Правильный мент

Сэм вышел из отдела раньше Джима. Работа наедине с собой доставляла ему странную смесь тоски и удовольствия — тоску от того, что приходится тащить это всё в одиночку, и удовольствие от того, что можно ни с кем не разговаривать, не подбирать слова, не реагировать на чужие настроения. Просто идти и думать. Или не думать — тоже вариант. Он остановился на крыльце, втягивая носом сгущённый, тяжёлый воздух. Тот был влажным, почти осязаемым — его хотелось жевать, а не вдыхать. Пахло мокрым асфальтом, нагретой за день пылью и чем-то ещё, отдалённо напоминающим озон. Где-то далеко, за крышами, ворочалось небо, тяжёлое, как одеяло из мокрой ваты. Скоро должна быть гроза. Несмотря на уже достаточно позднюю осень, погода упрямо держалась за остатки тепла, не желая уступать зиме. Воздух был пропитан этой странной, неестественной негой — как будутобы мир застыл в предчувствии, замер на пороге чего-то неизбежного. Бабье лето затянулось до абсурда, превратив октябрь в насмешку над календарём. Днём ещё припекало, вечерами дышало прохладой, а по ночам небо наливалось свинцом, но дождь всё не шёл, только собирался, обещал, томил. Прогнозы ничего толком не говорили. То будет, то не будет. Сэм уже давно перестал слушать новости о погоде. Уж слишком они для него казались нечёткими, расплывчатыми. В некоторые моменты это бесило. Сэм любил эту погоду. В ней было что-то честное — она не притворялась вечной, она просто давала насладиться теплом чуть дольше обычного, зная, что скоро всё кончится. Подойдя к рабочей, уже изрядно потрёпанной жизнью «Ладе», он дёрнул ручку, плюхнулся на водительское сиденье и захлопнул дверь. Машина отозвалась привычным скрипом — старушка, но верная. Это был уже шестой год работы этой красотки. Да, может, она и ненавороченная, зато она родная. Каждый полицейский так или иначе выделяет для себя какие-то вещи, которые становятся продолжением его руки. Его самого. У Сэма это была эта самая «Лада». Она пережила не один обстрел, один раз даже загорелась, у неё отлетало колесо на ходу и много других историй, которые теперь рассказывались в курилке с таким теплом, будто речь шла о старом друге. Сэм в принципе питал слабость к машинам. Это было его увлечением, его детской мечтой. Он всегда хотел ездить на машине типа «Формулы-1», участвовать в гонках и тому подобных занятиях, где машина сливается вместе с тобой в одно целое. Единое. Единый организм из металла, резины и человеческих нервов. Но увы, жизнь привела его в более щадящую деятельность, всё ещё связанную с машинами, но совсем с другой стороны. В салоне пахло его собственным одеколоном — дешёвым, свежим, с нотками цитруса и чего-то хвойного. Этот запах смешивался с ароматом кофе, пролитого на пассажирское сиденье ещё неделю назад, с лёгкой затхлостью старой обивки и с тем неуловимым, почти родным духом, который появляется только в машинах, где проводят много времени. Здесь пахло его жизнью. Его убежищем на колёсах. Он завёл двигатель, прислушался к его ровному, успокаивающему гулу, и выехал со стоянки. Адрес Малышевой нашёлся быстро — старая панельная пятиэтажка на окраине, каких в Колвильском районе были сотни. Одинаковые, безликие, с облупившейся краской и вечно сломанными домофонами. Дворы, где дети играют в тех же песочницах, что и двадцать лет назад, и где по вечерам собираются мужики с бутылками, обсуждая политику и проклиная всё на свете. Сэм припарковался у единственного во дворе дерева — жалкого, кривого, но живого, с облезлой корой и редкими жёлтыми листьями, которые ещё держались за ветки из какого-то отчаянного упрямства. Будто ожидая, что лето вернётся насовсем. Он вышел из машины и сразу почувствовал: воздух здесь был другим. Не таким, как у отдела. Тяжёлым. Пахло сырым подвалом, кошками и чьим-то