За что ты так с ними? – Они уже мертвы, Вону. Им плевать, мне тоже. Сыльги хочется коснуться горла, проверить, не перерезано ли оно – Чон неосознанно повторяет ее движение. И это на минуту приводит не в себя: кажется, что хаос вокруг замедляется, и она оказывается в середине смерча. Становится спокойнее, когда Вону сжимает ее пальцы и снова за все прощает. Земля останавливается, боги засыпают, Кан ни о чем не думает, голова впервые настолько пустая. Вону выпускает ее руку и хаос возвращается. Кажется, что медленная казнь начинается только сейчас. Голова – кипящий лавой вулкан, который скоро взорвется; неудачный школьный проект, который разнесет грудную клетку на ошметки. Виски бьет током все сильнее, напоминает мигрень, но в тысячу раз невыносимее. – У тебя кровь из носа. Сыльги вытирает ее пальцами, размазывая по щеке. Я схожу с ума, господи, я҈ с҈х҈о҈ж҈у҈ с҈ у҈м҈а҈. Я сожгла их, я сожгу себя. Помогите мне. Как давно все стало настолько плохо, когда она перестала быть человеком, который каждое утро молился различным богам, начала обожать каждую свою темную мысль и делать то, чего нормальные люди себе не позволяют и даже не помышляют о таком. Когда ее жизнь окончательно перестала быть чем-то адекватным, напоминать будни маньяков и одержимых? Когда Айрин появилась в ее жизни? Нужно уничтожить себя, убить, похоронить; избавиться от трупа, от праха, от памяти о ней. Нужно не дать умереть Жизель и Вону: спрятать их сразу на небе, но пусть остаются живыми. – Знаешь, почему Мария плачет? – на прощание спрашивает Сыльги. Вону отпускает ее. Поднимает растоптанный букет, кидает его в огонь. Осознание такое мерзотное, как первый выстрел в голову: он принес им цветы, Сыльги – канистру с бензином. – Она жалеет таких, как ты. – Каких? – Сбившихся с пути. 15. Сыльги впервые дописывает свою книгу – аномально быстро и неправдоподобно красиво. У нее трясутся руки и не бьется сердце: если это талант, то почему он ощущается опустошением? Триумф в вуали застилает глаза, Кан чувствует удовлетворение и ей этого достаточно. Джой ей больше не нужна. Если бы она намного раньше познакомилась с Джухен, Джой бы никогда не нужна была ей. Сыльги с закрытыми глазами думает о том, что она написала, и понимает, что не только у нее никогда не было таланта. Джой такая же графоманка, позволяющая себе немного больше, чем остальные. Как же Сыльги ее ненавидит. Как же Сыльги ненавидит Джой: бесполезная радость по пустякам, пожертвования себя всему миру, бескорыстная доброта и сахарная вата, из которой выстроены замки и амбиции; сонный паралич без возможности дышать, всеобъемлющая, почти божественная любовь, вездесущая агония по спокойствию. Если бы Сыльги делала ей подарок, то это была бы шкатулка с болезнями и украшениями от Pandora. Кан оставила практически все части, которые писала Джой, не редактировала их и не исправляла. Прячет листы в пустую вазу на полке с использованными свечами. // Дело Бен Енсопа закрыто из-за недостатка улик. Предсмертная записка Пак Чанеля так и не была найдена. Сон Сынван сожгли в морге, в котором она работала последние пять лет. Йери похоронена не на семейном кладбище и не рядом с людьми, которых она любила. // Сыльги достает забытую папку со статьей Айрин: буквы размытые, как от воды, дождя или кофе, листы пахнут белым чаем, сандалом, ванилью и кашмераном. Кан не помнит у нее таких духов, от нее чаще пахнет розами и шампанским. Статья короткая, как дневниковая запись или текстовое сообщение, и до жути честная, Сыльги себе такое не позволяет. "Я убила Йери. Заставила взорваться ее барабанные перепонки, пока она слушала своего любимого композитора. Надеюсь, она много мучалась. Сыльги, Джой будет следующей". Кан выпускает папку из трясущихся рук, листы разлетаются по полу. Спина подгибается, как если бы позвоночник сломали или вытащили из тела. Кожа рвется, выпуская изнутри весь творимый ужас: смерть приелась и была не так страшна, убийства ее никогда не пугали, но Джухен... не человек. Она не темнота, не кошмар, не та, кем Сыльги должна восхищаться или кого должна любить. Ее не должно существовать, но из какого ада Бэ Джухен появилась? Когда она убьет Джой? Ɩ9. Кан слышит знакомый стук каблуков и запирает дверь на второй засов, но Джухен проходит мимо. Ей стоило первой прибежать к Джой, предупредить ее, спрятать, или остановить Айрин: задушить собственными руками, испачканными в чернилах, облить лицо кислотой, снять со стены катану и разрезать; обезглавить бы ее и поставить почетно лик на полку вместо христианской иконы. Но, честно, ей плевать на Джой. И еще: ей страшно. Она боится Бэ Джухен, как наказания. Кажется, что за окном летают ведьмы – все окна в квартире одновременно разбиваются. Сыльги зажимает уши, как будто сейчас из них реками прольется кровь, как из разбитых чашек. Холод расписывает стены узорами и покрывает кожу льдом. Люстра взрывается и рассыпается ей на голову, царапают рядом с глазом, она не ослепнет, но вся квартира покрывается тьмой – Сыльги никогда не боялась темноты, но сейчас она не пугает, потому что что-то в себе прячет. Она прижимается спиной к входной двери, деревянные узоры больно отпечатываются на коже, и слышит то, что не могло ей присниться даже в самых любимых кошмарах. – Джой, открой. – нежно произносит Джухен, как будто вслух озвучивает свою мечту или признается в любви, – Радость, пожалуйста. Скрип чужих петель давит на затылок, и уже хочется связать петлю для себя. Она слышит, как кричит Джой, и не хочет ей помогать. Кан не знает, что с ней там происходит, но, кажется, лучше было бы узнать, как тебе хочет отомстить Сю Минхао, или попасть домой к маньяку, но не оказаться наедине с Бэ Джухен, у которой не было ни одной причины убивать Джой. Электрическое сумасшествие течет по венам, Сыльги закрывает глаза и старается ни о чем не думать. Не видит зло, не слышит зло, но с такой силой тянется к нему, чувствует, как оно обнимает за плечи и обещает ударить со всей силой и с особым трепетом. Кан понимает, что Джухен убила их всех – она почти оказалась права, когда думала про серийного убийца, от которого уйдет живой. Сыльги складывает ладони и произносит по очереди все молитвы, которые помнит. Перебирает имена: Сет, Артемида, Геката, Шива, Велес, Цайшен, Сиф. Сю Минхао. Кто из них ей поможет? Дверь открывается, и ни один замок не смог спрятать ее. Кан падает на пол к чужим ногам и смотрит на нее снизу вверх. Маковое безумие окропляет лицо Джухен; Сыльги в ужасе. Бэ поднимает ее, аккуратно касаясь спины, закрывает дверь и садится рядом. Страх неразумно отступает, когда она разглядывает безразличие в глазах напротив. Как будто Айрин только что не убила человека и чужая кровь не впиталась в одежду и кожу. – Можешь молиться до онемения, только никто тебе не поможет. – говорит она, тяжело выдыхая, – лучше принеси нам вино, которое я тебе подарила. И кофе. Сыльги в оцепенении. Тело и разум в тумане, она не совсем осознает, что происходит, но покорно идет на кухню, достает чашки из цветочного сервиза и не открытое вино. Слышит просьбу Джухен поставить пластинку Дэвида Боуи и не понимает, откуда она знает о ней, но включает альбом "Hunky Dory". Возвращается к Бэ, протягивает чашку и наливает в нее вино. Опускается рядом, задевая ногами битое стекло. – Она мертва? – Когда уходила, еще дышала. У Сыльги быстрее бьется сердце – откуда такая радость, откуда такая ценность чужой жизни, неужели она перестает быть чудовищем и пробуждает в себе что-то человеческое и гуманистическое. Сука, такой абсурд. Она же не за Джой боялась, чего тогда? Джухен пришла к ней без ножа или бензопилы, не покушается на убийство, только на пластинки и кофе. Не пытается даже коснуться, не то что задушить. – Почему беспокоишься о Джой? Ненавидишь же. – Не знаю, – честно признается Сыльги, – я запуталась. Лучше расскажи, почему ты такая. Айрин ненадолго замолкает. Кан уверена, что у нее уже готов ответ, но она разглядывает уставшее лицо Сыльги, как будто пытается что-то найти в нем. – Секрет за секрет. – говорит Джухен. Касается краем своей кружки о кружку Сыльги, – Падать было настолько больно, что у меня сгорели крылья. – Я не понимаю тебя. – Говори свой секрет. – спокойно просит Бэ. В голове ни одной мысли. Сыльги честно пытается вспомнить хоть что-то, но внутри снежная метель, ничего невозможно разобрать. Она рассматривает свои стены и полки. Вспоминает про глаза Чанеля. – Я вырвала своему другу глаза, когда он лежал в морге. – Я ем сердца тех, кто боится. – И потом сожгла этот морг, в нем были две мои подруги. И мой друг детства все видел. – Мне нравится, когда убивают во имя меня. – Я влюблена в тебя. – Я знаю. – Это неправильно. Ты убивала. – Ты тоже. Шея опасно сгибается под неправильным углом – вдохнуть невозможно. Кости превращаются в труху, зубы – крошево. Кан выпускает из рук чашку, вино разливается, и на фарфоре появляются щербинки (жаль, сервиз дорогой был). – О чем ты? – Ты же прочитала статью, – Джухен придвигает себе чашку с кофе, – я убила только Йери и Джой. Все остальные умерли из-за меня, но... – Я их убила. – шепотом перебивает Сыльги и не верит в это, но вспоминает свою мокрую одежду в ночь, когда утонул Енсоп, и то, как быстро она оказалась в доме Чанеля и Жизель, когда он бросился вниз. Ужас напоминает цунами. Океан становится всеобъятным, хочется пожалеть себя и о том, что она никогда его не видела. Дэвид Боуи поет о сверхлюдях, и ничего не приводит в порядок. – Но Сынван и Йери? – формулировать мысли получается плохо, они в таком беспорядке, что первичный хаос, из которого творили мир, может завидовать. – Зажигалка, невеста, – напоминает Джухен, – ты сожгла их души. Бэ встает с пола и подходит к шкафу Кан. Открывает дверцы и что-то недолго ищет. Наверное, тайны и откровения, их у Сыльги немного, но встречаются в каждом ее украшении. Джухен достает ее белый костюм и поджигает – ткань скручивается и почти мгновенно исчезает. Пепел бьет в нос, пахнет жженой бумагой. – Они сгорели примерно так же. Сыльги отдирает кожу на губах. Истеричное лезет из нее через смех с кровью. Ха-ха-ха, блять. Блять. У нее беспамятство и помешательство – ни один нормальный человек не убьет почти всех своих друзей и не вспомнит об этом через пару часов. Веки тенями окрашиваются в синий. Огонь в чужих руках догорает без боли. С потолка капает кровь, и она надеется, что там подвешен чей-нибудь труп. – Ты сумасшедшая? – Джухен наклоняется, чтобы всмотреться в разрывающееся лицо смеющейся Сыльги, – Сначала плачешь из-за смерти друзей и потом смеешься? Разреши вскрыть твою голову, мне ужасно интересно, что там творится. Кан проводит ногтем вдоль лба. Очарована? 17. Сыльги проходит в темную квартиру Джой, впечатываясь в реки крови. Никогда бы не подумала, что в человеке ее может быть так много. Находит ее распластанный труп в залитой лунным светом (единственной свидетельницей сентиментализма) гостиной среди стекла и пожухлых осенних листьев. Холодный ветер подносит ажурный занавески к девственно нетронутому потолку. Джой уже давно не дышит – Сыльги не стоило и надеяться. По всему ее телу растекаются царапины и синяки – напоминает космос с туманностями ("Петля" – ее любимая; потому что постоянно напоминает о Джой). Кан искренне ничего не чувствует, смотря на нее, такую побитую, жалкую, неживую. Опускается на колени рядом, кровь обжигает, тело остыло раньше. Рука нащупывает молоток. Сыльги поднимает ладонь Джой, подносит к губам, как извинение и признание в том, что была недостойна ее. Осквернять труп ей не впервой, выплескивать заснувшую злость – тоже. Поднимает молоток над головой и резко опускает на синеющие пальцы. Слышится треск раздробленных костей. Делает то же самое с другой рукой. Проходится по каждому пальцу, превращая ладонь в отбивную. Сыльги никогда не мечтала о таком – избить радость, довести под размозженную до ужаса/отчаяния/смерти вместо алтаря (кольцо теперь надеть невозможно), лишить смеха. Где-то Джой согрешила, раз ей так не повезло познакомиться с Кан и быть убитой настолько жестоко: у нее разбита голова и коленные чашечки (кофе из них больше не попьешь), на запястьях синие кольца Сатурна, под одеждой расплываются гематомы. Кан присматривается и видит, что мертвое тело укутано цветами. Сыльги надеется, что ни на том свете, ни в другой жизни Джой не сможет написать ни строчки. Она бы не назвала это местью, скорее благословением. В подсознании играет лебединая песнь. 