Бесконечное молчание

Юнги сидел на краю кровати. За окном моросил редкий дождь, капли стучали по стеклу, словно напоминая о монотонности прошлого, которое он так старательно вычеркнул из своей жизни. Он листал страницы, не замечая, как пальцы машинально прокручивают виртуальную реальность: лица, смех в коротких видео, фотографии с дорог на фоне вечного зноя. Всё это было слишком ярким, слишком идеализированным. Юнги закатил глаза и вздохнул. Ему не нужны были эти счастливицы, их шутки, хэштеги, инстасторисы со смайликами и хитрыми заголовками. Его сердце давно отключило режимвосторга. Однако, когда взгляд выхватил сначала возраст — 25 лет, затем город — Пусан и, наконец, подпись… у него перехватило дыхание. «Тот, у кого хватит храбрости и терпения всю жизнь вглядываться во мрак, первым увидит в нем проблеск света». Каждый раз, когда он вспоминал этот почерк, его рука невольно повторяла узор: тонкие завитки, волнистая строчка, словно шелест стеклянного окна под зимним ветром. Школьные годы, контрольная, колледж. В 17 лет, Юнги не успел понять: те строки, которые Чонгук добавлял в каждую запись, были не метафорами, а маяками. А теперь, спустя годы, они вспыхивали в его ленте сообщений, словно пытаясь указать путь. По венам прокатилась холодная волна, подобная той, что пробежала по спине в первый раз, когда они столкнулись в школьном коридоре. Чонгук — имя, которое должно было быть забыто, стёрто, погребено под тоннами жизни. Профиль был оформлен очень просто. Фото, хобби, работа, город и цитата. Даже не поставил статус и цель поиска. Он отложил телефон, поднялся и прошёлся по комнате. Пальцы впились в ладонь. Это глупо, — шептал здравый смысл. Он же ушёл. Обернувшись, он увидел, как лампочка на потолке мерцает, словно моргает. Вздохнув, он взял в руки телефон. Пальцы снова зашевелились, нажимая на кнопку «Написать сообщение». Слово «Привет» застыло на экране, прозрачное, жалкое, как первый шаг в ледяную пустоту. Юнги смотрел, как загорается точка, как пыль прошлого снова оседает на ресницах. Кнопка «Отправить» мигнула. Секунда, две, три. Сердце отбивало ритм в ушах — слишком громко, слишком быстро. Юнги застонал, и уткнулся лицом в подушку. Чимин крепко спал, что даже не отреагировал на эти звуки и движения. Когда он открыл глаза, его палец твёрдо нажал на кнопку выключения телефона. Экран погас, словно огонь, поглотивший душу. Юнги лежал, вглядываясь в темноту, ощущая себя загнанным зверем. Дыхание сбилось, а сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из груди. Воспоминания нахлынули с новой силой, обжигая сознание картинами прошлого. Почему именно сейчас? Зачем Чонгук вернулся в его жизнь, пусть и в таком завуалированном виде? Мысли метались, как птицы в клетке. Разум отчаянно пытался заглушить голос сердца, убеждая, что это ошибка, что это просто совпадение. Но внутри что-то упрямо отказывалось верить в эту ложь. Цитата, город, возраст… все эти детали складывались в слишком убедительную картину, чтобы ее можно было игнорировать. Он снова схватил телефон. Экран оставался черным, безмолвным. Юнги дрожащими пальцами включил его. Сообщений не было. Ни одного. Только пустота, зияющая, как пропасть, разделяющая настоящее и прошлое. Юнги закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Может, это и к лучшему. Может быть, так и должно быть. Прошлое должно оставаться в прошлом. Нельзя ворошить старые раны, нельзя пытаться склеить разбитое. Ответ пришёл не сразу. Юнги успел уложитьЧимина. Он протёр крошки с обеденного стола, вымыл посуду, привычно сосчитав в уме тарелки и кружки — шесть, семь, восемь, — словно ритуал, успокаивающий нервы. Потом поставил чайник, налил себе чашку тёплого мятного чая. Переоделся в пижаму и лег рядом с сыном на кровати. Он лёг на кровать, уставившись в потолок, где трещина, протянувшаяся от стены к люстре, как будто напоминала ему о собственной жизни. Она ведь треснула в один момент, изменив всё. Телефон молчал. Он уже почти убедил себя, что был глупцом, написавшем то единственное сообщение после стольких лет молчания. Глупцом, который снова ищет тень на стене, надеясь, что она превратится во что-то настоящее. Он представил, как Чонгук, возможно, занят или уже спит, ведь ему завтра на работу. Но тут телефон завибрировал.