застарелым горем. Этим запахом пропитаны все старые спальные районы — им невозможно не пропитаться, если живёшь здесь долго. Когда-то давно он жил в похожем месте. Поэтому в груди стукнуло что-то родное, забытое, и плохого, и хорошего склада одновременно. Атмосфера здесь как будто погружала в эту определённую красоту старины — облупленную, обшарпанную, но всё ещё живую. В таких дворах время течёт иначе. Оно не бежит — оно тянется, как тягучий карамельный сироп, застывая в воспоминаниях тех, кто здесь вырос. Подъезд встретил его запахом хлорки — дешёвой, едкой, которой заливают всё подряд, чтобы заглушить запах кошек и сырости. Но хлорка не помогала. Под ней всё равно чувствовалось то же самое — подвал, плесень, старость. На стенах — граффити и объявления, пожелтевшие от времени. Лифт не работал. Табличка «Не работает» висела так долго, что успела пожелтеть и покрыться пылью, став частью интерьера. Сэм пошёл пешком на четвёртый этаж, считая ступени и прислушиваясь к себе. Пятнадцать ступеней на пролёт. Четыре пролёта. Шестьдесят ступеней. На каждой третьей — выбоина. Несмотря на всю обычную несерьёзность, в его голове всегда происходили какие-то процессы. Считать, вычислять, обдумывать — возможно, семнадцать лет в полиции ввели это в привычку, и отучиться от неё уже нереально. Мозг сам искал порядок даже там, где его не было. Наконец он поднялся на этаж. Дверь, обитая дешёвым дерматином, с облупившейся цифрой «27». Когда-то цифра была золотой — теперь остались только ржавые пятна на месте креплений. Сэм постучал. Три раза. Негромко. Костяшками пальцев — чтобы звук был глухим, не пугающим. Тишина. Ещё раз. Чуть громче. За дверью что-то скрипнуло. Потом женский голос, хриплый, сдавленный, будто его обладательница не пила воды несколько дней: — Кто там? — Галина Петровна? Полиция. Я звонил вам утром. Сэм Уэст. Долгая пауза. Слишком долгая. Сэм насчитал про себя до десяти, прежде чем услышал звук. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на ширину цепочки. В щели блеснул глаз — тёмный, усталый, с красными прожилками и тёмными кругами, которые не скрыть никакой косметикой. Глаз смотрел изучающе, въедливо, будто пытался заглянуть в душу. — Документы покажите. Сэм достал удостоверение, приложил к щели. Глаз изучал его долго, въедливо, перемещаясь с фотографии на живого человека и обратно. Сэм терпеливо ждал, не двигаясь, не отводя взгляда. Цепочка звякнула. Дверь открылась. Галина Петровна оказалась маленькой, сухой женщиной с руками, которые знали много тяжёлой работы, и лицом, которое знало много слёз. Волосы стянуты в жидкий пучок, халат застиранный до серости, тапки стоптанные так, что пятки касались холодного пола. — Проходите, — сказала она без интонации и развернулась в глубь квартиры, даже не взглянув, идёт ли он за ней. Сэм шагнул за порог. Квартира пахла так, как пахнут все старые квартиры, где долго живут и мало проветривают. Немного сыростью, немного едой, немного безысходностью. Но было в этом запахе что-то ещё — что-то знакомое, почти родное. Сэм не сразу понял, что это. А потом понял: так пахло в квартире его бабушки, когда он был маленьким. Тем же самым. Старыми вещами, старыми коврами, старой жизнью. Запах времени, которое остановилось и теперь просто тихо тлеет, согревая тех, кто ещё здесь. Мебель была старая, но чистая. В каждой царапине на полировке читалась история. На стенах — ковры с оленями, какие вешали в восьмидесятых. На полках — хрусталь, который доставали только по большим праздникам, а всё остальное время он просто стоял и пылился, отражая скудный свет единственной лампочки под потолком. В углу — телевизор с выключенным звуком, на экране застыла какая-то передача. Рядом — икона с пожелтевшим венчиком и засохшей веточкой вербы за ней. Удивительно, как