18. Сыльги все утро не может сосредоточиться на работе. Она практически не слушает замечания нового редактора и даже не может вспомнить его имя. Не способна помочь Жизель с придумыванием заголовка, потому что голова забита до краев – переполненная чаша. Она не закрывает блокнот, потому что надо записать мысли. Потому что не понимает, какого дьявола Джой убита, Сыльги не хотела ее смерти и ее таланта, никогда не желала ей умереть, но Енсопу и Чанелю – да. Надо вспомнить, как она убила Енсопа и Чанеля и переписать все свои эмоции во время убийств. Она читала о защитной реакции мозга, когда он вытесняет из памяти травмирующие события, но как она могла забыть это? Единственная травма Сыльги – сломанная рука в двенадцать лет. Ебанное сознание, надо было вырезать его вместе с опухолью мозга. Кан оставляет взгляд на полке с пустыми сигаретными пачками и впервые не чувствует желания закурить. В горле застревает лезвие; она не помнит, когда в последний раз ела и сколько дней прошло с убийства Джой. Ее тело нашли довольно быстро, Сыльги не стала запирать дверь и оставила ее нараспашку – Джой всегда была гостеприимной. Сыльги вытирает туман с глаз, откладывает все свои статьи и достает блокнот: нужно превратить все свои мысли в книгу, историю про Джульетту и Джульетту. Пусть они убьют своих друзей; зачем? У Сыльги не было цели умертвить всех, кто ей дорог, они никогда не думала об этом и не была одержима идеей идеального убийства (но оно у нее, видимо, получилось, раз ее не ищут). Виски – прицел, пули мажут по коже и мимо; последняя – контрольная: я убийца. Накрывает как-то по-особенному, словно в первый раз ужаса было недостаточно. Чувствует, как ее разрывают о́ни: отрывают пальцы, руки, ноги, вырывают волосы, хватаются за кости зубами и ломают ребра.в И все это время в голове пульсирует мысль: она убийца; гребенная убийца, заслуживающая долгой смертной казни на электрическом стуле. Думать о себе, как о человеке не получается. Кан выбегает из кабинета, сразу заворачивая в туалет, раскручивает кран с холодной водой, опуская лицо в раковину. Чтобы хотя бы немного прийти в себя, отрезвиться, восстановить человечность или человеколюбие. Сыльги опускается на пол, капли волос с неприятным звоном падают на отвратительно белую плитку. Дверь снова открывается и рядом с ней опускаются на колени. Кан поднимает взгляд на Жизель, и становится очень тяжело. Она должна ей рассказать, из-за кого умер Пак Чанель. Все тело трясется от холода. Сыльги натягивает рукава до ладоней, из задних карманов брюк все же достает сигареты. – Тебе плохо? – Жизель аккуратно проводит по лицу Кан, заправляя за ухо волосы, которые лезут в глаза – пачкает своей чистотой. Сыльги три раза неудачно щелкает зажигалкой, Жизель забирает ее и сама поджигает сигарету. – Очень хуево, – признается она. Выдыхает дым в потолок, страдает три секунды, прежде чем заставить себя проговорить внятно слова, – я убила Чанеля. – Не вини себя из-за того, что не успела вовремя, – успокаивает Жизель, – я живу всего на этаж ниже и тоже не смогла помочь. – Ты не понимаешь, – злится Сыльги, пока костяшки пальцев режут кожу, – я убила Чанеля. Столкнула его собственными руками, ударила по лопаткам. А потом пришла в морг и вырвала глаза. – Ты ненормальная? – Жизель встряхивает ее за плечи, Кан давится дымом и проклинает весь мир, – Он выше и крупнее, тебе бы сил не хватило. – Ты не слышишь меня? – хочется ее ударить, чтобы она поняла. Да, Сыльги ненормальная, абсолютно ебнутая на голову, пусть об этом знают все. Кан отталкивается от нее, больно врезаясь спиной в стену, сигарета падает в лужу разлитой воды из порванного водопровода. Она откидывает голово и хочет громко засмеяться: испугать Жизель, довести ее под руку до страха и поцеловать в лоб на прощание. Жизель подходит к ней, протягивает руку. Когда помогает Сыльги встать, разбивает ей нос от раковину. – За то, что вырвала Чанелю глаза. Первые минуты две Кан ничего не понимает: боли нет, но она чувствует, как кровь стекает к губам и капает на кофту, перед глазами расходятся темные круги, Жизель двоится и тоже расходится – одна уходит за дверь, вторая продолжает стоять перед глазами. В ушах звенит, и Сыльги не уверена у том, что услышала. Протягивает руку, падает в объятия Жизель, она теплая из-за циркулирующей крови, и на пол. Ɩ6. Потолок ходит волнами, чудовищное зрелище – напоминает цунами и галлюцинации от дешевых таблеток от головной боли (нихрена не таблетки, помощи не будет). Сыльги много думает, в мозгу разрастает опухоль, но желание убивать так и нет. Залезает во внутренние органы, проверяет сердце, вроде работает, оно злое и больное, почерневшее от грехов, но никогда не хотело убивать. Что внутри нее находится, кому нужна чужая жизнь, где это и как от него избавиться. Вспоминает слова Жизель и вместе с ней не понимает, как могла удерживать Енсопа под водой, заставить Чанеля открыть окно и встать на подоконник. Почему он этого не помнит? Айрин обманула ее, зачем? С потолка капает на лицо, по ощущениям – кислота. Через пару минут в раздолбанной квартире начинается ливень. Снег растаял? Разбитый телевизор шипит, через пустое окно залетают ржавые листья вместе с чем-то прошлым и потерянным, осколки на полу блестят, засохшие цветы забиваются в углу, недавно она разбила все шкатулки, в которых прятались ее статьи и попытки написать книги – листы разлетаются по квартире; катана больше не висит на стене, покоится рядом с кроватью. Беспорядок дома отражает панику, поселившуюся в груди: швы расходятся на артериях, вены чешутся изнутри – хочется вскрыться, чтобы пробраться внутрь. И снова не найти ни желания, не способности убить. Сыльги складывает руки и не может произнести ни одного имени бога. Наверное, они все мертвы. 20. Не нравится. Недорукопись возвращается обратно с наклейкой на конверте "не принято" и небольшой запиской об аморальности и жестокости. Сыльги достает листы, подписанные исповедью, перечитывает текст на них и думает: да, очень аморально, массовый читатель не выдержит и не поймет; она должна не исповеди писать, а на виселице в петле висеть – пусть в рамку поставят. Смысл от таланта, если никому он не нужен? Смысл от провокаций, если их боятся и никто не ведется? Сыльги больше не понимает, что ей надо делать. Может, еще раз разбить телевизор, прийти к Джой на могилу, перечитать Сильвию Платт – что-то из нее выйдет, но не кто-то. Как же бесполезно быть Кан Сыльги. Апокалипсис представляется в виде башни, которая медленно рушится, как от времени, но в ее случае – от осознанности; (никому не нужно искусство, все хотят клише). В коридоре слышится хлопок двери, первая неосознанная мысль – Джой. Привыкнуть к людям намного легче, чем у их отсутствию. Джухен промокла. Скидывает с плеч сырое пальто, анатомию греха и цветущие лилии на пол, поправляет волосы и не отрывает от Кан пустого взгляда. Босиком по осколкам подходит к ней ближе, не оставляет кровавых следов и не чувствует боли – она ей чужда, Сыльги это давно знает, но понимает только сейчас. В полумраке квартиры Джухен светится красным, как запоздавшее предупреждение. – Давно тебя не было. – А ты скучала? Сыльги не уверена, но кажется, что да; немного скучала. Немного не хватало Джухен и безумств из-за нее. Дни все это время складывались неправильно и рвано, были сюром и замедленным воскрешением вместо грехопадения (дерево под окном даже почти зацвело, не дождавшись весны, там же на старых железных путях Сыльги мечтала отрезать себе голову, но ни одного поезда не дождалась и смерть перестала привлекать). Джухен сегодня в платье до колен болотного цвета и кружевами вместо рукавов – похожа на змею. – Можно кофе? – спрашивает Бэ. – Да... – Кан немного в трансе. Движения заторможенные и неидеальные: она рассыпает сахар и проливает кипяток мимо кружки, обжигает ладонь, но не обращает на это внимания. Возвращается в гостиную и отдает чашку, – Как ты вошла? Дверь была заперта. – Нет, – отвечает Джухен, – не была. – Странно. Сыльги садится рядом и больше не чувствует себя дома. Смотрит на разбитый телевизор – якорь, позволяющий мыслям не разбегаться в поисках Эдема, Сукхавати, Вальхаллы; даже если они все еще существуют, то уже пустые и завядшие. Там, наверное, сейчас так же холодно, как в квартире с появлением Джухен – внутри Сыльги что-то замерзает, замирает в ожидании и в ужасе и совсем немного в нетерпении. Джухен ставит чашку на подлокотник дивана и подходит к столу Кан. Рассматривает листы, некоторые берет в руки, молча и равнодушно читает – Сыльги не хочет знать ее мнения, но надеется, что ей понравится; должно понравится то, как она рассказывает о своих грехах и не упоминает ни одной добродетели. Джухен берет со стола зажигалку и поджигает листы: ее книги она бы сжигала, чьи еще? У нее внутри столько удовольствия, у Кан – смирения. Хочется отрезать ей руки или зацеловать – Сыльги слишком любит себя, чтобы уничтожить созданное ею. Огонь без стеснения облизывает исповедь, пепел заплетается Кан в волосы. – Мне понравилось, – говорит Джухен, сжигая остальные страницы. Однажды она сожжет ее квартиру вместе с ней. – Еще бы тебе не понравилось. Ты же так старалась исполнить мое желание. – Поняла, кто я? – Дьявол. – слово жжет язык и плавит десна, разъебаное нёбо напоминает гранитное небо. Был бы бог жив, от него во рту расцветала сакура? – Ты не боишься. – Бояться надо гнева; божественного, дьявольского или человеческого. Я боюсь себя в гневе, настолько страшна ты – не представляю. – В тебе появляется разумность, – Айрин выглядит немного разочарованной. Пол под ее ногами не загорается, и она допивает кофе. – Садись писать. Сыльги знает, что она сделала, но внутри никаких изменений не чувствует, как будто ничего не происходит. Только жженой бумагой пахнет. Кан садится за стол, достает новую стопку бумаги и ощущает, что что-то не так. Разум словно заморожен – ни одной адекватной мысли, мыслей вообще нет, рука автоматически пишет иероглифы. Кан перечитывает предложение и хочет сжечь это вместе со своими руками. – Я не хочу писать так. – Ты хочешь издаваться. – Айрин наклоняется к ней и пугает, – Придется писать так, как хочет издатель, а не ты. – В таком случае издатель полный мудак. Джухен заходит к ней за спину, кладет руки на плечи, цепляя пальцами ключицы. Сыльги чувствует себя виолончелью, выпрямляет спину. Кажется, что сейчас Бэ достанет смычок и будет играть им на шее, как на струнах. Вскроет кожу, разрежет замученные вены. Затопит соседей кровью – Сыльги помнит, как много ее было в Джой. – Как искренне, – говорит она, читая выведенные Кан слова, – но всем плевать на искренность, невеста. Все будут верить в том, во что хотят. Если ты не соответствуешь чужому представлению, значит, ты неправильная. – Что правильно? – Откуда мне знать? Я заставляю людей совершать преступления и идти против бога, [ выдуманного, разумеется ]. Сыльги старательная и упорная, умение писать не так, как нравится – хуйня. Пытается сделать из полученного текста что-то свое, что-то показывающее, что это она написала и больше никто так не сможет, но обмануть Дьявола невозможно. Джухен опускает голову ей на плечо, дышит в шею, руки – на предплечья, чтобы обнять. Бэ впервые так делает, и Сыльги чувствует в этом что-то неправильное. Чувствует, что ей придется за это платить слишком многим. 