Он дернулся, инстинктивно хватая его с прикроватной тумбочки, чуть не уронив на пол. Экран зажёгся мягким светом в темноте. «Привет». Одно слово. И сердце Юнги забилось слишком быстро — не просто учащённо, а по-настоящему, как в те дни, когда он случайно встречал Чонгука в колледже, и не мог сразу нормально заговорить, увидев его. Он уставился на это «привет» так, словно читал между строк — потому что знал, что и вправду читал между строк. Каждый знак препинания, каждую букву. Сколько времени прошло, прежде чем Чонгук ответил? Два часа? Три? Это могло значить, что он не знал, что написать. Что он колебался. Или просто… не мог не ответить. Юнги набрал: «Как ты?» Телефон зажегся почти мгновенно. «Нормально.Рад, что ты написал.А ты как?» Юнги улыбнулся. Широко, глупо, с морщинками у глаз — улыбкой, которую он давно забыл на себе. Они стали переписываться. Медленно, сначала с оглядкой, будто ступали по тонкому льду. О погоде — дождливой весне, о том, как в парке начали цвести вишни, хотя в этом году они распустились позже. О работе — Юнги соврал, что работает в компании. Чонгук ответил, что тоже работает, возит товары и ему вполне нравится. Они говорили о еде, о фильмах, которые оба недавно смотрели — без тени иронии, без намёка на прошлое. Но самое главное они обходили.Не спрашивали, где пропали годы. И всё же Чонгук был.Внимательным. Спокойным. Тёплым между строк. В каждом паузе, в каждом смайлике, в том, как он каждый раз возвращался к разговору, не давая ему оборваться. Он не пытался заставить Юнги говорить больше, чем тот хотел. Просто был рядом. Как и раньше. Таким, каким Юнги его помнил. «Хочешь встретиться?» Сообщение высветилось внезапно. Без предупреждения. Как будто Чонгук только сейчас вспомнил, что они встретились на сайте для знакомств с сексуальными партнерами. Юнги закрыл глаза. В комнате было тихо, только часы тикали в гостиной — тихо, но настойчиво, словно напоминая: это происходит. Это реально. Он не думал. Просто написал: «Хочу». И в этом коротком слове было больше правды, чем во всём, что он говорил за последние годы. Во всех «всё хорошо», всех «у меня всё нормально», всех «я справлюсь». «Хочу». Не «может быть», не «посмотрим». «Хочу». Они договорились на пятницу, в квартире Чонгука. Тот написал адрес и оставил номер телефона, чтобы если что созвониться. Юнги положил телефон рядом с подушкой.Он долго не мог уснуть.Ворочался, вспоминал голос Чонгука. Он не знал, чего ждёт от встречи. Но впервые за много лет он ждал завтрашнего дня. Не потому, что нужно было идти на работу. А потому, что у него будет пятница. У него будет миг, когда он снова увидит Чонгука. Увидит, сможет ли между ними всё ещё быть нечто живое, тёплое — как та улыбка, которая появляется до слов. Как надежда. Тихим пятничным вечером Юнги обнаружил, что стоит перед дверью в квартиру, а его сердце колотится, как барабан. Он зарегистрировался на сайте знакомств просто так, не ожидая, что встретит кого-то из своего прошлого. И вот он здесь, снова собирается увидеться с Чонгуком после стольких лет. Он медлил, его рука зависла над кнопкой звонка, но в конце концов он нажал на неё. Дверь распахнулась, и в проёме появился Чонгук. Он стал старше, взрослее, но всё ещё оставался тем же мальчиком, которого Юнги знал и любил. Глаза Чонгука расширились от радости, и на мгновение они оба замолчали. — Привет— наконец выдавил из себя Чонгук низким голосом. Мин кивнул, и на его губах заиграла лёгкая улыбка. — Привет, Чонгук. Чонгук отошёл в сторону, жестом приглашая омегу войти. Юнги сделал шаг внутрь квартиры. Дверь за его спиной тихо закрылась, и в этом щелчке будто оборвалось что-то последнее — возможность отступить. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга. Слишком близко. Слишком знакомо. — Ты… — Чонгук хрипло выдохнул и тут же замолчал, словно не знал, с какого времени начать разговор. — Ты совсем не изменился. Юнги усмехнулся уголком губ. — Врёшь. — Нет, — Чонгук качнул головой. — Просто стал… тише. Юнги отвёл взгляд, медленно расстёгивая молнию куртки. — А ты стал смелее, раз позвал меня. — Или глупее, — честно ответил Чонгук. Тишина снова повисла между ними — плотная, натянутая, как струна. Вкомнате слышался только дождь за окном и их дыхание. — Я думал, ты не придёшь, — признался Чонгук. — Я тоже, — Юнги поднял глаза. — Но всё равно стоял под дверью и считал до десяти. Потом до двадцати. Потом понял, что уйти будет больнее. Чонгук сделал шаг вперёд.Всего один. — Тогда почему ты дрожишь? Юнги усмехнулся, но не отступил. — Потому что ты всегда умел подходить слишком близко. Чонгук замер. Его ладонь поднялась — не касаясь, зависла в воздухе у плеча Юнги. — Скажи, если не хочешь. Юнги не ответил. Он просто сам сократил расстояние.Дыхание Чонгука коснулось его губ — горячее, желаемое до боли. Мир сузился до этого короткого промежутка между ними, где копились годы молчанияи невысказанных чувств. — Юнги… — прошептал Чонгук, словно имя было молитвой. — Не говори ничего, — тихо ответил тот. — Если начнёшь — я уйду. Пальцы Чонгука дрогнули и всё-таки легли ему на талию. Юнги вздохнул — резко, рвано. — Ты как наэлектризованный, расслабься, — хрипло сказал Чонгук. — А ты такой же спокойный и серьезный. Когда Чонгук медленно наклонился к Юнги, время будто замедлило свой ход. Его губы встретились с губами Юнги не с резкой страстью, а с осторожностью, почти с той нерешительностью, которой так часто пронизаны первые прикосновения к давно скрытой истине. Сначала это был лёгкий, почти ненавязчивый поцелуй, будто два сердца, давно забывшие о своём ритме, пытались вновь найти общий такт. Но как только Юнги ответил, как только его губы нашли отклик в губах Чонгука, внутри них что‑то, словно давно запертую дверь, сорвалось наружу. Годы, в течение которых они молчали, пролетели мимо, перестали иметь значение — исчезли их цифры, их даты, их обещания и упущенные шансы. Руки, будто руководствующиеся собственным сознанием, сами нашли друг друга в темноте. Одна из них — крепкая, но нежная ладонь Чонгука — обвила талию Юнги, а вторая — более хрупкая, но полная решимости — охватила его шею. Дыхание обоих сбилось: в груди звучали быстрые, прерывистые удары, а воздух, наполненный ароматом их кожи, становился густым, как сладко‑весенний запах дождя. С каждым мгновением поцелуй становился всё глубже, всё требовательнее. Юнги, почувствовав, как губы Чонгука всё сильнее прижимают его к себе, вцепился в его футболку, будто в ней находил опору, которой так долго лишался. Его ладонь сдавливала ткань, а пальцы скользили вдоль плеч, ищя каждую крошечную часть тела, которую он мог бы запомнить. — Мы не должны… — прошептал Юнги, но голос его дрожал не от страха, а от желания. Он отступать не собирался; наоборот, он чувствовал, как каждый его вдох тянет его всё ближе к Чонгуку. — Я знаю, — отозвался тот, прижимая Юнги ещё ближе к своему сердцу, — но я всё равно хочу. Эти слова, сказанные почти шёпотом, отзвучали в ушах Юнги, как обещание, данное самому себе. Он закрыл глаза, позволяя темноте поглотить всё, что осталось от их прежних сомнений. — Тогда не останавливайся, — сказал он, и в этом простом предложении звучала решимость, которой им обоим не хватало столько лет. Чонгук обвёл руками талию Юнги, притянул его к себе так, будто хотел впитать всю энергию, скрытую в его взгляде, в его дыхании. Их тела слились в одно, и каждый их поцелуй становился всё более страстным, более голодным. Чувство, будто земля