пожилые люди всё ещё соблюдают эту педантичную чистоту. Хотя не все... Сэму запомнился один случай пару лет назад. Когда они приехали на квартиру, где соседи жаловались на плохой запах и постоянный шум. Зайдя внутрь, им в нос ударил настолько едкий запах, что он буквально прожигал чувствительную слизистую. Это было убийство, очень очевидное, правда поздно опознанное. Тело уже успело набухнуть от внутренних газов, в местах ран скопились мелкие мошки, которые с удовольствием пожирали тело пострадавшей. Глаза жертвы были наполнены кровью и слегка вздуты, кожа приобрела неестественный, зеленоватый оттенок. Жертву задушили после пары колотых, потом нанесли ещё несколько ударов для верности. Вот такие бывают бытовые ссоры. Убийцей был муж, его нашли буквально через пару часов. Одно из самых лёгких преступлений в карьере блондина. Но и самым вонючим. Тот запах въелся в память — он снился ему потом несколько недель. Сэм поморщился от воспоминаний. — Проходите на кухню, — донеслось из коридора. — Я чайник поставлю. Сэм прошёл. Кухня была маленькой, заставленной, но удивительно уютной. На подоконнике — герань в глиняных горшках, ярко-зелёная, ухоженная. Видно, что за ней ухаживали с любовью — каждый листик сиял здоровьем. На столе — клетчатая клеёнка, местами протёртая до дыр, но чисто вымытая. В углу — старая газовая плита с облупившейся эмалью. Галина Петровна вошла с чайником, поставила на плиту, зажгла газ. Стояла спиной, теребила пуговицу халата. Плечи её были напряжены, будто она ждала удара. Видно было, как мелко дрожат её руки, когда она поправляла занавеску. — Вы надолго? — Как пойдёт, Галина Петровна. Я не спешу. Она обернулась, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Наполненным то ли безразличием, то ли страхом — на грани, где одно перетекает в другое. Сэм не отвёл взгляд. Он всегда пытался прочувствовать человека. Может, в расследованиях у него были моменты, когда он не мог понять мотив преступника или зацепиться за нить действия. Но он был хорош в допросах. Ещё в подростковом возрасте он всегда помогал и кошечкам, и собачкам, и людям. Он считал своей обязанностью поддержать человека, даже если сам был на нуле. Своего рода эмпат. В более зрелом возрасте он смог обуздать это, и теперь это не было в тягость. Теперь он мог договориться, мог услышать человека по-настоящему. Многие отзываются о Сэме хорошо, он тот, кто слышит их. Людям это часто необходимо. Главное — не перейти грань между «я тебя слышу» и «я проживу это с тобой». То же самое, что ходить по лезвию ножа. — Садитесь, — кивнула она на табуретку. Он сел. Она — напротив. Чайник закипал, шумел, шумно выпускал пар. Противный свист впивался в уши, но Сэм старался не обращать внимания. Он смотрел на неё — на её руки, сложенные на коленях, на опущенные плечи, на морщины, которые проложили глубокие борозды на её лице. Сколько же она вынесла за эти годы? — Я же всё уже рассказала, — тихо сказала она, глядя в стол. — Месяц назад. Другому... вашему. — Знаю, — кивнул Сэм. — Я читал. Но тогда вы сказали, что муж нашёлся. А потом забрали заявление. Пауза. Длинная, тяжёлая, как мокрое одеяло. Малышева молчала, теребила край клеёнки. Пальцы её, узловатые, с большими суставами, двигались нервно, выдавая напряжение. Ногти были коротко острижены, без лака — рабочие руки, которые не знали отдыха. — Галина Петровна, я не для того, чтобы давить. Мне правда нужно понять, что случилось. Для дела. Он помолчал, обдумывая, что сказать далее. Важно было не спугнуть, не надавить слишком сильно. — Недавно нашли мужчину. Его обнаружили на мясокомбинате... Кравчевский... вы его знали? Мы пришли к выводу, что они могли быть знакомы, и может, ваш муж пропал не просто так... Она дёрнулась, будто от удара. Лицо её на мгновение исказилось