Чёрные дыры

Стрелки часов запутывают ощущения, сматывая их в странный шерстяной комок. По всем правилам должно наступить утро, но за окнами непроглядная ночь, рыжий отсвет фонаря на детской площадке под окнами и тишина. В такой час уже должны проклюнуться звуки, и чувства обострены в ожидании хруста снега под ботинками прохожих или шума проехавшей вдалеке машины, но их нет. Только в голове звенит, как будто фейерверки взрывались прямо в квартире, а песни орали на ухо. Их и орали. Тело, споря с цифрами на запястье, утверждает, что ночь за окнами настоящая. Плечи опущены под ватной тяжестью, а под веками царапающие песчинки, невидимый вязкий кисель ползёт по полу, поднимаясь всё выше, прилепляя Волка к стулу, нашёптывая колыбельную. Но Макс ставит перед ним горячую кружку чая, он как будто на стороне часов. Его глаза цветом, как одинокая долька лимона, присохшая к липкому блюдцу, а бледные ресницы дрожат. Страница календаря оторвана, смята и покоится в мусорке под тонной мандариновых корок, а место шампанского занимает обжигающий губы пар. Две кружки, тарелка с печеньем и одна сигарета на двоих, под столом, завернувшись в плед, сопит Шакал. Волк берёт печенюшку, вертит её, рассматривая с сонным отупением, крошит край ногтем. Люстра под потолком спит, только лампочка на кухонной вытяжке освещает этот странный всё-ещё-ночной завтрак, и кухня из-за этого кажется только меньше. Она такая тесная, что Максовы колени то и дело касаются коленей Волка под столом. Под рёбрами что-то натянуто, будто первый хрупкий лёд, схвативший лужу, — чуть тронь и раскрошится. Будто плёнка, которой накрыли мебель, пока белили потолки. Стоит надавить, потянуть, ковырнуть пальцем, и выплеснется, брызнет, вдохнет. Макс протягивает сигарету, и Волк вдыхает. Касается его пальцев губами. Мест для ночёвки в квартире Рекса маловато — одна кровать, сдвинутая в угол, и ковёр сомнительной мягкости, потому большинство шумных гостей уже расползлись по домам, а хозяин так и не вернулся из квартиры напротив. Из комнаты доносится бормотание телека и скомканные разговоры: Сфинкс со Слепым играют в шахматы, им до дома недалеко, поэтому они не торопятся. Волк ушёл бы давным давно, не будь здесь Макса, а Макс молчит о своих планах. У него то ли нет таковых вовсе, то ли весь его план состоит в беззвучной медитации над общей сигаретой. Поцелуй через горький фильтр. — Поехали ко мне? — предлагает Волк вместо новой затяжки. Сердце просыпается, бахает в груди внезапно громко и одуряюще, будто маленький взрыв. Он снимает квартиру с парнями из группы, сейчас там тусовка не хуже местной, так себе тет-а-тет, но там хотя бы у Волка есть своя комната. Он вскидывает взгляд из-под чёлки и облизывает сухие губы. Макс улыбается и качает головой, прячет ухмылку в кружке. Волк знает эти приподнятые уголки губ — Макс всё решил. И Волк не спросит, что именно. — Эй, — шепотом окликает Сфинкс, появляясь на кухне. — Мы пойдём, — сообщает он. — Может, вам помочь посуду помыть? — интересуется из-за его широкой спины Слепой и тут же налетает на шкафчик, опасно гремя составленными на него тарелками. — Спасибо, мы сами, — улыбается Макс. Волк не любит мыть посуду, но это всё же лучше, чем собирать осколки по полу, и он молчаливо соглашается. Сфинкс заглядывает под стол и несильно пинает полиэстеровый свёрток. Свёрток мычит, искрит статическим электричеством и нехотя разявливает зенки. — Пошли, Шакал, — зовёт Сфинкс. Тот ворчит недовольно, но ползёт на голос. — Да, да, пошли, прогуляемся пешочком, — соглашается он уже бодрее и добавляет, лукаво сощурившись: — Тут воздух плавленный, как сырок «Дружба». — Знавали мы такую дружбу, — шелестит голос Слепого уже из прихожей. Хозяина квартиры всё ещё нет, когда предпоследние гости обуваются на чавкающем от талого снега коврике, вполголоса обсуждая, что лучше от похмелья: шаурма или пельмени. Жмут руки и обнимаются