под их ногами исчезала, оставляя лишь их собственные сердца, бьющиеся в унисон. Юнги, ощущая, как лёгкие, но уверенные ладони Чонгука скользят по его спине, вцепился в его плечо, а потом в его грудь, чувствуя, как каждое движение заставляет его кровь бить быстрее. Он отстранённо оттолкнул мысль о прошлом: «Сколько лет я ждал, чтобы просто держать тебя за руку?», и позволил себе полностью погрузиться в этот момент, в аромат их кожи, в вкус губ, в тепло, которое теперь казалось безграничным. Чонгук, чувствуя, как Юнги сжимает его футболку, не торопился. Его поцелуи были медленными, продуманными, каждая минута, проведённая в их объятиях, оттискивала в их памяти след, будто в камне. Он нежно ласкал каждую линию Юнги, скользил пальцами по запястьям, по шее, оставляя на их коже лёгкие, почти невидимые следы, которые казались клятвами: «Мой, наконец‑то мой». Ночь, хоть и была короткой, стала бесконечно насыщенной. Она началась в тумане неловкости, когда невидимые стены, построенные годами молчания, заставляли их движения быть осторожными, но, как только их руки сплелись, этот туман развеялся, оставив лишь голую, нетерпеливую жажду. Запах их феромонов смешался, как два разных, но идеально совместимых вина, наполняя комнату ароматом воспоминаний, горечи упущенных возможностей и сладкого, почти обжигающего настоящего. Чонгук, теперь более нежный, чем когда‑либо, но одновременно требовательный, ощущал, как каждая клеточка его тела пытается искупить вину за годы, проведённые в тревожном молчании. Он целовал кожу Юнги, оставляя на ней мягкие поцелуи‑отметки. Юнги отвечал тем же, отдаваясь моменту с полной и безоговорочной готовностью, словно человек, бросающийся в бушующее море без страха утонуть. Он закрыл глаза, отключив мыслительные центры, которые могли бы напомнить о завтрашнем дне, о холодном пробуждении и о том, что всё может вернуться к прежнему. Вместо этого он позволил волнам эмоций накрыть его с головой, погружаясь в каждый шепот, в каждое лёгкое касание, в каждое дрожание губ. Тело Юнги изгибалось под ним, будто пламя, которое, разгораясь, охватывало всё больше пространства. Он ощущал, как тело Чонгука приближается, как будто каждый их вдох, каждое движение, каждая слабая дрожь были частью единого танца. Чонгук, не спеша, двигался медленно, сознательно, позволяя каждому мгновению стать длительным, наполненным смыслом. Его прикосновения были мягкими, но уверенными, каждое касание — как обещание, которое он хотел выполнить до последнего вдоха. В этом ночном переплетении слов, прикосновений и поцелуев они нашли то, чего так долго искали: взаимную признательность, прощение за прошедшее молчание и обещание продолжать, пока их сердца будут биться в унисон. Тусклый лунный свет пробивался сквозь полупрозрачные занавески, отбрасывая по комнате серебристые блики. У Юнги перехватило дыхание, его пальцы вцепились в простыни, а голос задрожал, когда он прошептал на ухо Чонгуку: — Чонгук, пожалуйста… Это была мольба, искренняя и дрожащая, словно в его горле скопилась тяжесть тысячи невысказанных желаний. Его щёки залились румянцем, резко контрастируя с бледной кожей, и он повернул голову ровно настолько, чтобы их взгляды встретились: полуприкрытые золотистые глаза, тёмные от желания. — Трахни меня, — снова прошептал он, мягко, но настойчиво. Его тело уже выдавало его, непроизвольно выгибаясь навстречу тёплой руке Чонгука, лежащей на его бедре. В ответ Чонгук издал низкий хриплый смешок, его горячее мятное дыхание коснулось уха Юнги. — Поторопиться? — спросил он, проводя большим пальцем по покрасневшей шее Юнги. — Терпение, малыш. У нас впереди целая ночь. — Его голос звучал медленно и лукаво, и он позволил этим словам раствориться в воздухе, прежде чем быстро и насмешливо поцеловать Юнги в ключицу. Казалось, что комната гудит от напряжения, возникшего между ними, и даже воздух между их вздохами стал тяжёлым. Его