гримасой боли, которую она тут же подавила. Руки сжались в кулаки, потом разжались. — Кравчевский? Нет. Не знала. Виктор с ним... встречался иногда. По делам. Я не вникала. — По каким делам? Молчание. Чайник щёлкнул, выключился. Галина Петровна встала, налила кипяток в две кружки — пузатые, старые, с отбитыми краями, в цветочек. Такие сейчас уже не продают. Бросила заварку — на глаз, щедро, прямо из пачки. Поставила одну перед Сэмом, вторую взяла себе, села, обхватила ладонями, будто грелась. Чай был горячим, но она, кажется, не замечала этого. — Вы же знаете, кем был мой муж, — тихо сказала она. — Не притворяйтесь. Я видела ваши глаза, когда вы входили. Вы всё про него прочитали. Мне нет смысла отчитываться. Сэм кивнул. — Прочитал. — И что вы теперь думаете? Что я дура, что терпела? Что сама виновата? В её голосе не было злости — только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость человека, которому всю жизнь приходилось оправдываться за чужой выбор. — Я так не думаю, Галина Петровна. Я вообще стараюсь не думать за других. Это слишком сложно... — усмехнулся он. Она посмотрела на него — удивлённо, будто впервые услышала такое от полицейского. Будто он сказал что-то на иностранном языке, но она вдруг поняла смысл. — Вы странный, — сказала она. В её голосе не было осуждения — только констатация факта. — Бывает, я не отрицаю, — согласился Сэм. — Так что там с мужем? Куда он поехал в тот день? Малышева отхлебнула чай, поморщилась — обожглась. Поставила кружку, долго смотрела в окно, за которым всё так же висел серый, безрадостный двор. Там, на площадке, какие-то дети гоняли мяч, несмотря на приближающуюся грозу. Их крики доносились приглушённо, как из другого мира. — Он сказал, что нашёл одного человека, — наконец выговорила она. — Целителя. Сказал, что тот помогает... душу очистить. А он... каяться за свои грехи хотел. За всё, что он делал. Хоть и никогда не скажет, я видела, как он... мучается от того, что делает. Голос её дрогнул. В нём появилась та особенная, надрывная нота, которая бывает только у людей, говорящих о самом сокровенном. — По ночам не спал, всё ходил по комнате. Я просыпалась — а он сидит на кухне, смотрит в одну точку. Я спрашиваю: «Витя, что с тобой?» А он молчит. Только взгляд... такой тяжёлый, будто он уже там, где-то далеко. Сэм замер. Рука с кружкой остановилась на полпути ко рту. — Целителя? — Да. Виктор в последнее время... сам не свой был. Говорил, что жизнь неправильно прожил. Что грехов много. Что надо бы... покаяться. Я смеялась сначала. Он же железный был мужик, никого не боялся, ни во что не верил. Денег должен был — не отдавал. Людям руки ломал — не морщился. А тут — на тебе. Библию читать начал. По ночам не спал. Всё думал о чём-то. — И этот целитель... кто он? Где его найти? — Не знаю. Виктор не говорил. Сказал только, что тот человек — особенный. Что он видит грехи. И помогает их... изгонять. Голос её дрогнул на последнем слове. Сэм почувствовал, как внутри что-то холодно шевельнулось. Изгонять. То самое слово, которое уже звучало в морге, когда Амелия описывала сердце Кравчевского. То же слово, которое теперь всплыло здесь, в этой маленькой кухне, за чашкой чая. — Изгонять? — Ну... прощать, наверное. Я не поняла. Я думала, это какая-то секта или фигня. А он уехал в тот день и не вернулся. А через неделю пришли двое. Сэм напрягся. Внутри всё сжалось в пружину, но снаружи он оставался спокойным. — Какие двое? — Не знаю. В штатском. Сказали, из полиции. Спросили про Виктора. Я сказала, что пропал. Они сказали, что найдут. А потом... — она сглотнула. — Потом... Она задрожала, начиная плакать, сгибаясь над столом и становясь ещё меньше. Плечи её ходили ходуном, и весь её облик вдруг стал таким беззащитным, таким маленьким, что у Сэма на мгновение