на прощание. Макс закрывает за ними дверь, не трогая замки, и, выключив свет в прихожей, оборачивается. Лицо его укрыто теменью зимнего утра, а глаза почти не видны, но Волк научился видеть их в темноте. Или рисовать по памяти. Их цвет, как у песков горячей Сахары. А в центре — пульсирующие чёрные дыры зрачков. Волк шагает спиной вперёд, отступая в комнату, но не разрывая зрительного контакта. Не касаясь, но не отдаляясь дальше пары сантиметров. Не спрашивая, но угадывая по тонкой улыбке предначертанный путь. На рефлексах огибает стол, загромоздивший половину пространства, едва не запинается о брошенную табуретку и останавливается только тогда, когда упирается ногами в край кровати. Секунда до падения. Хочется спать, очень хочется, на самом деле, но эту возможность он упустил, оставшись с Максом наедине. Это какая-то истерия, колкая и невыспавшаяся, звенящая от каждого вздоха, дрожащая от прикосновений, рваная, пьянящая, головокружительная. Вертолётная площадка под ногами только и ждёт, когда он закроет глаза и отключится, но Волк смотрит в чужие, болезненно моргая воспалёнными веками. Три удара сердца, один короткий поцелуй и Макс уже под одеялом, а Волк под ним. Руки под одеждой. Здравый смысл под давлением. — Ты хочешь прямо сейчас, — озвучивает очевидное Волк. — Здесь, — добавляет выдохом в губы. — А Рекс?.. Вообще-то они в его постели, в его доме, а входная дверь даже не заперта. Вежливость и границы — не про Волка с Максом, но только друг с другом. Хотя кого он обманывает, всё было ясно с самого начала, с короткого цикла стирки в Рексовой ванной. — Он не придёт до вечера, — обещает Макс губами по линии челюсти. — Он написал? — Я написал, — острыми зубами на шее. — Блять, — Волк стонет, вжимая Макса в себя и не желая отстраниться. Противная мысль о том, что подумал о них Рекс и как он рад устроить дом свиданий у себя на хате, исчезает, не успев закрепиться. В том круговороте, что сейчас мечется у Волка в черепушке, закрепиться вообще очень сложно. Может, поэтому Макс такой болезненный и порывистый — чтобы держать его в реальности. Звериными укусами, яркими засосами по плечам и ногтями под рёбрами. Макс не всегда такой экспрессивный, но это приятно, и Волк покорно подставляется ему, стонет, рычит и смеётся. Что-то треснуло в этой вселенной за пределами видимости и в пролом рвётся жар и жажда, нетерпение и мольба, темнота обволакивает, одеяло мешается, путается в ногах вместе со стянутыми джинсами, под ним жарко. Под Максом горячо. Словно тот сгорает в лихорадке и собирается Волка ею заразить. Воздушно-капельным, контактно-бытовым. Рот в рот, кожа к коже, языком по венам. Когда Макс лезет в прикроватную тумбу и бесцеремонно шарится там по ящикам, Волк пользуется моментом и сбрасывает проклятое одеяло. Одежду сбрасывает вместе с ним. — Невежливо шариться по чужим шкафам, — подкалывает он. — Невежливо трахаться без смазки, — отвечает Макс. У нахальных близнецов клептомания в анамнезе, в детстве они оба были за это не раз отлуплены и поставлены в угол. У Макса и по сей день неоднозначные отношения с наказаниями. Какие отношения у них с братом к имуществу друг друга, Волк не знает, но брать чужую смазку стремнее, чем зубную пасту или шампунь. Ненароком начинаешь думать всякое. Волк старается не думать, не прислушиваться к шебуршанию в ящиках и закрывает глаза, чтобы не наткнуться взглядом на то, на что бы не хотел. — У меня есть презики, — сообщает он, скользя пальцами по тощим бёдрам на ощупь. Нежные волоски, мурашки и жар. — Маловато будет, — с улыбкой отвечает Макс. На самом деле Волку всё равно, сейчас он больше всего хочет, чтобы Макс бросил раскопки и вернулся к нему. Хочет почувствовать его горячий вес сверху, а его тяжёлый член между ног. Хочет ласкать его язык своим и зарываться пальцами в рассыпавшиеся по плечам волосы. Целовать, дышать одними вздохами, проглатывать несдержанные