21. Заснуть не получается. Ночь спокойная, холодная и мертвая. Сыльги слабо сжимает в руке катану и смотрит, как на ее стенах тени сгущаются, переплетаются раскрытыми пастями, как поцелуй, и заглатывают вбитое гвоздями одобрение издательства на печатать ее книги, которая в полубреду. Кан даже не знает о чем она, потому что в ней нет ни единой ее мысли. Телефон впервые после последнего звонка Сынван разрывает пространство между комнатами. Кан на ощупь пробирается в коридор, берет телефон в руки садится на пол, поднося трубку к уху. Шум оттуда разрывает барабанные перепонки, кажется, что сейчас пойдет кровь. Она никогда не слышала, как кричит Сынван, но теперь внутри рвутся жизненно важные органы. Сон кричит от боли и ненависти, но ничего не говорит. Так ее душа уничтожается? В глазах проступают непривычные слезы. Сыльги не выдерживает и кладет трубку на место. Не помогает, звонок не сбрасывает и она все еще слышит неестественно живые крики. Зажимает уши и проклинает Айрин – знает, что все это из-за нее. Когда загадывала желания, надо было просить, чтобы Бэ Джухен никогда не появлялась в ее жизни. Тишина наступает слишком резко. Сыльги понимает это, только когда уши прорезает неприятный звон. Спокойнее не становится, сердце неправильно и сбивчиво стучит где-то в глотке, пытается вырваться из нее и из абсурда – Кан смиренно принимает его и ждет, что будет дальше. Дальше снова звонят. Сыльги поднимает трубку, оставляя на расстоянии, но очень надеется, что Йери не будет кричать так же сильно. Она долго молчит, пока их линия лопается электричеством, карамельными конфетами и глазными яблоками под жаром. – Я... ничего... не... слышу, – голос у Йери приглушенный и неуверенный. Слова произносит медленно, словно с трудом вспоминает, как звучат звуки: как открытая банка газировки, щелчки шариковой ручки, взрыв попкорна в микроволновке, распев молитвы, щебет птиц по утрам и симфонический оркестр Рахманинова. Теперь очередь Сыльги молчать, пока к ней взывают. – Ты там? Там. Не с тобой. – Я не одна? Пауза ощущается болью. Кан на всяких случай проводит пальцами по ушам, но не пачкается в крови. Представляет перед собой Йери и просит у нее прощения. Представляет Сынван, Чанеля и Енсопа, дорисовывает им привычный цвет кожи, глаза, улыбки и просит быть счастливыми в следующей жизни без нее. – Здесь темно. Здесь тоже. Внутри у нее настолько темно, что даже светлячки скорее задушатся кишками, чем найдут выход. Сыльги кладет трубку на место, не готовая дальше слушать Йери. Совесть не грызет камень вместо сердца, но Кан хочет придушить себя собственными руками. Любить себя больше не хочется и невозможно. Дальше будет сложно. Она звонит, когда по полу дрожит рассвет. Даже здесь такая светлая. – Джой. – Знаешь, как мне было больно? – слышать ее безжизненный голос слишком неправильно и даже неприятно. Нет, не знаю, и не хочу знать, мне страшно, потому что боюсь боли, признаваться тебе в этом постыдно. – Но я тебя не ненавижу. – Лучше бы ненавидела. – Я не способна тебя ненавидеть так же, как ты – любить меня. – Не противопоставляй любовь и ненависть. – Сыльги ложится на пол и рядом кладет телефон, – Ненависть и апатия, любовь и безразличие. Так правильнее. – Тогда я должна радоваться, что ты что-то ко мне чувствовала? – Если бы ты была мне безразлична, то сейчас бы жила. – Заманчиво. Но я теперь тоже ничего не чувствую: ни сожалений, ни злости. Надеюсь, тебя это расстроило. Боли я теперь тоже не ощущаю. Зато в Сынван ее полно. Настолько, что можно ощутить, находясь в другом мире, в реальном, в сознании и без сознания, даже такой твари, как она. – Храню последний час своей жизни, как самое ценное воспоминание. Джой напоминает ей саму себя: мерзкую и противную. После такого хочется смыть с себя пыль и бесчувствие. Кан никогда не предполагала, что равнодушие больнее ножа и ненависти. Артерии натягиваются в струны слишком сильно, готовые порваться. Горло вздувается от сдерживаемых криков и смеха. Очень хочется спросить у Джой, знает ли она, что сделала Сыльги с ее трупом, но не решается. Если не знает, то Кан не хочет объяснять причины ее жестокости и признаваться в том, что завидовала Джой. И завидует сейчас – Сыльги никогда не сможет без чужой помощи и без потерь писать так же, как Джой. Она не замечает ее исчезновения и немеет, когда слышит новый голос – тело и разум сковывает сонный паралич. – Кан Сыльги? Мне сказали, вы давно хотите со мной поговорить. – Сю Минхао, – еле шевеля губами произносит она. – Я думал, вы уже все у меня спросили. – голос у него скучающий и ниже, Кан на интервью привыкла к напряженному и натянутому, словно он постоянно находился под прицелом. Наверное, так и было. – Кстати, мне говорили, что вы смотрели мою казнь. Как вам? – Умовышибательно. – Смешно. Как вам кажется, я вел себя достойно? – Всегда. – Вам понравилось смотреть, как меня убивают? – Ненавижу убийства, – практически шепотом произносит Сыльги и пугается этих слов. – Неужели? Мне казалось, наоборот. И как давно? – С недавнего времени. Практически сразу после вашего расстрела. – Я на это как-то повлиял? – Нет, – отвечает Кан, но чувствует, что лукавит сама с собой. – У вас получилось встретиться с богом, как вам хотелось? – М, – Сю Минхао кажется подбирает слова. Сыльги кажется, что она слышит, как струится песок. Время? – Нет. Не знаю, могу вам это рассказывать, но бога здесь нет. – Я уже знаю об этом. – Ваша осведомленность в сферах, которые должны быть вам неведомы, поражают. – Спасибо, – отвечает Кан, – но это все связано с жизнью, в ней сложно не разбираться, но сложно разобраться с ней. – Как хорошо, что меня такое больше не волнует. – У вас так и не появилось желание жить? – В загробном мире? Нет. Появилось желание никогда не существовать. Больше Сю Минхао ничего не говорит. В трубке слышится резкий звук, оповещающий о конце разговора. Солнце заливает глаза, рассеивая тьму, жаль, не навсегда. Пол из-за осколков блестит. Сыльги не двигается, смотрит на потолок и видит обрыв – с него ни сбежать, ни спрыгнуть. Абсурд так близко пробрался к ней, что понимать что-то больше не получается. Удивляться тому, что ей звонят из загробного мира, что она связалась с Дьяволом, что убила своих друзей и издевалась над их телами – тоже. Это теперь настолько привычно, что не вызывает вопросов и сомнений. Потолок расходится трещинами, и Сыльги не обращает на это внимания, пока штукатурка не падает на лицо. Она резко поднимается и слышит раскат грома – никакого солнца не было, поэтому глаза не щипало. Чего еще не было? Сама Сыльги еще настоящая?: она обвивает пальцами запястья, царапается об локти, плечи, ключицы и подбородок, щеки впалые, синяки под глазами, как лепестки дельфиниума, виски гудят ульем ос, затылок прострелен, волосы и ребра запутаны и смешаны между собой, живот вспорот, колени – кинжалы, ступни – в мясо. Живой гниющий труп, забывший, как умирать. 22. Газовое небо заходится истеричным смехом. Сыльги наливает кофе в любимую чашку с трещиной (не может вспомнить, когда она появилась), новое радио на подоконнике рассказывает про прогноз погоды, автомобильную аварию на перекрестке рядом с кинотеатром "Cosmic", что-то знакомое щелкает на языке и расплывается кровавым озером, радио рассказывает о музыкальных чартах, новых выведенных учеными семенах, про открытие нового ресторана в центре Сеула, о модных показах в Париже, про смерть какой-то знаменитой зарубежной актрисы, о вымирании синих китов, американских журавлей и снежных барсов – Сыльги думает об истреблении человечества: когда они все вымрут? Если не мыслить слишком широко, даже не в пределах Сеула, ее офиса или дома; из всех ее знакомых остается три человека, когда они мы все умрем, что останется? Последнее, что сделает Кан, выложит все купленные подарки и подпишет кому какой в итоге не подарила. (Почему – не расскажет. Она опускается коленями на пол, открывает дверцы шкафа: там покоятся все незапакованные подарки, которые Кан медленно перебирает. Ракушка для Енсопа, персиковые конфеты для Чанеля, музыкальная пластинка для Сынван, в последний раз купила открытку с изображением Маурицхёйса для Йери в каком-то иностранном магазине в Мёндоне, для Джой – перьевую ручку и чернила ради символичности, брелок для Вону и подвеска для Жизель; как много их у нее было). Она достает из шкафа мятое пальто под радиоспектакль "Братьев Карамазовых" Достоевского. Роняет из рук помаду – закатывается под шкаф, достать не получается; возможно, получится попросить у Айрин. Выходит из дома и слышит, как Иван Карамазов признается: "Я не бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то божьего не принимаю и не могу согласиться принять". Думает, что этот божий мир не может принять ее, да и не должен. Она сейчас должна гнить на дне ада. Джухен ждет ее рядом с галереей Арсуна. Пасмурное небо отражается в граните ступеней. Бэ подает Сыльги руку, держит ладонь аккуратно и почти невесомо, не сжимает пальца – кажется, что порыв ее объятий был флерным наваждением. Она напоминает Кан, что они здесь ненадолго и только ради одной картины. У Сыльги сжимается мерзкое сердце – забитая птица с вывихнутым крылом в клетке. Странные ощущения рядом с ней, словно Джухен хочет ее убить. Обожать Бэ, как раньше, у Сыльги теперь не получается; наталкивается на стену, когда пытается посмотреть в чужие глаза (надо было вырвать их, знаний больше). Они проходят в небольшой зал с единственным экспонатом – длинной картиной на стене с изображением мертвого, замученного, изнеможденного человека. – Кто это? – Не узнала? – Джухен кривит губы в издевательской усмешке, – "Мертвый Христос во гробу". Моя самая любимая картина. Такая правдоподобная. – ее слова – патока, разливающаяся по лицу и плечам, Сыльги увязнет в ней и не сможет высвободиться, – Лучше всего показывает цикличность времени. Или то, что бог всегда был мертв. Кан слушает ее настороженно, привыкая к мысли, что это речи довольного Дьявола (но не способна осознать это). Холод скользкими змеями ползет по спине к шее – не для того, чтобы поцеловать. Наверное, можно порадоваться тому, что она наконец-то нашла в кого верить: живое воплощение зла сейчас рядом с ней смотрит на картину и безумно улыбается. Когда еще Айрин проявляла столько эмоций? Когда доводила до ужаса. Сыльги думает о том, что Иван Карамазов ошибался: мир не божий, потому принять его проще, когда понимаешь, что творца в нем больше не существует (где же его теперь искать?). Даже если он создал все это, оно уже давно ему не принадлежит. – Почему я не могу вспомнить, как убивала? Сыльги тоже себе уже не принадлежит. С того момента, когда впервые увидела Айрин нет ли у нее зажигалки. – У многих эта картина вызывает экзистенциальный ужас. Не только у верующих. Не обрати Кан на нее тогда внимания, ее жизнь сейчас была бы прежней: лучше и незаметней. Что Айрин ей дала, талант, от которого Сыльги тошнит? И взамен забрала тех, кого бы она ни за что не отдала. Вздрагивает: неправда. Отдала. Без каких-либо раздумий, не вздрогнув, заплатив прежде, чем получила то, о чем мечтала меньше, чем была знакома со многими. – Я заметила тебя намного раньше, чем ты меня. – не отрывая взгляда от картины, произносит Джухен, и появляется ощущение, что она говорит с Иисусом, а не Сыльги, – Ты была прекрасна и безжалостна. А сейчас такая жалкая. Ты начала бояться и теперь похожа на человека. Кан не выдерживает. Хватает Айрин за воротник пальто, резко разговаривая к себе, дышит через зубы и ненавидит ее так сильно, как еще никого не ненавидела – такое чувство, что внутри у нее сейчас перегорят провода и напоследок заискрятся, пробивая через кожу, такой вот человек-фейерверк о саморазрушении. – Почему я не помню. – А ты хочешь вспомнить? – Айрин склоняет голову, прицеливаясь. – Тогда вспоминай. Она бьет Сыльги по лицу – щека разгорается. Виски пульсируют в такт судорожным мыслям, глаза болят от разлитых слез. Божеблять, надо было убить себя, разодрать порезы от ножа, развязать вены на запястьях, что-угодно, лишь бы сохранить их: Енсоп почти не сопротивлялся, только слабо сжимал в ладонях ее запястья, пытался что-то сказать под водой, проклятие, молитву, прощание, анекдот про утопленника, даже тогда не относился к ней, как к убийце; Чанель слишком доверчиво пытался облокотиться об открытое окно, улыбался ей, Сыльги даже сначала схватила его руку, рефлекторно, наверное, и потом помогла упасть. Ни одной мысли в голове тогда не было, кроме идее убийства во имя кого-то или ради. Кан не верила в Айрин, но доверяла ей – какая глупость. Сыльги опускается на пол, отстраняется от Айрин, врезаясь в стену под картиной. Цепляется за пол, как за якорь, зная, что не спасется. Закрывает глаза, чтобы не видеть Джухен, настолько идеальную, что это кажется неправдой. За ве́ками, в