сжалось сердце. Она плакала беззвучно, только вздрагивала, и это было страшнее любых рыданий. Сэм медленно выдохнул. Он не двигался, не говорил — просто ждал, давая ей время. — Они угрожали вам? Она молчала, только плечи вздрагивали. — Вы можете мне довериться, полиция обеспечит вам безопасность. — Не прямо. Но я поняла, — глухо выдавила из себя она, не поднимая головы. Голос был мокрым, разбитым. Малышева подняла на него глаза, мокрые, красные, полные такой боли, что её можно было трогать руками. — Вы мне верите? — Верю. Она снова всхлипнула. Коротко, почти беззвучно. Отвернулась к окну, достала носовой платок — старый, выглаженный, с вышитыми уголками — и промокнула глаза. — Я его не убивала. И не знаю, кто убил. Но я хочу, чтобы того, кто это сделал, нашли. Даже если Виктор был... не подарок. Он мой муж. Я с ним двадцать пять лет прожила. Двадцать пять лет, товарищ полицейский. Сэм помолчал, давая ей время выдохнуть. Слышно было только тикание часов и всхлипы женщины. Где-то в соседней квартире заиграла музыка — старая, советская, из тех, что крутили по радио в восьмидесятых. Контраст с происходящим был настолько разительным, что Сэм на мгновение почувствовал себя в каком-то параллельном мире. — Те двое, что приходили... описать их сможете? — Смогу, — неожиданно твёрдо сказала она, вытирая слёзы. — Я их запомнила. Знаете, когда тебе угрожают, ты запоминаешь. На всю жизнь. Она говорила, а Сэм слушал и записывал. Ручка скользила по бумаге, фиксируя каждую деталь. — Один высокий, седой почти. Волосы короткие, зачесаны назад. Лицо грубое. Морщины глубокие. Глаза светлые, злые. Курил всё время, дешёвые сигареты, «Прима» вроде. Пахло от него табаком и потом. Одет в чёрную куртку, старую, на молнии. Второй моложе. Лет сорока, может. Пониже. На шее татуировка — якорь. Старая, синяя, выцветшая. Она замолчала, задумавшись. Вдруг, вспомнив ещё деталь, торопливо заговорила дальше, открывая всё больше подробностей: — Ещё у него на кисти руки была татуировка. Тоже выцветшая. Он точно зек. И пахло от него... — она наморщила лоб, вспоминая. — Чем-то сладковатым. Не одеколон. Я сначала не поняла, а потом вспомнила: как ладан в церкви. Сэм поднял глаза от блокнота. Лицо выражало такое удивление, что его и без того большие глаза приобрели форму пятирублёвых монет. — Ладан? — Ну да. Я в церковь иногда хожу, знаю этот запах. Он уж как родной... Молюсь постоянно за мужа моего... Она помолчала, и в этой паузе было столько всего — столько лет надежды, столько лет ожидания, что он изменится. — Странно для полицейского, правда? Сэм ничего не сказал. Только кивнул и продолжил писать. Рука двигалась быстро, чётко — он умел работать под диктовку. Буквы ложились ровно, строчка за строчкой. — Что они говорили? Как именно угрожали? — Сказали: «Забери заявление, Галина Петровна. Не надо тебе этого. Муж твой уже не вернётся, а ты ещё поживёшь». Я спросила: откуда знаете, что не вернётся? Они переглянулись. И седой сказал: «Знаем. И ты молчи. Иначе...» Она замолчала. Снова посмотрела в окно, но теперь в её взгляде было что-то другое — не страх, а решимость. Сэм закончил записывать, перечитал, проверил. Потом отложил блокнот и посмотрел на неё. — Вы очень помогли, Галина Петровна. Спасибо. Он мягко прикоснулся к руке женщины, давая понять, что она может быть спокойна за свою жизнь. Такой мелкий, секундный жест вызвал у неё лёгкую улыбку на пару секунд, но потом её лицо снова омрачилось печалью. — Помогла, — горько усмехнулась она. — А что толку? Виктора не вернуть. — Правду вернуть можно. Это тоже чего-то стоит. В кармане зазвонил телефон. Сэм извинился взглядом, достал. Экран светился именем: «Джими» и пара смайликов с полицейскими. Детские шалости, но когда ты мент, эта детскость помогает выжить. Помогает не