пальцы, очертили изгиб рёбер Юнги, а затем опустились ниже, чтобы обхватить его бёдра. Его губы последовали за пальцами, оставляя дорожку из открытых поцелуев и укусов на дрожащей коже, пока не достигли груди Юнги. Твердый сосок уперся ему в рот, и он стал посасывать его — достаточно сильно, чтобы Юнги ахнул, но в то же время нежно, чтобы не причинить ему боль. Одна рука легла на бок Юнги, чтобы удержать его, а другая поднялась, чтобы провести по всей длине его возбужденного члена медленными и легкими, как перышко, движениями, от которых по телу пробегали искры. Юнги стонал, его голос был высоким и дрожащим, он сжимал кулаки, пока его тело жаждало большего, но разум настаивал на том, чтобы он подождал. Подождал его. Ждать до тех пор, пока он не почувствует его внутри. Наконец-то этот момент настал. Чонгук шевельнулся, его тело напряглось, словно струна, и он пристроился у входа в Юнги. Головка его возбуждённого члена прижалась к нему, скользкая и настойчивая, и Юнги инстинктивно выгнулся, безмолвно приглашая его. Дюйм за дюймом он продвигался вперёд, впиваясь пальцами в бёдра Юнги, пока их тела не нашли ритм трения и податливости. От напряжения, вызванного этим первым толчком, у Чонгука по спине побежали мурашки, но он уткнулся лицом в плечо Юнги, сдерживая стон, когда тепло охватило его целиком. Затем медленные, размеренные толчки, каждый из которых сопровождался медленным трением кожи о кожу, пока это трение не переросло в пламя. Его бёдра двигались в такт движениям Юнги, в бесконечном ритме, в танце тел, который стирал грань между желанием и обладанием. Юнги дышал отрывисто, его спина выгибалась при каждом толчке, а бёдра сжимались вокруг талии Чонгука, словно пытаясь притянуть его ближе. И когда Чонгук выбрал правильный угол — о, этот идеальный удар по простате — удовольствие нахлынуло на него, перед глазами вспыхнуло, а тело задрожало на грани оргазма. Но Чонгук, будь он неладен, нависал над ним, скользя руками по рёбрам Юнги и прижимаясь лбом к его лбу. Одна рука оставалась на его плече, чтобы удержать его, а другая опустилась и обхватила член Юнги, его пальцы с безумной точностью нащупали чувствительную вену. Юнги потерял контроль над собой. Его крик, грубый и неприкрытый, растворился в комнате, когда его мышцы содрогнулись, а семя излилось на запястье Чонгука, словно расплавленный шёлк. Отголосок оргазма Юнги довёл Чонгука до предела. Оргазм пронзил его, как оголённый провод. Они долго оставались в таком положении, переплетясь телами, с остывающей на коже испариной и синхронно дыша в едином рваном ритме. Тишина между ними была не пустой, а наполненной — наполненной тяжестью двух сердец, которые всё ещё бились в унисон, наполненной спокойной уверенностью в том, что ночь ещё далека от завершения. Мгновение они лежали так, вплетя свои тела в одно целое, их дыхание было прерывистым. В комнате царила полутьма, нарушаемая лишь призрачным светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь шторы. Чонгук лежал на спине, раскинув руки в немом жесте победы и примирения, и слушал, как бешено колотится его сердце, пытаясь унять свой бурный ритм. Он был счастлив. Блаженно, безумно, всепоглощающе счастлив. Он медленно повернул голову, рассматривая спящий силуэт Юнги. В полумраке его черты казались мягче, уязвимее. Чонгук подумал, что, возможно, это его единственный шанс. Всё исправить. Начать заново. Юнги лежал рядом, его дыхание было ровным и спокойным, и эта плавность успокаивала бушующий в душе Чонгука шторм. Внезапно на тумбочке зазвонил телефон, резкий пронзительный сигнал разорвал хрупкую тишину. Юнги сонно моргнул, на его лице отразилось беспокойство, и он потянулся к телефону, машинально взяв трубку и не глядя на экран. — Алло, малыш, да, что-то случилось? — его голос звучал мягко, с нежными, обволакивающими интонациями, которых Чонгук никогда от него не слышал. Это был голос, полный безоговорочной