темноте, снова проступает ее силуэт – спрятаться от нее там, где она всегда обитает, из чего соткана и куда навсегда опустилась, безрассудно и безрезультатно; она бы так же попыталась спрятаться от охотника в ловушке. Джухен опускается рядом, с трепетом проводит ногтями по шее, вырисовывая пути к наказанию, кровь щекочет и впитывается в ткань рубашки, Бэ приподнимает голову Сыльги за подбородок: впервые вижу тебя такой изможденной, моя бедная невеста. – Друзей у тебя осталось мало. Я бы начала беспокоиться о них. – Что ты собираешься сделать? – дыхание задерживается; сердце – застреленная птица, обезумевшая от боли. – Ты будешь в ужасе. /// Дома Сыльги записывает все подробности убийств, каждую деталь, которую вспоминает – получается отвратительно, но она больше не хочет забывать. Переворачивает листы с блокноте и начинает все заново. В затылок обессилено бьется мысль (не ее), что Сынван хотела простить Кан, что собиралась сказать это, когда они встретятся. Она описывает шум в ушах, когда Сон шагнула под машину, переносит на бумагу каждую мысль, расписывает, что она чувствовала, когда умирала Йери и мечтала о спасении. Если бы она показала Сю Минхао эти записи, он был бы в ужасе и разочаровании. Если бы она прочитала Жизель фрагмент с описанием смерти Чанеля, то наконец-то поверила бы ей. Если бы она отдала все Чон Вону, он бы, не прочитав ни строчки, спрятал так, чтобы никто никогда это не нашел. Больше не раскаивается в своих убийствах. Теперь пишет о них так, словно гордится каждым, восхваляет в себе отсутствие человека и просит прощения. \\\ Познакомиться с Чон Вону было интересно: новенький в классе, единственный, кто носит школьную форму и учебники, прилежный ученик с не самой лучшей успеваемостью. Сначала Сыльги казалось, что у него проблемы с концентрацией: на уроках он чаще смотрел в окно, чем на доску. Потом увидела его снимки на школьной выставке и после часами слушала о том, как он выстраивал композицию и свет, чтобы получилось идеально. – Идеала невозможно достичь. – Я могу к нему стремиться. И это будет лучше, чем делать только так, как в твоих силах. – Зато ты будешь доволен. – Я бы предпочел остаться разочарованным, но знать, что старался сделать лучше других. Сыльги тогда ничего не ответила. Только предложила прогулять еще один урок математики. Крыша – сакральное место, в прошлом году она видела, как старшеклассник так и не решился спрыгнуть с нее и попросил оставить свою слабость в тайне; девочка из параллели приходит сюда учиться рисовать, получается плохо, они потом крутили сигареты из ее рисунков или запускали самолетики, зачеркнув рисунок посланиями. Имен друг друга так и не узнали, но Кан плевать, еще не дай бог привяжется к ней, как к Чон Вону или Учинаге Эри. – Здесь хорошо. Только сигарет не хватает. Вону засовывает руку в карман пиджака, перевешенного через локоть, достает оттуда совершенно новую пачку незнакомых ей сигарет, распаковывает и протягивает ей одну. – Не знала, что ты куришь. – Я и не курю. – А еще одну дашь? – Потом. Учинага Эри была младше на два класса и в восхищении. Она очарованно смотрела на рваные джинсы Сыльги и проколотое крыло носа (когда Кан пойдет на первое собеседование, снимет сережку и больше не наденет). Эри носила только длинные юбки, вырез сделать не решилась, но покрасила волосы в розовый и почему-то начала углубленно изучать литературу. Кан так и не спросила, с чем это связано, но узнала, что Эри каждую весну ездит в Японию, занимается стрельбой из лука, мечтает читать книги на английском в оригинале и что она буддистка. – Уже избавилась от всех страданий? – Избавиться от всех не получится. – А ты хочешь? – Нет, – ее ответу звучит слишком прямо и уверенно, – что представляет из себя моя личность без боли и переживаний? Инфантильное месиво, не представляющее из себя ценность. Жизнь ударит меня один раз и я больше не поднимусь с колен. – Мне нравятся твои мысли, – Сыльги полностью ложится на маты в физкультурном зале, смотря как тренируется команда волейболисток, – но страдать все же лучше поменьше, иначе сломаешь себя. 23. Сыльги просыпается от кошмара с ощущением, что она все еще не выбралась из него. Он липнет к спине и проводит шершавым языком по все еще болящей щеке. Открывать глаза не хочется, но под веки бьет невыключенный в комнате свет, спина болит от неудобной позы – заснула за рабочим столом. Понимание реальности врезает в сознание, только когда она слышит звонок телефона и в оцепенении застывает. Ждет, когда он замолчит, как будто от этого станет спокойнее, но звонящий слишком настойчивый. Кан проходит в коридор и прикладывает к уху трубку. – Я тебя разбудил? – заботливо спрашивает Вону искаженным голосом. – Немного. – Как я мог немного тебя разбудить? – он смеется, кажется у него сегодня (или уже завтра, сколько времени?) слишком хорошее настроение. – Не придирайся. – Хорошо. Выгляни в окно. Звезды видно. Сыльги берет телефон в руки и подходит к разбитому окну, с улицы дует прохладный ветер и она ежится, но не может уйти: лицо прилипает к небу, усыпанному стразами, алмазным порошком, маленькими фейерверками из хлопушек. Она раньше никогда не обращала внимания на небо и не пыталась разглядеть в нем звезды. Признается, что Вону всегда был намного внимательнее к окружающему и к людям, может быть, и в Айрин разглядел Дьявола намного раньше, чем Кан. – Давно в Сеуле не было звезд. – Вону зачарованный. Сыльги не видит его, но может представить, как у него глаза блестят от всеобъемлющей художественности. Приходит безумная мысль, что на картинах надо изображать это, а не дьявола, но Кан быстро от нее отказывается. Лучше видеть дьявола на картинах, любоваться им, ужасаться, знать, что такое зло не может существовать в одном мире с небом, покрытым бисером звезд и понимать, что среди них ему будет слишком просто затеряться. Если Сыльги будет долго смотреть в небо, Айрин посмотрит на нее с обожанием? Вону приглушенно кашляет, видимо, закрыл динамик, и извиняется. Все звезды разом обрушиваются с неба и теряются в лужах; по позвоночнику словно ползет змея. – Заболел? – настороженно спрашивает Сыльги. – Не знаю. С вечера горло болит. – делает паузу, скорее всего, чтобы пожать плечами, – Спасибо, что посмотрела со мной на звезды. – Не за что. Спокойной ночи. – Тебе тоже. И, пожалуйста, не сжигай меня. Мир замирает вместе с ней в ожидании катастрофы. Сыльги знает, что это не шутка, что либо ее осознание бредит, либо это были не его слова, может он знает, что умрет, как [не] знали Енсоп и Чанель – по телефону звонили из ниоткуда, но на звонок всегда отвечали. Сыльги пытается разобраться в том, что человеческое сознание неспособно понять. Хочется закурить и избавить себя от реальности. Нет. Только не Чон Вону. – Ты о чем? Но он уже повесил трубку. Сыльги трясущимися руками набирает номер Вону и не дожидается ответа. Хочется броситься на другой конец города прямо сейчас, но понимает, что лучше запереть себя дома. Или найти Айрин и посадить ее на цепь, главное, по пути к ней не потерять разум и не оказаться в квартире Вону. Где искать Бэ Джухен? Сыльги опускает на пол телефон, отворачивается от окна и больше не находится у себя дома: комната завешана фотографиями, на вешалке висит кожаная куртка, на полках рядом лежат ключи с кучей странных брелоков, вечно пустой кошелек и мятная жвачка. Пахнет ванилью и химическим раствором. Кан в небольшой квартире Вону была нечасто (как и он сам), но запомнила ее навсегда, потому что на каждой фотографии были родители Чона, Сынван, Енсоп и она сама. И почти никогда на них не было самого Вону. Кан оборачивается к двери, чтобы сбежать отсюда и сталкивается с ней. Сыльги в ловушке, Вону в клетке с хищником. – Как ты напугана, – говорит Айрин с нескрываемым восторжением, и Кан чувствует, как глаза болят из-за режущих слез – Джухен на потеху. – Почему я должна заплатить именно так? – Потому что мне так захотелось. – Что ты любишь больше жестокости? – Красоту. Сыльги закрывает глаза ладонью и сбивчиво дышит. Откуда-то из комнаты стучат часы и слышно, как Вону очень тихо читает стихи, пока проявляет фотографии, Енсопа эта привычка раздражала, Сынван считала ее милой, Сыльги – неотъемлимой, потому что Чон так делает со школы. – Ты красивая, – неожиданно говорит Джухен. – Что это? – рука обессиленно падает плетью, Сыльги всматривается в нее в темноте, пытаясь рассмотреть насмешку или искренность, но Бэ хорошо прячется, – Признание в любви? – Бог любил свои творения. Почему мне нельзя любить свои? – Ты на любовь-то способна? – На какую? – Джухен подходит к ней ближе, в руках что-то блестит, – Как у тебя – конечно. Я ведь тебя такой любви и научила. Сыльги не верит ей – считает, что Дьявол не способен ни на какую любовь, даже извращенную, это удел людей. Бэ не могла научить ее одновременно любить с безумием и отмертвело ненавидеть себя. О какой, сука, любви они вообще говорят. Айрин держит ее на прицеле с самого начала и ждет, когда лучше всего выстрелить: в обессиленную, замученную и лишенную всего, что было для нее важно. Чем Сыльги понравилась ей больше остальных? Тем, что не оказалось так легко обмануть, подарить бесполезный талант и заставить долго и мучительно платить не за исполненное желание, а за зависть, жестокость и глупость. Джухен вкладывает ей в руки нож. – Убей его. Кан не способна сопротивляться. Сознание все еще принадлежит ей, но не тело – бездумное и тяжелое, делающее медленные шаги к Чон Вону, который устало смотрит на свои проявляющиеся фотографии и не знает, что в его квартире находится Дьявол, желающий увидеть с м е р т ь. Нож тяжелит руку, взгляд в спину – не позволяет повернуть обратно, завернуть к окну, чтобы выпрыгнуть из него или всадить нож себе в грудь и расплескать рубины в чужой квартире; за плечи цепляется что-то острое и резкое, заставляющее от тяжести гробить спину. Горло сводит от приступа жалости, исключительно к самой себе. Сыльги наконец-то понимает, что происходило в прошлые разы и почему ничего не помнит. Она никогда не хотела убивать, но Айрин лишала разума и воли, так же искусно, как заставляла идти снег ранней осенью и дождь с потолка в ее квартире. Кан покорная и не бунтующая, слабая и безоружная. Ее оказывается слишком легко заставить сомневаться в своих божествах и превратить в чудовище в человеческой коже. Лампочка взрывается над головой, Кан не вздрагивает от ужаса темноты только потому, что голова забита разрушающими сознание мыслями. Вону оборачивается и непривыкшими к тьме глазами не сразу рассматривает ее силуэт. Беги отсюда, пожалуйста. Молитвы ни разу не достигли богов, мольбы не достигают Чона. У нее голос слабый и неискренний, неспособный воззвать к спасению. Он подходит ближе, догадываясь, что больше не один, наступает на стекло и скулит от боли. И когда понимает, кто перед ним, успевает только позвать по имени, которое знает лучше, чем собственный дом, потому что на прячется в его углах. – Сыльги? Голос исчезает, внутри – натянутая стена, которая готова сейчас лопнуть и вызвать внутреннее кровотечение, но у нее получается прохрипеть: – Прости. И перерезать горло слишком выверенным, ажурным движением. Вону умирает не сразу. Падает на пол с глухим стуком, режет лицо стекло, зажимая руками горло. Свет возвращается и Сыльги видит ужас и понимание в его глазах. С плеч спадает ответственность за убийство, но она все равно сгибается под болью. Падает перед ним на колени, накладывая свои ладони поверх его – холодные, несмотря на бурлящую кровь. Зрачки уже пустые, не заполненные и все еще не закрытые веками. – Пытаешься спасти мертвого? Тень Джухен падает на нее сверху, словно прикрывая от взгляда сверху – Кан знает, там никого нет, и Бэ не надо так о ней заботиться. Сыльги закрывает Вону глаза и больше не знает, что ей делать. Она успела увидеть фотографии – ее возвращение в Сеул, старое шумное кафе, Сынван, Енсоп, Сыльги, даже Вону. В ту же ночь она утопила Бен Енсопа в реке, не вспомнив об этом наутро. – Посмотри, какой он красивый. – просит Джухен. Опускается рядом, берет ее лицо в свою ладонь, не позволяя отвернуться от цветущего трупа, – Твои шедевры выглядят так. Ты не в том месте искала свой талант. Жаль, что