забыть, что ты ещё человек, а не просто функция. — Извините, Галина Петровна. Напарник. Она кивнула. Сэм вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. — Слушаю. Голос Джима был напряжённым, сдавленным — таким Сэм слышал его только в самые хреновые моменты. Когда земля уходит из-под ног и всё летит в пропасть. — Сэм. Бросай всё. Срочно лети на маяк. Который на Северной, 3, окраина города. — Что случилось? — Мы нашли... его убежище нашли... Мне нужна твоя голова. Приезжай. Сэм почувствовал, как внутри всё похолодело. Он посмотрел в сторону кухни, где за дверью сидела Малышева и пила чай, не зная, что её муж, скорее всего, уже никогда не вернётся — не потому что пропал, а потому что, возможно, его органы уже плавают в формалине где-то на старом маяке. — Еду. Буду через час. Может, меньше. — Жду. Связь прервалась. Сэм убрал телефон, постоял секунду, глядя на облупившуюся стену с тёмными разводами от протечек. Потом вернулся на кухню. Галина Петровна сидела всё так же, обхватив кружку руками, и смотрела в окно. В её позе было столько смирения, столько привычной боли, что Сэму захотелось остаться, поговорить ещё, просто побыть рядом. Но времени не было. — Извините, Галина Петровна. Срочный вызов. Мне пора. Она кивнула, не оборачиваясь. — Идите. Я всё сказала уже. Сэм помялся в дверях. — Если что-то вспомните ещё — звоните сразу. Вот моя карточка. Он положил на стол визитку. Белый прямоугольник на клетчатой клеёнке, единственное яркое пятно в этой серой, выцветшей кухне. — И... берегите себя. Если те двое снова появятся — сразу звоните в полицию. Не ждите. Она обернулась. В глазах её было что-то тёплое, почти материнское. — Хороший вы человек, товарищ полицейский. Редкий. Сэм усмехнулся. — Бывает. Он вышел, закрыл за собой дверь и быстро зашагал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. В голове крутилось: ладан, седой, якорь, целитель, маяк. Всё это нужно было сложить в одну картину, и чем быстрее, тем лучше. Машина завелась с пол-оборота. Сэм вылетел со двора, даже не взглянув в зеркало заднего вида. Дорога до маяка заняла меньше получаса — он гнал, не думая о камерах и штрафах, не думая ни о чём, кроме того, что его ждёт. Небо над головой становилось всё тяжелее, тучи наливались свинцом, и где-то далеко уже погромыхивало — гроза всё-таки собиралась, обещанная, неизбежная, как всё в этой жизни. Маяк вырос перед ним неожиданно — серая игла, вонзившаяся в такое же серое небо, символ чего-то давно ушедшего, забытого, ненужного. Рядом уже стояла машина Джима и ещё две — Насти и криминалистов. Мигалки не работали — работали в тишине. Сэм выскочил, даже не заглушив двигатель. Дверь машины осталась открытой, радио продолжало играть какую-то старую песню, но ему было всё равно. Джим ждал его у входа. Лицо у напарника было такое, что Сэм сразу понял: внутри что-то серьёзное. Такое лицо бывает у людей, которые заглянули в бездну и увидели там отражение. — Где Настя? — спросил Сэм, подходя. — Внутри. Снимает всё. Ждала тебя, чтобы вместе заходить глубже. — Что нашли? — То, что ты должен увидеть сам. — Джим помолчал, подбирая слова. — Там... это не просто место преступления, Сэм. Это его храм. Они вошли внутрь. В нос ударил запах сырости, плесени и ещё чего-то — сладковатого, тошнотворного, знакомого по моргу, но здесь, в этом замкнутом пространстве, он казался в сто раз сильнее, в сто раз реальнее. Лестница делилась на две половины: одна шла к свету, наверх, другая — в темноту, вниз. Джим включил фонарь, Сэм сделал то же самое. Лучи заметались по каменным стенам, выхватывая из мрака куски штукатурки, ржавые скобы, паутину. — Осторожно, — сказал Джим. — Ступени скользкие. Они спустились. И Сэм увидел. Круглое помещение с земляным полом. В центре — стол, на нём свечи, оплывшие, чёрные, с