стоны. Отдаться он готов и без резинки вовсе. Он болен, он проклят, он зависим. Он сгорает от одиночества прямо сейчас. — Какой ты ответственный, — фыркает Волк, поймав нервную ладонь и уткнувшись в неё носом. — Нет, — отвечает Макс, и его голос тяжёлый, как вес вновь навалившегося сверху тела. Давящий, дрожащий напряжением. Волк блаженно растекается под ним и раздвигает ноги, когда продолжение горячим выдохом вползает в ухо: — Я так хочу тебя, что будет больно. Со смазкой, с резинками и с подготовкой. Ответственным я буду завтра, можно? — Можно, — роняет Волк, зажмуриваясь до звёзд и галактических водоворотов под веками, подставляя шею под жалящие поцелуи и выгибаясь навстречу всем телом. Вообще-то это разрешение на всё сразу. Вообще на всё. Скользкие пальцы проникают в него, один и сразу другой, вызывая царапающий дискомфорт и рефлекторное желание сжаться, отодвинуться; двигаются туда-сюда и по кругу, давят, распирают, тянут и пытают, но не больше минуты. Это даже не подготовка — просто предупреждение, и когда они исчезают, Волк расслабляется. Не от облегчения. В ожидании. В предвкушении. Необходимости. Горячий член упирается в нихрена не расслабленный вход, и Волк дрожит от безумного ощущения чужого нетерпеливого желания. Собственное желание тонкое и хрупкое, мутное, нежное, оно вот-вот рассыпется на острые, ранящие осколки, стоит только надавить. Первый толчок внутрь — боль. Боль, шипение сквозь зубы, отторжение. Волку хочется выругаться вслух, но вместо этого он хрипло смеется, правда недолго, потому что следующий толчок выбивает дух. Вышибает искры. Словно провели ладонью против взъерошенной шерсти. Он чувствует тесноту собственного тела так остро, каждым нейроном, каждым миллиметром растянутой плоти, что внутри всё скручивается в горячий узел, а ноги мелко дрожат. Макс стонет ему в губы, целует рассредоточенно, впивается пальцами под коленом, сгибая его сильнее и отводя в сторону, раскрывает, обнажает, лишает возможности сбежать. Желания сбежать. Он трахает его быстро и жёстко, так же жёстко, как они дрочили несколько часов назад. Без вежливости и без границ. Целует, кусает, вонзается, сжигает до тла. И сладко ласкает член свободной рукой, влажной от смазки, горячей от нежности, горькой от сигарет. Волк держится одной рукой за изголовье, а второй вцепляется ему в волосы, светлые пряди елозят по лицу и липнут к губам. Макс что-то бормочет в своём ритмичном бреду, Волк разбирает лишь кусками. — …всего, полностью… бесконечно… такой горячий, такой тесный… мой… — Трахни меня, — рычит Волк в ответ, заражаясь словоохотливостью, — ещё, сильнее. Поздновато раздавать указания, когда балансируешь на грани, когда собственный член трахает сжатую ладонь в бесконтрольном животном темпе, а чужой член трахает в самую душу. Кто б знал, что у Волка душа там. В заднице больно и горячо, контролировать мышцы уже невозможно, сопротивление подавлено, поддаться — нет сил. Отдаться — да. Пусть берёт. Всего, полностью. Кажется, Волк пропустил оргазм. Отвлекло обрушившееся сверху цунами и спазм всего тела. Оглушительный стон Макса, проверяющий на прочность звукоизоляцию на три этажа вниз. Звёздный ураган. Истерия. Любовь. Это любовь? — Хороший секс настраивает тебя на философский лад, — влажным шёпотом дышит Макс в ухо, свалившись рядом. Он что, сказал это вслух? Вертолёты стартуют один за другим с выгоревшей до тла площадки, во рту Сахара, в теле сладкая пульсация удовольствия. Он уснет, вот сейчас точно, и плевать на Рексовы простыни и собственный липкий от спермы живот. Макс водит носом по искусанной мокрой шее, а Волк слушает, как выравнивается его сорванное дыхание, как колотится истеричное сердце. Всё тело будто переломлено и раздавлено, выжато, выпито и присвоено, но ради этого чувства Волк даже готов перемыть всю посуду. Чуть позже. Это безумие? Это любовь? Сомнительно, но ок. Он закрывает глаза.