ты раньше этого не поняла. Кан качает распухшей головой, все еще не понимая, о чем говорит Айрин. По вискам бьют молнии, раскалывая череп надвое: винтажное сожаление вызывает гул в ушах, кажется, что она слышит ангельские крики; улучшающего безразличия в ней больше, оно переполняется в ней, перебивает мысли о Чон Вону и лишает рассудка – пока что это близко к тошноте и сюрреалистично художественно. Из ее сумасшествия можно слепить скульптуру падения, из пролитой крови соткать полотно с бордовыми бабочками. Она видит Дьявола, разговаривает с ним, разрешает прикасаться и привязываться цепями, отдает ей свой разум, потому что больше нечего; мало кому так же везет, все должны завидовать Сыльги. – Тебе стоило начать убивать, а не писать романы. Возможно, тогда бы встретились намного раньше. – Значит, я родилась убийцей? Такой ты меня хотела видеть? Джухен поднимает ее с колен, отрывая от трупа Чон Вону и подводит к зеркалу в прихожей, сжимая в цепких пальцах ее локти. – Настоящие демоны выглядят так. Сыльги видит себя в чужой крови, с красными глазами, блестящее лицо и красные глаза, боже, она даже не обратила внимания, когда начала плакать, во взгляде безумные пустота и жажда творить – это и есть вдохновение, из-за которого хочется все бросить, опасно засунуть чеку в зубы и попытаться создать нового бога, у которого не будет ни морали, ни соблазнов. Сыльги выглядит так, будто ее зверь растерзал. – Я ненавижу тебя. – Я тебе не верю. Неужели Кан обманывает саму себя? Хватка на локтях исчезает, и Айрин растворяется в темноте, оставляя за спиной размазанные фантомные крылья, сгоревшие при падении. Дверь все это время была открыта. Сыльги выбегает на улицу, где торнадо из человеческой плоти сметает весь мир и заливает грязной водой. Кан смотрит, как растворившиеся звезды смешиваются с тучами и сдерживает стервячье веселье в саднящей глотке. Как блядский бог позволил себе сотворить дьявола – свое любимое создание, – и свергнуть себя? 24. Бросить не получилось. Сыльги запирается в разъебанном доме, не ходит на работу, практически не выходит на улицу, не отвечает на звонки, но очень ждет, когда ей позвонит Чон Вону. Выкуривает за день полпачки сигарет и забывает про еду. Радио постоянно сбивается с волны и вместо музыкальной станции она слушает новости о новых осужденных и грешниках, удивляясь, что про нее все еще не рассказали. Неделю назад она забрала у издательства свою рукопись, разорвала и сожгла контракт на печать, редактор слезно отправляет ей письма, и Кан не открывает ни одного. Больше она ни разу не садилась писать. Ночью ей снилась Айрин. Рот измазан в крови, как у чертовой вампирши, глаза светились обожанием и чревоугодием. Сыльги не может забыть бьющееся сердце на ее тарелке с трещиной. Айрин впервые не выглядело идеально, когда по рукам стекала кровь и она зубами впивалась в сердце. Сыльги не знает, откуда ей это известно, но точно уверена, что оно принадлежит Джой – слишком доброе и светлое, наверное, сладкое настолько, что сводит зубы. Кан не хотела бы попробовать ни ее, ни чье-либо еще сердце на вкус. Желудок сводит от голода и мерзости. Бэ Джухен выглядит страшно и инфернально, как дьявол. В такую грешно влюбиться и еще более грешно не влюбиться. Пару дней назад она пыталась зайти в церковь, останавливалась рядом, но так и не решилась – все время как будто врезалась в стену, защищающую прихожан от Сыльги. Струна внутри все же оборвалась, и Кан впервые почувствовала себя покинутой. Вот какого это, когда от тебя отворачиваются. Она впервые понимает, что чувствовал Сю Минхао, когда вся Корея узнала, что он серийный убийца. В буддийский храм ее не пустили: они впервые видели настолько злого человека, страдания которого никогда не закончатся. Сыльги чувствовала себя квисином, которую хотят изгнать достаточно далеко, чтобы она больше не оскверняла священные места одним своим присутствием. Сегодня утром она пыталась убить себя: веревка оборвалась до того, как она успела оттолкнуть стул; падать боится, потому что пока будет лететь обязательно передумает; когда касалась ножом запястья, поняла, что больше не хочет ни видеть кровь, ни чувствовать ее на своих руках. Бросить не получилось, и теперь она каждый раз тушит сигарету об кожу на запястьях; может, из-за курения она умрет быстрее, чем собиралась. Убить себя оказалось слишком сложно. /// Сыльги боится убивать Жизель. Боится однажды оказаться рядом с ней с ножом в руках и напугать ее: перестать быть кумиром и опуститься до позорной звезды. Не иметь контроля над собой – мерзкое ощущение. Оставаться в сознании, когда убиваешь близкого человека – отвратительно больно, Сыльги три раза убила человека, три раза оскверняла трупы, каждый раз ненавидела себя и ничего не могла с этим сделать. Она сама же создала себя такой, как и все свои тексты, и ничего не смогла полюбить. Джухен сказала, что убивать – ее талант, но убийства Сыльги не нравятся так же, как и чувства отверженных, холодный кофе и неудачи. Джухен ощущается, как проникновение в больной мозг изящным движением пальцев или миксера; перемешивание всех чувств и эмоций, из-за чего начинаешь любить себя, чувствовать безразличие к убитому и сочувствие к мертвому богу; после такого хочется размозжить себе голову и отмыться. Однажды под ее дверью появляется букет с самыми красными в мире розами, на которых шипов больше, чем лепестков – Сыльги отрывает каждый, сжимая их бархат в ладони. К вечеру руки в малиновом соке, который не отмывается. Кан включает пластинку HIM, вышедшую больше пяти лет назад, и тихо страдает, лежа на холодном полу. Сыльги мечтает о летаргическом сне и расщипиться на пыль в пустоте, сжимая стебли цветов и почему-то совершенно не чувствуя ни боли, ни холода. За окном впервые идет настоящий снег. Залетает в квартиру, кружится над головой Кан, пока не тает на коже. Проходит полный оборот пластинки, и снег превращается в пепел. Сыльги смотрит, как белый свет уличного фонаря заливает комнату и меняет восприятие пространства: оно сужается до перекрестка вен на ее запястьях, расширяется и становится частью города без красоты, но с проводами, в которых дохнут птицы и Сыльги. Она божественно гниет в своем страхе, распутстве и безумстве. Ей нравится сходить с ума и пересказывать вслух свои мысли; рациональность растворяется вместе с кофе в чашке. Сыльги больше не открывает рот, чтобы молиться, но иногда по ночам зовет Дьявола во всей ее красоте: с жемчугом вместо костей, снежностью касаний, раздевающих до внутренних органов и никогда – до влюбленных состояний; пулями слов, застывающих в миллиметре от черного сердца; с величием той, кому принадлежит весь этот мир, раскалывающийся на айсберги. Сознание лавой расплывается, как кровь под ней. За себя становится страшнее, чем за Жизель. /// Сыльги представляет свой мозг, как музей. Проектирует его на потолке и стенах, заполняя их черно-красными картинами, прочитанными и не написанными книгами, струнными инструментами (потому что так проще убить), бутылками из-под вина и пустыми пачками сигарет, в которых осталось по одной сигарете – первые, для Айрин. Больное сознание не создает скульптуры, потому что они похожи на совершенные убийства – они мертвее всех мертвых и не похожи ни на одно искусство, даже самое плохое. Не творчество, а пародия на него. Музей уродства разрастается быстро – к вечеру в нем тысяча экспонатов, за ночь появляется еще две тысячи двести один: Кан пересчитывает банки с разлитой ею кровью, и находит несколько сотен пустых, которые скоро будут заполнены до краев. /// На разрисованных черепами стенах Сыльги сдирает обои и расширяет черную дыру: внутри она находит разожженные костры для Весты и ведьм, кости черепах, зубы, слишком похожие на человеческие, цветущие в пожарищах нарциссы, ветки сакуры, на которых держится весь дом и сумасшедшее состояние Сыльги. Она чувствует, как в легких увядают призраки, а в артериях паразиты играют в салки; органы разъедает заживо, но Кан постоянно сомневается в том, что все еще жива, кажется, что ее тело гниет где-то в более реальном мире, в котором сверхъестественное так и остается для всех непостижимым секретом. (Сыльги подобралась к ним настолько близко, что теперь жалеет – если это та истина, которую все так ищут, то им придется разочароваться). Она превращает свою квартиру в ад, который однажды здесь увидела Айрин, вместе с собственной личностью. /// – Я ждала, когда ты позвонишь, – Сыльги неосторожно крутит в руках ножницы, успев несколько раз порезать пальцы, и слушает, как на той стороне провода играет "Лебединое озеро" Чайковского. – Как ты поняла, что тебе звоню я? – Больше никто не вызывает во мне настолько сильно чувство страха смерти. – Романтично, – незаинтересованно произносит Джухен. Прибой в голове тревожно стучит о стенки черепа, покрывая их трещинами, ничего святого ее не ждет. Айрин как будто когтями прорезает стекло в ее сознании, чтобы добраться до самых гнусных мыслей и завладеть ими всеми; залезть под кожу, покрыть собой все внутренности, оставить свою волю вместо приглашения на танец. Апокалиптическая башня саморазрушается, задевая в Сыльги хрупкие конструкции добродетели и религиозности – вскрытие живого человека. Кан представляет, как Сынван делает разрезы на ее теле, достает органы, меняет их местами, лишает рук, зубов и глаз (какое правильное решение), представляет, как Сынван что-то говорит ей, но так и не решилась услышать от нее последние слова, как будто боится еще больше разочаровать Сон. – Прекрати думать, Сыльги, от твоих мыслей даже у меня голова разрывается. – Ох, черт, какая досада, – Кан ложками выскребает из ключиц страх вместе с кожей, оставляя безрассудство, на котором живет последние дни, после смерти Вону. В голосе Бэ нет недовольства. Ей не нравится Сыльги, ей плевать на нее, пока Кан не начнет ее развлекать, как зверушка из зоопарка, неспособная откусить – клыки отбили, зубы сточили. – Собирайся, невеста. – Чайковский на фоне замолкает, – Скоро приду за тобой. Хочу, чтобы ты выглядела красиво. – Свидание? – Лучше. Апатия и надменность исчезают – Кан знает к кому они пойдут, и как ненормально она будет реагировать на смерть (необязательно ее). Пытается предположить, что будет на этот раз: яд, веревка, пистолет, Айрин придумает что-то оригинальное, после чего Сыльги не сможет прийти в себя? Отчуждение в виде паука заплетает в волосы паутину вместо лаврового венка, как символ проигравшей. Сыльги поднимает телефон над головой и разбивает его об пол. /// Вону так и не позвонил. 