застывшими потеками воска, похожими на засохшую кровь. Вдоль стен — полки. Грубые, сколоченные из досок, но крепкие. А на полках — банки. Много банок. Рядами, как в лаборатории, как в аптеке, как в музее ужасов. Формалин. Жёлтоватый, мутный. Внутри — органы. Сердца, глаза, ещё что-то, что Сэм не сразу смог опознать. Печень. Лёгкое. Почки. Фрагменты, которые не хотелось рассматривать. Настя стояла в углу с камерой, снимала всё методично, без спешки. При их появлении обернулась, кивнула. Лицо у неё было бледным, но профессионально-спокойным. — Тут целый музей, состоящий из органов, — тихо сказала она. — У нашего целителя явно не одна уже жертва. Сэм подошёл ближе к полкам. В банках плавали куски человеческой плоти, и у каждой была этикетка. Каллиграфический почерк, чернила, старомодные буквы — будто писано в прошлом веке, будто рукой монаха-летописца: «Гордыня» «Алчность» «Гнев» «Похоть» «Зависть» «Чревоугодие» «Лень» По быстрому подсчёту суммарно здесь было около тринадцати банок с грехами, какие-то повторялись. Больше всего повторялись «Гнев» и «Алчность» — по четыре, а то и по пять раз. Сэм почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сглотнул, заставил себя дышать ровно. Не каждый день увидишь такое количество человеческих органов, расставленных по полкам, как консервация в погребе у запасливой хозяйки. — Боцман, — сказал он, кивнув на банку с надписью «Алчность». — Я почти уверен. Малышева сказала... он искал целителя. Хотел очиститься от грехов. Джим подошёл к столу, взял в руки одну из бумаг — исписанную тем же каллиграфическим почерком. Руки его были в перчатках, но даже сквозь латекс было видно, как они дрожат — мелко, едва заметно. — Здесь всё, — тихо сказал он. — Даты, имена, грехи. Каждое убийство расписано как... как протокол операции. Он ведёт учёт. — Сколько их? — спросил Сэм. — Восемь. Плюс Кравчевский — девять. И Боцман, если это он в банке — десять. — Семь смертных грехов, ещё и дополнительные собрал, — выдохнул Сэм. — Он что, коллекционирует их? Как марки? — Какой в этом мотив? — Джим поднял глаза. — Посмотри на этикетки. Грехов семь. А банок — около двадцати. Тринадцать полных. Значит, он уже выбрал, кого убьёт следующими. У него есть план. Настя опустила камеру. — Мы должны найти эти имена. Здесь должны быть записи о том, кого он ищет. Его планы. Дневник, список, хоть что-то. — Ищем, — сказал Джим. — Всё, что найдём — в пакеты. Каждую бумажку, каждый волосок. Это наш единственный шанс опередить его... Мы уже на пороге к солнцу. Сэм снова посмотрел на банки. На плавающие в формалине органы, похожие на странные, страшные экспонаты кунсткамеры. На этикетки с грехами, написанные старомодным почерком. Гордыня. Алчность (4). Гнев (3). Похоть. Зависть. Он перевёл взгляд на пустые. Одна из них стояла чуть отдельно, на отдельной полке, как будто её готовили для чего-то особенного. Без этикетки, но с маленькой бумажкой, приклеенной сбоку. На бумажке было написано одно слово: «Лень». Сэм обернулся к Джиму. — Джим... тут... Он не договорил. Потому что в этот момент наверху, у входа в маяк, что-то громыхнуло. Раскат грома. Гроза подступила вовремя, как по заказу, как в дешёвом триллере, но от этого не менее жутко. — Джим, тут «Лень» почему-то отдельно стоит... — всё-таки проговорил он, когда гром стих. Джим обернулся. Банка была пустой. Стекло тускло блестело в свете фонарей. — Странно... Они поднялись наверх перевести дух. Сэм стоял, облокотившись на косяк двери. За дверью шла стена непроглядного дождя — плотная, серая, почти осязаемая. Слышен был гром, и пахло землёй — свежей, мокрой, живой. Джим подошёл ближе и тоже облокотился параллельно. Некоторое время они стояли молча, слушая дождь. Сэм чувствовал тепло, исходящее от Джима — совсем рядом, плечо