25. Сыльги со дна шкафа достает красное платье до колен, не по погоде, которое ни разу не надевала. Помадой закрашивает трещины на губах, подводит ресницы тушью, находит старые красивые сережки, считавшиеся потерянными, закалывает невидимками волосы, чтобы не лезли в лицо, и представляет, как Джухен будет засматриваться на нее. Сознание ей до конца не принадлежит, каждое действие, как в тумане; через полчаса, стоя на улице и замерзая в котором платье, не может вспомнить, почему решила надеть именно его. Залезает рукой в карман и находит только пустую пачку – ни одной сигареты. Дойти до табачной лавки не успевает, запястье ласково сжимает чужая рука. Разворачивает ее к себе, проводит по лицу восхитительно холодными пальцами, долго смотрит на нее и совершенно неискренне произносит: – Какая ты сегодня красивая. Кан бросает в боязненную лихорадку, как от первой влюбленности. Джухен поправляет ей волосы, накручивает на свои музыкальные пальцы (интересно, какой у нее любимый инструмент?), заправляет за уши, как будто заигрывает с ней. Солнце прячется за головой Джухен, напоминая нимб – смотреть на нее больно. В ее взгляде прячется что-то хищное, как ожидание грандиозного падения (в этот раз, не ее). Айрин берет Сыльги за руку и ведет в знакомом направлении (непривычно взаимодействовать с ней так. люди подозрительно смотрят на них, осуждающе качая головами и оставляя нелестные комментарии, Кан смеется над ними, потому что они не знают ничего). На только что выпавшем снеге остаются следы, почему-то голых ног, а не подошв. Сыльги хочет остановить Джухен, чтобы купить сигарет, терпеть уже невозможно, даже ради нее. Бэ добродушно протягивает ей одну: – Одна из первых, которую ты мне дала. – Разве так можно? – Вы с Вону придумали это правило, вот ты и решай. Сыльги ничего не решает, молча принимает сигарету и курит рядом с книжным магазином (если случайно уронить зажженную сигарету, она сможет спалить весь магазин с драгоценной мировой классикой?). Айрин терпеливо ждет и никуда не торопится, Кан замерзает и докуривает быстрее. – Ты выглядишь спокойной, – произносит Джухен. – Я немного не в себе. Может быть, завтра станет лучше, и я осознаю весь сегодняшний ужас. – А если не доживешь до завтра? – Тем лучше? – Кан не уверена, хочет получить подтверждения от Айрин или вовсе не знать правильный ответ. Она выбрасывает затушенную сигарету, на зубах трещит лед, протягивает Джухен ладонь, но она больше не возьмет Сыльги за руку. Квартира Жизель кажется мрачнее обычного – долго стоит в дверях, не решаясь пропустить их. Сыльги не знает, как объяснить Эри их визит, как оправдаться и познакомить с Джухен. Сжимает губы и начинает чувствовать ужас, зарождающийся болью в затылке. Уйти, пока не поздно? И запереться дома, чтобы никогда не оказаться рядом с Жизель, так она планировала, и поэтому заперлась дома – как же хуево Сыльги сдерживает обещания. – Будете чай? – еле выдавливает из себя Жизель. Ее что-то настораживает, и Кан радуется, что Эри оказалась умнее и предусмотрительнее ее; жаль, что это никого не спасет. – Лучше накрывай на стол; но тарелки оставь пустыми, – Айрин проходит в квартиру, не дожидаясь приглашения, останавливается в гостиной, разглядывая книжные полки, статуэтки и несколько плакатов на стене с изображением Type O Negative. Она впервые выглядит настолько заинтересованной, и Кан кажется, что все здесь намного интереснее нее самой. Похоже на ревность, но у Сыльги туман в голове, и она совершенно не уверена в своих мыслях и чувствах – понимать не получается; и в этот раз она даже практически не страдает. Она как будто в нирване после таблеток. Прежде чем пропустить Сыльги в квартиру, Жизель сжимает ее запястье, задерживая у входа, словно боится впустить к себе (правильно делает), спрашивает: – Кто это? – Та, кто разрушит мою жизнь. – Сыльги завороженно наблюдает за Айрин и ее плавными движениями. Она задвигает шторы, погружая квартиру во тьму, и если приглядеться, можно разглядеть у нее за спиной сгоревшие крылья, от которых остался каркас; возможно, Сыльги могла бы из своей кожи сшить для Айрин новые. – Сыльги, ты не в себе? – Так очевидно? Она вырывает руку и проходит за Джухен, слышит, как Жизель закрывает дверь и хочет посоветовать ей не запирать ее на замок. На кухне она стучит фарфором, зачем-то поверив Айрин, достает кружки и кипятит воду. Ничего хорошего в этих звуках нет – они мерзкие и тревожные, как отсчет до Апокалипсиса. Вся квартира Жизель выглядит ненастоящей, предельно иллюзорной и громогласно безымянной: откуда-то на стенах появляются часы разной формы; некоторые из них уже не показывают правильное время: одни застыли, у других стрелки упали вниз. Кажется, что Эри сделала перестановку – мебель не на своих местах, исчезли все картины, к которым Сыльги привыкла (репродукции "Красных рыбок" Анри Матисса, "Отчаяние" Эдварда Мунка, "Скалы в Бель-Иле" Клода Моне и "Дамы в голубом" Поля Сезанна. Что она с ними сделала?) Откуда-то на ее полках появились ноты сонатин и прелюдий, и ни одного музыкального инструмента вместо стеклянных статуэток лотоса и аквариума с золотыми рыбками. Точно ли они в квартире Жизель или сознание Сыльги снова подводит ее? Она переводит взгляд на Айрин – не может разглядеть в ней ничего нового или необычного, даже помада на губах все та же, что и при их первой встрече на железнодорожном вокзале, бордового цвета; только слева немного размазалось, Джухен напоминает вампиршу, которая только выпила из кого-то кровь. Айрин замечает, что привлекает слишком много внимания Сыльги к себе. За плечи разворачивает ее к себе спиной и ведет на кухню. Просит представить себя Жизель и открыть шампанское. – У меня нет шампанского, – отвечает Эри, услышав просьбу Джухен. – Конечно есть, – отвечает Бэ. Она обнимает Сыльги одной рукой и ложится подбородком на ее плечо. Сердце Кан заходит не от трепета, но от накрывающей катастрофичности. – открой шкаф. Сыльги словно теряет сознание, но забывает закрыть глаза, чтобы погрузиться в темноту. Айрин толкает ее вперед, и, когда Жизель поворачивается к ней, растерянная из-за оказавшейся в шкафу бутылки шампанского, пробивает ей грудную клетку – в голове полнейший бардак и фантасмагория: такое невозможно ни в фильмах, ни в книгах, ни в одной из существующих реальностей, но почему-то сейчас она чувствует тепло внутренностей Жизель и разбитые ребра, которые врезаются в ее руку. Какое же блядство, как же она сейчас мечтает об электрическом стуле, как о высшем милосердии. Затылком чувствует восхищение и иррациональную веселость Айрин. Жизель все еще жива: смотрит на нее расширенными глазами, по подбородку течет кровь, лицо теряет цвет, и она становится похожа на засыхающий цветок – добыча, попавшая в капкан. Сыльги сама словно в капкане находится все время ее знакомства с Айрин, но как не может выбраться из него: ни сбежать, ни убить себя. Как будто она привезла Кан к себе красными веревками и дергает их на себя, каждый раз, когда Сыльги пытается сбежать. Отвратительное развлечение, если так Айрин пытается пережить свою вечность, то ее даже немного жалко. – Это Бэ Джухен. – из горла вырываются странные звуки, как будто она задыхается от переполненных угарным газом легких, – Она Дьявол. Здравый рассудок разбивается об магическую реальность, когда Сыльги вынимает из Жизель все еще бьющееся сердце. Какое странное чувство, осознавать, что чужая жизнь в твоих руках в самом прямом смысле. Кан вспоминает Сон Сынван и не завидует ей; была бы она сейчас жива, посоветовала начать работать с живыми трупами, столько упоительной власти представить сложно. Люди представляются коробкой Шредингера с заведомо мертвым котом. Бутылка выпадает из онемевших рук, разливая шипящие брызги волн под ноги, как океан. Из пены не выходит богиня, но в ней плавает труп с открытыми глазами. Айрин сравнивала убийство Чон Вону с искусством, сейчас Сыльги всматривается в Жизель: в посмертные порезы на руках, испачканные шампанским волосы, дыру в груди (в голове, блять, не укладывается, что она пробила кожу и кости голой рукой, не может быть такого, разливающееся озеро крови, пропитывающее одежду; в глазах Жизель Сыльги не может разглядеть ни ненависти к ней, ни злобы, ни благодарности, поэтому до безрассудного милостиво закрывает ей глаза. Жизель может и была произведением искусства, но точно не ее. Притупленные ощущения возвращаются и она чувствует на ладони горячее человеческое сердце. Сыльги страшно и мерзко. Кости раскручиваются, как расшатанный механизм в часах – личность окончательно вымирает в ее теле, и она перестает быть занимательной. Больше неинтересны ни Сю Минхао, ни серийные убийца, ни как быть одновременно талантливой, популярный и счастливой. Больше вообще ничего неинтересно, будто она заранее умерла, перед тем, как сердце перестанет биться, задушенное хвостами электрических скатов. По щекам стекают слезы и падают на пол бриллиантами. Живот скручивает, Сыльги падает на пол рядом с телом Жизель, но изо рта вырывается только смех вперемешку с содроганием от собственного унижения. Убийца добралась до всех ее друзей, оставив в живых только саму себя. Заплывшим взглядом Кан разглядывает паутину, раскинувшуюся по всей квартире, благодаря Айрин; видит оседающую пыль на мебели, съеденные молью страницы книг, устилающих зеркальный пол. Сыльги теряется в новом пространстве – опускает взгляд и видит свое обезображенное отражение. Так выглядят не демоны, а творцы кошмаров. Стоило позвонить Сю Минхао и признаться ему, что он вовсе не грешник, заслуживающий сто пуль в груди. Стоило сказать ему, что он прекрасен в своих зверствах и убийствах-скульптурах. Если бы Жизель была произведением искусства, то шекспировской Офелией Джона Эверетта Милле, ей только цветов не хватает (и Чон Вону не сможет их принести). Такая трагедия. Кан испытывает катарсис в самом красивом понимании этого слова, но не ощущает никакого очищения, наоборот, она как будто еще сильнее испачкалась в пороках – и это дарит облегчение. Как будто так она может понравиться ей. Сыльги чувствует дробительное прикосновение к подбородку, заставляющее вырваться из выдуманного мира безумств – Айрин заставляет ее посмотреть на себя снизу вверх. – Приятно, когда ради меня убивают, – тихо произносит она. Кан трясет. Не может заставить себя цинично улыбнуться, не чувствует равнодушия к мертвой Жизель, осознает свою вину перед всеми так же ярко, как салюты ночью, звездопад, венозная кровь и триумфы. Джухен опускается рядом с ней и выглядит озадаченной, словно правда не понимает что-то в Сыльги (так удивительно, когда собственное творение иногда обескураживает). – Помоги мне, – просит Сыльги. (просит не у той, знает, что бесполезно, но все равно это делает). – Помочь? – издевательски спрашивает Айрин, – Моя дорогая, я не та, кто может тебе помочь. Милостыню просят нищие, прощение – у богов. – Джухен, – Сыльги готова молиться на нее. Она цепляется руками за ткань ее одежды, оставляя на ней неотстирывающиеся пятна и всю оставшуюся в ней, неуспевшую полностью расплескаться, способность к отчаянию. Сыльги чувствует себя хуже, чем Пак Чанель или Джой, потому что знает, что не умрет сейчас, но ощущает на шее железные цепи, как у нее связаны руки, и что ее смерть будет самый грандиозной в этом апофеозе помешательства, граничащего между мерзостью и красотой. Айрин ее не жалко. Она высвобождается от ее касаний, забирает сердце, которое не так уж и бережно Кан хранила, и говорит самое жестокое, что Сыльги когда-либо слышала: – Ты в ответе за тех, кого убивала. ᄅ9. Все горит красным: кровь, перемешанная с шампанским, люстры на кухне и в гостиной, лампа над плитой, фонарь на улице, солнце или луна, глаза напротив, и впервые это глаза не Айрин, а ее. У Жизель на месте сердца выжженный кратер. В руках оказывает осколок бутылки – Сыльги сжимает его до крови, но боли не чувствует, бьет лицо в своем отражении, царапает пол, пытаясь избавиться от выражения удовлетворения и живодерства. Потрясающее уродство рассекает улыбку, рай теряется, и Сыльги окончательно превращается в ироническую пародию на человека. Дьявольская тварь, утонувшая в жалости к себе и любви к жестокости. Поэтика зверства. Взгляд затуманивается – Джухен надевает на нее фату. Сыльги испуганно вздрагивает от аккуратных прикосновений к волосам и ладоням. Бэ забирает из ее рук осколки, помогает встать и усаживает на стул, напротив трупа. Кан убито смотрит на тело Жизель и больше не воспринимает его, как свою подругу. В груди сколопендры спутываются в клубок романтического отвращения. Айрин подходит к ней, доставая сигареты, подаренные Кан. Заставляет ее зажать между губ и заботливо поджигает. Сыльги в прострации: не шевелиться и завороженно смотрит на человеческое сердце. – Сыльги, милая, мне, конечно, очень нравится играть с твоим мозгом и перемешивать ощущения, но сейчас я хочу, чтобы ты не путала мерзость с восторжением. Рот заполняется дыбом. Горло саднит, как будто она впервые пробует курить и не впечатляется. Сигарета падает на стол и потухает. Айрин не испытывает к этому (фарсу) никакого интереса. Только пододвигает к Кан тарелку с сердцем и садится напротив, пряча за собой мертвую Жизель. Кажется, что сейчас расправит обгоревшие крылья и заставит все вокруг исчезнуть (Сыльги была бы рада избавиться от этого мира театра и фальши, в котором талант – разменная монета, а в атрибутах оказывается настоящий пистолет). Ниже ада Дьяволу падать некуда, но Сыльги хочет, чтобы Бэ Джухен попала в место более противное и из которого она бы никогда не смогла выбраться, но Дьявол всеведущ и вездесущ. Кан больше не чувствует интереса ни к убийствам, ни к религии – пресыщение взрывает в середине комнаты и откусывает пальцы. – Чего ты хочешь? – полушепотом спрашивает Сыльги. Тишина нарушается только сквозняком в груди Жизель и карающим