к плечу. Странное чувство, когда ты знаешь человека семнадцать лет и всё равно каждый раз удивляешься, как много он для тебя значит. — Что думаешь об этом? — спросил Сэм, не поворачивая головы. Джим повернул голову, изучая встревоженное лицо друга. У него редко проглядывала тревога, это улыбчивое лицо не давало понять, что может быть на самом деле. Но сейчас тревога была — в напряжённых плечах, в том, как он сжимал и разжимал кулаки. — Это странно. Сэм хмыкнул и встретился взглядом с коллегой. В этих глазах, серых, как сегодняшнее небо, было что-то тёплое — то, что появлялось только когда они оставались вдвоём. — В плане? — В том плане, что он слишком быстро прокололся. Не оставляя ни одного следа на убийствах, он оставил такой жирный след на видном месте... Разве это не странно? Сэм отстранился от косяка и потянулся, зевнув — нервная реакция, когда мозг перегружен информацией. — То есть ты думаешь, что органы могут быть подделкой? — Вот об этом мысли не было... Но... Джим провёл рукой по волосам, взъерошил их — жест, который Сэм видел у него только в моменты сильнейшего напряжения. Сэм знал этот жест. Знал, что за ним последует. — Сэм, ты гений. Боже мой. Он подошёл и не сильно потряс его за плечи — скорее прикоснулся, чем потряс. В этом прикосновении было столько благодарности, столько тепла, что Сэм на мгновение забыл, где они находятся. — Он нас за нос водит. Джим резко спустился по лестнице. — Джим, ступеньки скользкие, куда ты помчал... Но Джим уже исчез в темноте. Сэм покачал головой. Вечно он так — когда приходит озарение, не видит ничего вокруг. Пока Джим ушёл к Насте рассказывать о догадках, Сэм решил подняться наверх. Ноги сами понесли его вверх, по винтовой лестнице, уходящей в темноту. Он никогда не был на маяке. Словно в старом фильме, он поднимался по винтовой лестнице всё выше и выше. Ступени были металлическими, холодными, скользкими от сырости. Перила ржавые, с облупившейся краской. Где-то внизу остались голоса, свет фонарей, реальность. Чем выше он поднимался, тем сильнее доносился какой-то запах. Странный запах. Словно горели свечи. Или ладан. Сердце забилось чаще. Сэм ускорил шаг. Поднявшись, он обомлел. Сквозь тучи просвечивало солнце. Несмотря на то что была гроза и лил дождь, где-то высоко, над всем этим хаосом, пробивался луч — тонкий, золотистый, почти нереальный. В центре маяка, в самом сердце каменной башни, падал луч солнца. И в этом луче стояла огромная свеча. Только это была не свеча. Это был человек. Вернее — то, что от него осталось. Фигура, залитая воском, застывшая в последней позе, с руками, сложенными на груди. Лица не было видно — только гладкая, восковая маска, скрывающая черты. Но Сэм понял. Это была свеча. Из человека. Он стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел на этот жуткий, прекрасный, невозможный объект. Воск стекал по телу застывшими ручьями, образуя причудливые узоры. В луче солнца фигура казалась почти святой — мученик, вознесённый на небеса. Но Сэм знал: это не святой. Это жертва. — Джим... — прошептал он в пустоту, но голос не слушался. — Джим, ты должен это видеть. Он не знал, сколько простоял так, глядя на восковую статую. Дождь за стеной шумел, гром гремел где-то совсем рядом, а здесь, наверху, было тихо. Только запах ладана и этот луч, падающий на то, что когда-то было человеком. Внизу послышались шаги. Голоса. Джим звал его. — Сэм! Сэм, ты где? Сэм не мог ответить. Он только смотрел. И когда Джим появился на пороге, когда его фонарь выхватил из темноты эту фигуру, когда воздух разорвал его сдавленный вдох — Сэм почувствовал, как рука Джима нашла его плечо и сжала. Сильно. До боли. До синяков. Но это было именно то, что нужно. Потому что рядом с ним был человек, который тоже видел этот ужас. И не отворачивался.