краном. Идиллию страшно нарушать. – Съешь его. Айрин откровенно скучно. Кан поднимает взгляд на нее, рассматривает звездопад на ее лице – так проходит ее вечность? Сыльги скучно бы не было; возможно ей толк о сейчас так кажется, потому что страх оставляет синяки на горле, пока зацеловывает его. Она тянется к шее, пытаясь избавиться от липких касаний, как будто оставленных Джухен. – Нет. – Тебе понравится. – Нет! Злость клокочет и напевает оперы, которые Кан слышала единожды когда-то давно, когда серийные убийцы не пробрались в ее сознание и рабочий стол, она еще не познакомилась с Джой и не знала, каково это, настолько сильно завидовать человеку и из-за этого ненавидеть его, а Бэ Джухен не придумала себе имя "Айрин". – Ты должна заплатить за подарок. – Я его не просила. – Но и не отказалась. Кан закусывает губу до крови, пытаясь сдержать эхо крика. Джухен снова оказывается рядом. Откидывает фату назад и заставляет Сыльги посмотреть на себя, приподняв лицо за подбородок, не причиняя боли. Она чувствует себя рядом с ней слишком странно и неправильно: никогда касания Айрин не были такими деликатными и осторожными, словно она касается хрустальной статуэтки, а не человека; впервые Айрин ведет себя так, как будто боится разбить Сыльги. Бэ никогда не была такой, а значит, хранит в себе настолько изощренные жестокости, до которых бы ни один маньяк не догадался и которые никогда бы не угадал. – Знаешь, когда люди говорят, что хотят чужое сердце, то многие имеют в виду именно это. – Врешь. – Разумеется. А еще убиваю, краду и никого не уважаю. Но с тобой я была честнее, чем с кем-либо еще. Джухен с особой сердечностью и наслаждением прикладывает Сыльги лицом об стол, разбивая ей нос. Дышать не получается несколько секунд – привести голову в порядок тоже. Айрин предусмотрительно убрала все ножи и вилки, догадавшись, что Кан захочет зарезать ее и не подумает избавиться от ее бессмертия и трупа. Поднят голову нет сил, она вперяется взглядом в сердце на блюде и думает: ну и хуйня моя жизнь. – Я могу убить тебя? – спрашивает Сыльги, заливаясь кровью; она на вкус, как розы и мыло одновременно. – Можешь попробовать. Думаю, будет весело. Джухен отпускает ее, но не отходит. Сейчас ей будет интересно? Она испытает катарсис или у нее нет никаких эмоций, только всепоглощающее зло, которому невозможно противостоять? Сыльги касается сердца голыми руками и чувствует на них разрастающиеся нежные ожоги. Больше не больно, но она ощущает, как внутри сгорают органы, сдохнувшие бабочки и подстреленные птицы, желание спастись и выбраться из пропасти, в которую она так старательно себя закапывала. Кан подносит сердце к губам – кажется, что оно все еще бьется. Представляет, что у нее в руках сахарная вата или вишневый пирог, что она не пытается съесть сердце подруги, а красит губы на сегодняшнее свидание, нюхает букет цветов, представляет, что так она обнимает Жизель и просит прощения за то, что не убила ее или себя раньше, и что так и не вернула диск с фильмом про французских революционеров. Сыльги кусает(ся), как голодный волк. У человеческого сердца нет вкуса. – Ты выглядишь, как ангел. Бэ Джухен любуется ею, и кажется, что влюбляется, или хотя бы испытывает симпатию к такому нравственному падению и разложению души, разъеденную за последние десять лет молью. Кан Сыльги – светлячок, которому нравится гореть в огне, но который так и не смог умереть. Медленно доедает безвкусное сердце, заставляя Айрин смотреть только на нее и любить только ее, как будто Айрин есть кого еще любить, или что она вообще на такое способна; любить и прелюбодействовать – удел богов, Джухен только травмирует (удивительно, что она еще ни разу не сломала Сыльги ни одной кости; предусмотрительное милосердие). Сердце растворяется, Кан чувствует тошноту и Айрин дает единственный правильный приказ: беги. /// Сыльги не помнит, как добралась домой. Мысленный хаос вышибает мозги, создавая на стене новую картину о безумстве. Кан вся в крови (своей, чужой, чьей). Фата порвана – она снимает ее с себя и завешивает ею зеркало, боясь, чтобы покойники не прорвались в дом. Сыльги ложится на пол и закрывает глаза. Темнота накрывает ее колючим одеялом и наконец-то становится покойно. 27-28: 🧶🎥💀🥀 27. Сыльги смывает с себя всю добродетельную грязь и отсутствие морали. Вода багровеет от чужой крови, ванна переполняется; разливается на пол. Кан устало заворачивает себя в одежду – кожа выбелилась, стала почти прозрачной, сквозь нее видны кости, неправильное сросшиеся (она их никогда не ломала, но новая сущность перерезала каждую вену, заплела ее заново, перекроила мозг и вместо ребер создала клавиши). Глаза почти не видят, словно она постепенно слепнет, сердце атрофированно для всего, кроме страха и удушающей жажды. В квартире постоянно чудится сладкий запах цветов и пороха. Откуда-то изнутри постоянно поднимается желание написать что-то новое, про тех, кого она знала и про тех, кого хочет придумать, подробно расписать, что с ней произошло и зачем она это делала, в прошлый раз никому не понравилось, но сейчас, она уверена, что может создать произведение, которым будет гордиться сама (и, может быть, Айрин) – Кан приглушает в себе это желание. Заливает вовнутрь вино, заталкивает засохшие бутоны. Сыльги трещит по швам от разложения. Вечно опьяненная отчаянием, тяжело дыша, как молитву каждый день безнадежно произносит: – Я грешна и никто не помогает мне искупить мои грехи следовательно бог безнадежен. /// Сыльги покупает восемь билетов на самый поздний сеанс какого-то дешевого фильма про жалких (или безжалостных? она не разобралась) вампиров и охотников на них. В зале, кроме нее, никого нет, даже работники кинотеатра уходят домой раньше нее. Сосредоточиться на сюжете фильма не получается, но Кан запоминает каждое совершенно некровавое убийство: месиво на вокзале, вскрытие всех трупов в морге, ржавый топор и раскрошенное горло – пиршество для языческих демонов. "Торжественно-тупое нагромождение убийств" – так ей однажды описал Сю Минхао итог своих действий. Кажется, цитата из "Улисса" Джеймса Джойса. Сыльги она не понравилась, но все равно записала ее в блокнот, хотя точно знала, что не будет использовать в своей статье: вряд ли редакторам понравилось бы упоминание модернистов в оправдательных (но Сю Минхао ни разу не оправдывал свои преступления) речах. Сейчас Сыльги рассматривает в этой цитате поэтичность, она даже начинает ей нравиться. Потому что слишком хорошо описывает ее жизнь – ей даже начало казаться, что у нее развивается гемофобия; от крови тошнит и пахнет ядовитыми цветами. Перед глазами снова темнеет, и тьма эта слишком яркая и пустая, словно в ней не прячется ни одна тварь – экран потух. Она не обратила внимание, что фильм закончился и как он закончился. Впрочем, какая разница, она сюда не для этого пришла. Кажется, что темнота все же кого-то в себе таит. От монитора за спиной все еще есть слабое свечение, которое постепенно разрастается, если слишком долго на него смотреть. Сыльги видит, что на сиденьях неподвижно сидят люди в масках чумных докторов. Как давно они здесь? Кан спускается по ступеням, неспособная оторвать от них взгляд. Головы одновременно поворачиваются и следят за каждым медленным шагом. Посчитать сколько их, не получается, половина скрыта, но она догадывается о числе (и думаю, что их больше восьми). Охранник провожает ее сонным взглядом и приличия ради спрашивает, как ей фильм. Бесподобная бездарность, хочется ответить, прямо, как я. – Хороший, – вместо этого говорит Сыльги, – комедию напоминает. – Комедию? – Конец позитивный. – поясняет. – Нереалистично. У меня такого не будет. Кан оставляет озадаченного охранника, думаю о том, что все же стоило ему сказать, что трупы должны напоминать произведение искусства, а не груду мяса. Сыльги сделала бы лучше. 666. В глазах разверзся мрак. Сыльги вглядывается в отражение и больше не находит радужку, все черное; теперь даже глазное яблоко полностью исполосовано лопнувшими капиллярами. Сигарет под руками не оказывается, Кан понимает это не сразу. Из-за нарушенного зрения поджигает ресницы. Интерес пересиливает – боли больше нет. До этого она пыталась задушить себя телефонным проводом, в ожидании звонка, но так и не вспомнила от кого. Память снова подводит – сжирает ощущение, что ее сознание больше ей не принадлежит. Она ходит босиком по разбитой квартире, собирая в ладони выпавший вчера снег и помятые листы, исписанные кривым, совершенно нечитаемым почерком – в целую историю они не складываются, потому что каждая мысль о разном; это с натяжкой можно назвать дневниковыми записями, там много автобиографичного и мало рефлексии. Кан перестает винить себя в том, что натворила, и готова в любой момент разлюбить Айрин, просто пока... не хочет. Или все же не может, но не признается себе в этом. Любить ее – фантасмагорично, но, к несчастью, не стыдно. Она так и не смогла выбрать бога а которого бы верила, которого боялась или обожала, не смогла никого выдумать, но ни разу не задумывалась о Дьяволах – они реальнее всех иных божественных созданий, единственные живые и не канувшие в небытие. К ним всегда было больше внимания, потому что говорить о таком нельзя, неприлично, страшно – обязательно призовешь к себе беду, как питомца, прицепившуюся к тебе поводком. Вдохновленная дьяволом, Сыльги создает алтарь для жертвоприношений. Из лебединого мяса и кристаллов лепит скульптуру съеденного сердца – главное, что не из камня. Сломанное радио, которое играло одну и ту же бесконечную песню The Cure, все же замолкает, задохнувшись дымом. В квартире пахнет спаленными проводами. В дверь впервые стучат. Настолько тихо и коварно, что Сыльги не верит, что пришли к ней. Кан встает с колен, покидая свой алтарь. Пол под ногами расчищается от снега, стекла, фарфора, бычков сигарет, мятых листов ненаписанных романов, почти как кровавая ковровая дорожка. В двери выбит замок. Кан не успевает поднять руку, она распахивается сама, являя призрака безобразия. – Джухен? – у Сыльги спирает дыхание. Она делает несколько шагов назад, но не может отвести взгляда от нее. Сегодня Бэ выглядит лучше, чем всегда, и Кан не может объяснить это: на ней все та же идеально выглаженная черная одежда, волосы – черный опал; губы впервые не накрашены, руки покрыты кружевными перчатками. Глаза настолько мертвые, что становится жутко. Айрин нравится смотреть, как слепое обожание сменяется на ангельский ужас. Сыльги не понимает откуда, но в груди ноет забытый страх, фобия крови, смерти, боли, наконец-то, Дьявола. Джухен медленно снимает с рук перчатки, роняя из на пол. Смотрит вниз – Кан кажется, что их нужно поднять, но не делает этого. Хочет поймать протянутую руку для поцелуя в свои ладони, они никогда так не делали, но у нее сейчас жизнь лопается от всего нового. Не успевает. Айрин стреляет в колени. Сыльги кажется, что она действительно чувствует боль. Коленные чашечки рассыпаются – и вместе с ними кофейные зерна. Со стороны выглядит, как звездная пыль. Кан боязливо наклоняется, касаясь ног (смотреть боится) и понимает, что обманывается. Даже крови нет. Но пистолет в руках Джухен настоящий (теперь он направлен ей в голову; надеюсь, это будет не так больно), и порохом пахнет, и звон в ушах все еще не затыкается – в конце концов, начинает напоминать симфоническую поэму Рахманинова. – Рада тебя видеть, невеста, – произносит Айрин, фальшиво улыбаясь. Такая любезность. У Кан трясутся руки – все еще слишком непривычное состояние. Это волнение? Предвкушение? Джухен заталкивает ее вовнутрь, с хлопком запирая дверь (кажется, что сейчас она развалиться, а по стенам побежали трещины). Каждое случайное или необидное касание, как удар. Сыльги задыхается от распускающихся в горле цветов; зимой. Корни потерянно произрастают где-то внутри – нужно вырвать их вместе с легкими и перестать бессмысленно страдать. Сыльги поднимает руку, ближе к коже, ближе к шее. Не своей. Айрин не сопротивляется, терпеливо и издевательски ждет, когда Кан сожмет пальцы на горле – вены под ними пульсируют бесконечно громко и ярко. Настолько, что хочется приложиться к ним потрескавшимися от холода губами и обжечь язык. Джухен откровенно смеется над ней – такая же сумасшедшая, как Кан Сыльги. Если вглядеться, можно увидеть у нее Бэ раздвоенный язык, акульи зубы и пустоту в глотке; чтобы было проще заглатывать человеческие сердца. Как мало она все это время походила на людей и была самым страшным инфернальным чудовищем. Джухен сжимает запястья Сыльги до синяков, сбрасывая с себя ее руки. – Очень провальная попытка, Сыльги, – говорит Айрин и, кажется, начинает злиться. Больше не весело. Дальше – страшно. До застывших в глазах алмазов вместо слез, до аномального снежного пепла, из-за которого исчезает искупление, до бессонницы, размазанной чернилами по дешевой бумаге, до разбитых ваз с цветами, окон и стеклянных шкатулок, в которых больше ничего не хранится. Страшно настолько, что Сыльги жалеет, что все еще жива, что все веревки порвались, а лезвия из-за стеснения так и не коснулись ни одного участка голой кожи, что каждая ядовитая таблетка оказалось сладкой конфетой. Глаза болят и слепнут, но Бэ Джухен, жестокую, пресвятую, безжалостную, жадную, морозную, пугающую, хрустальную она видит ясно и четко, как что-то запретное. Айрин – змея, обвившая дерево с золотой смолой. Она обнимает Сыльги до трескающихся ребер и не позволяет ей выбраться. Кан словно связывают цепями из раскаленного железа. Такая у Джухен нелюбовь? В ней нет ни восхищения, ни созидания. Сыльги – шакал; кусает в плечо и не добирается до крови. Во рту вкус дорогой ткани и жженой кожи. Айрин бьет ее по лицу, отшатывается и ненавидит. – Поздно начала сопротивляться. – Ты разрешила попробовать убить тебя. – Сыльги затравленная и униженная; щека горит, внутри кожа лопается и кровоточит. Джухен не находит, что сказать. Так сильно злиться на свою любимую грешницу, что не способна ответить злорадством или оскорблением. Не приближается к ней, чтобы ударить еще раз – это же так просто, Кан никогда не сопротивлялась, принимая каждую трещину на коже, космическую гематому, на которой можно было разглядеть северное сияние, и литры крови (ею она поливала увядшие цветы). – Знаешь, ты мне даже понравилась, – Айрин достает из кармана нож-бабочку, зажигалку с изображением мертвого ангела (Сыльги кажется, что она похоронила такую же в морге) и пачку с разными сигаретами внутри, – видишь, сохранила все твои сигареты, что ты мне давала. Мне почти не приходилось заставлять тебя совершать убийства. Всего лишь подтолкнуть к ним и ненадолго отключить здравый смысл. После первого ты сказала мне, что тебе понравилось. А твоей дальнейшей драме я уже не особо верила. – Айрин стягивает пальто, роняя его, как и перчатки, на пол; оно напоминает убитого лебедя, – Мне никогда не нравилось, когда ко мне прикасались. Я испытывала отвращение. Омерзение. – слова летят, как пули, и каждая попадает в Кан, – Это, наверное, похоже на гаптофобию. Но ты же понимаешь, у меня не может быть никаких заболеваний. Кроме антитеизма, конечно. Вообще-то, я верю в Бога, в отличие от тебя. Я видела его. Но ненавижу. И людей я ненавижу. Поэтому мне так нравилось смотреть, как ты убиваешь своих друзей или издеваешься над их трупами. Поэтому ты и стала таким восхитительным исключением. Я даже разрешала тебе касаться себя. О, блять, у нас было что-то похожее на поцелуй. Тебе, кстати, понравилось? – Зачем ты это делаешь? – Что? – Исповедуешься. – Заткнись. – Айрин шипит сквозь зубы. Сжимает кулаки и пол становится горячее – Кан понимает, что ступни утопают в собственной теплой крови. – Ты вроде хотела убить меня. Иди, пытайся. Сыльги понимает ее сразу. Как давно Айрин знает о намерении Кан? Когда впервые увидела катану на ее стене? Тогда она даже не думала, что способна на убийство. Сейчас знает, что может это сделать, и сделать красиво. Из Бэ Джухен получилась бы самая живая скульптура; красивая и трагедийная: пала из-за бога, убитая человеком. Катана в руках тяжелая. Сыльги обращалась с ней слишком давно, но руки должны помнить, как можно снести голову одним ударом (ничего страшного, Кан потом бережно пришьет ее обратно). Если ее талант – это убийства, значит, Бэ Джухен станет лучшим произведением, превзойти которой Кан больше никогда не сможет. Шаги за спиной отдаются эхом в ушах. В глазах темнота становится гуще: снег, скопившийся сугробами возле стен, больше не светится и не напоминает разбитый хрусталь. Тишина начинает звенеть. Сыльги рассекает воздух, но не задевает ни миллиметра тела Айрин. Комната с хрустом ломает себя: становится больше и запутаннее; теперь напоминает лабиринт. Кан натыкается на рабочий стол, переворачивает его вместе со всеми своими статьями, исписанными блокнотами и листами с исповедями. Задевает катаной диван, из которого вылетают хлопья и выбегают пауки. Сносит фальшивый алтарь дьяволу и умершим богам: он рассыпается и мгновенно исчезает, не дождавшись ни одной жертвы и ни одного украшения. Справа от нее взрывается радио или чайник – ухо глохнет, и она только надеется, что не навсегда. Что-то липкое и скользкое ползет по ноге, стремительно добираясь до шеи; сознание пытается обмануть реальность. Ад расцветает не только в квартире – в голове уже благоухает падший райский сад. Сыльги знает, что Айрин рядом. Стоит близко, заглядывает в лицо и ждет, когда Кан ударит. Она бьет и попадает в протухшее мясо. Джухен не стонет от боли, не кричит, никак не дает понять, что ее чуть не зарубили. А чувствует ли она вообще боль, или в сравнении с падением с небес – это ничто? Джухен хватает ее за волосы на затылке, припечатывает лицом в стену. Над разбитым алтарем. Кровь из носа капает на осколки и обломки. Нож-бабочка оказывается между ребер, не задевая ни одного жизненно важного органа (сука-проклятье). Сыльги судорожно выдыхает, закусывает губу и старается не заскулить. Катана выпадает из ослабевших рук и это последнее, о чем Кан будет так сожалеть. Айрин прикладывает ее об стену еще несколько раз, разрисовывая ее кровью узоры мотыльков и срубленных деревьев на белом полотне из трещин. Откуда-то из глубины приходит облегчение, что скоро конец, но пока Сыльги захлебывается собственной кровью, Айрин ломает ей каждый палец на правой руке (наверное, в следующей жизни Кан не сможет написать ни строчки, и ее голова взорвется от невысказанных мыслей), вонзает еще несколько ножей в плечо и ногу (блять, сколько их у нее. или это все один, просто у Кан немеет тело от боли?). Сыльги не понимает, почему все еще жива. Почему ни одно адское создание все еще не утащило ее зубастой бездне, в которой будет гнить заживо и умирать от страха, что ей будет еще больнее, чем сейчас. Глаза практически не видят. Кан поднимает руки и ловит сплошную пустоту, как будто она одна здесь. Как будто никакой Бэ Джухен никогда не было в ее жизни. Но она напоминает о себе контрольным в голову. Куда-то тащит ее за одежду – она впивается в горло, как лезвия. Кан мечтает о смерти и одновременно хочет, чтобы она никогда не добралась до нее. Наверное, это еще больнее, чем разрыв каждой артерии в теле. Стакан с отчаянием переполняется, трескается из-за тяжести – так Сыльги кажется, что она теряет сознание, но Джухен не позволяет ей покинуть себя надолго. Она поднимает Кан на ноги и помогает обо что-то опереться. Подоконник? В лицо попадает морозный ветер, кристаллические снежинки и неожиданное умиротворение. Сыльги будет скучать по жизни. Когда покрывается инеем – самыми неправильными и некрасивыми узорами, которые были когда-либо созданы (не природой, разумеется. человеком. дьяволом). – Смотри, что ты потеряла. Айрин держит руку на ее затылке, заставляет наклониться вперед, в разбитое окно (хочет ли она упасть отсюда? лететь недалеко, вряд ли разобьется, как Чанель). В глазах проясняется: белый свет бьет слишком резко, ей нужно время, чтобы привыкнуть, и разглядеть сугробы снега, из которых слепили снеговиков и животных, чтобы увидеть, как люди ходят за руки, разговаривают и смеются друг с другом, обратить внимание на снегоуборочную машину и детскую площадку – все качели заняты, к заледенелой горке никого не пускают, с ее крыши свивают переливающиеся сосульки, готовые разбиться прямо сейчас; у нее даже получается расслышать музыку: ра скамейке фальшиво играют на гитаре. какая простая жизнь. Сыльги начинает жалеть. Что лишила Бен Енсопа возможности уехать на море, что не позволила Пак Чанелю радоваться, что Сон Сынван не призналась Ким Йери в своих чувствах, что Джой закончила свою жизнь в ужасе, что Чон Вону никогда не устроит выставку со своими фотографиями и что Жизель навсегда лишилась кумирши и всех неисполненных желаний, о каждом из которых по секрету рассказывала Сыльги. Кан жалеет, что она действительно теряет и теряется. Никто не заменит, если умрет она. Сыльги чувствует, как нужен был ей этот мир все это время: сходить в нем с ума от хорошего, интересоваться серийными убийцами и писать не самые лучшие статьи, завидовать Джой и все равно обращаться к ней за помощью, пить самые вкусные коктейли в не самом лучше кафе и отдыхать на работе под чужие сплетни. Этот мир ни разу не наказал ее за то, какой мерзкой она всегда была; было настолько хорошо, что аж тошно. Сыльги чувствует, как по щекам скатываются самые искренние слезы. Глаза из-за них жжет, все вокруг расплывается в белое пятно и болит болит болит. – Закурить хочешь? – милосердно спрашивает Айрин. И сразу же поясняет: – В последний раз. – Да, – не задумываясь отвечает Кан. Джухен, как и в прошлый раз, с особой осторожностью отдает ей сигарету (Сыльги больше не может поднять руки), вглядывается в каждую рану на лице, вовремя вынимает сигарету изо рта, чтобы Кан выдохнула дым. Разбитые губы болят от каждого касания и ожога. – Какие у нас с тобой ужасные отношения, – шепчет Сыльги. – У нас с тобой и не могло быть никаких отношений, – так же тихо отвечает Джухен. Кан чувствует себя в тихой гавани после разрушительного шторма. – Зачем ты тогда называла меня "невестой"? – не понимает Сыльги, – Даже фату подарила. – Ты ее порвала, я видела. Сыльги устала. Айрин ни разу не была с ней честна и искренна. Даже сейчас издевается над ней, хотя Кан остается жить недолго. Она развлекается с ней и сейчас, не чувствуя ни жалости, ни сопереживания. Кан понимает, что была такой же по отношению ко всем людям, даже близким. – Почему? – давит она. Джухен тушит сигарету об порез на руке Кан. Устало выдыхает холодом ей на щеку – Айрин холоднее, чем мороз на улице. В ее объятиях можно умереть быстрее, чем укутавшись в снег. – Мне так нравилось. – она отстраняется, и Сыльги снова ей не верит. – Ломать тебя было увлекательно. Отворачивается от окна, чтобы увидеть Джухен. В последний раз, наверное – не самое лучшее воспоминание перед смертью, но Кан хочет запомнить ее лицо навсегда. Чтобы больше никогда с ней не встречаться, а если и встретятся, но Сыльги готова совершить еще одно искусное преступление. В глаза темнеет от скользящей под сердцем боли – Айрин вонзила в Сыльги ее же катану. С легкостью сделала то, что у Кан не получилось. Выдохнуть не получается. Все тело дрожит, не от холода и не от боли. Изо рта течет бордовая, почти черная кровь, мерзко покрывая подбородок, шею, порванную одежду. Джухен совершает самое невозможное – касается ее губами, не целует, но пробует горчащую кровь, будто наслаждается чужой смертью. Ебнутая вампирша. В голове наконец-то тишина. Джухен отстраняется вместе с катаной – чувствовать, как затупившееся лезвие еще раз режет органы отвратительно. Никакой опоры не остается, и Сыльги полумертвая падает на спину, окончательно разбивая позвоночник вдребезги. Потолок искажается и вместо порванного неба она видит самое светлое, сверкающее и фальшивое место. Никто не изображал его таким: ни в одной книге оно не блистало чистотой химических средств, ни в одной картине оно не напоминало больничную палату, ни в одной религии оно не оказывалось действительно скромным и нежилым. – Рай красив. – И пуст. Темнота привычная и родная. Она слепнет и не видит, как Айрин склоняется перед ее телом. Она мертва, и не знает, что труп ее становится новым символом умершей веры. Тело – алтарь, на котором каждый день совершаются жертвы во имя Дьявола. Кан Сыльги проиграла. Безобразно и бездарно. /// На сломанный телефон звонят из ниоткуда.