заботы. Тело альфы мгновенно напряглось, каждая мышца превратилась в камень. «Малыш»? Кем был этот «малыш»? Какая-то новая случайная связь? С кем он так разговаривает? Прямо здесь, в их постели, после ночи? Чонгук почувствовал, как его сердце, только что бешено колотившееся от счастья, холодеет и сжимается в ледяной колючий комок. Сладкий воздух в комнате показался пропитанным ядом. — Ничего, всё хорошо, — продолжил Юнги, и в его голосе послышалась тёплая улыбка. — Просто лёг отдохнуть. Ты тоже, хорошо? Спи крепко. Целую. Он положил трубку, и наступившая тишина была ещё тяжелее, чем прежде. Он повернулся, чтобы снова укрыться одеялом и продолжить спать, но столкнулся с ледяным, обжигающим взглядом Чонгука. Тот уже сидел на кровати, выпрямившись как струна, напрягая мышцы, а в его глазах бушевала настоящая буря — обида, ярость, предательство. — Муж звонил? — голос Чонгука звучал хрипло, с придыханием и крайне недовольно. Он не спрашивал, он обвинял. Он выносил приговор. Лицо Юнги мгновенно вытягивается от удивления. Он моргает, растерянно глядя на внезапно изменившегося альфу. Ещё секунду назад он был нежен и счастлив, а теперь… Откуда такая злость? — Нет, — спокойно отвечает он, пытаясь логически осмыслить происходящее. — Я же говорил, что у меня нет мужа. Чонгук уже был готов сорваться, обвинить его во лжи, спросить, какого чёрта он тогда пришёл сюда, в его дом, в его постель, как вдруг Юнги почти беззвучно, едва слышно произнёс: — Это был мой сын. — Сын? — Чонгук резко вскочил с кровати, его голос сорвался. Вся его слепая, первобытная ярость в одно мгновение улетучилась, сменившись оглушительным шоком. Он смотрел на Юнги так, словно видел его впервые в жизни. Сын? У Юнги есть сын? В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, такая плотная, что её, казалось, можно было потрогать. Ночное свидание, которое должно было стать лишь страстным приключением, способом заглушить боль, вдруг обрело совершенно неожиданный, пугающе глубокий смысл. — Как… как такое возможно? — наконец выдавливает из себя Чонгук, и вся его прежняя уверенность и напор улетучиваются, оставляя после себя лишь растерянность. Юнги тяжело, с видимым усилием вздыхает и садится, обхватив руками колени, словно пытаясь защититься от невидимых ударов. Вид у него был предельно усталый и измученный. Все маски сброшены. Осталась лишь горькая правда. —когда я учился в колледже, — тихо начинает он глухим, лишённым эмоций голосом, — я… я познакомился с одним альфой. Он был ярким, обещал золотые горы, но на самом деле не хотел ничего серьёзного. А я был глупцом, который ему поверил. Когда я забеременел, он просто исчез. Испарился. Пришлось уйти из университета. Я… я много где работал: официантом, курьером, мыл посуду… чтобы нам с Чиминомхватало на жизнь. Каждое слово — словно мощный удар под дых для Чонгука. Его воображение невольно рисует яркую картину: Юнги, одинокий, беременный, отказавшийся от мечты. Он представляет, как тот, измученный, моет посуду в захудалой закусочной поздним вечером или развозит пиццу под холодным дождём, в то время как он, Чонгук, живёт нормальной жизнью и жалеет лишь о собственной нерешительности. Если бы он тогда, в школе, в колледже... если бы он просто набрался смелости сказать... Возможно, весь этот мучительный путь был бы другим. Возможно, этим «отцом» был бы он. Гнев сменился острым, режущим до боли чувством вины и какой-то бесконечной, всепоглощающей жалостью. Он посмотрел на тонкие запястья Юнги, на тёмные круги под его глазами, на едва заметные морщинки в уголках глаз и всё понял. Эта встреча на сайте знакомств была для него не поиском мимолетного удовольствия. Это была отчаянная попытка почувствовать себя хоть кому-то нужным, пусть и на одну ночь, в чужих объятиях. — Сколько ему? — спросил Чонгук, и его голос стал совсем другим — мягким, почти нежным. — Почти четыре, — улыбнулся Юнги, но в этой улыбке не было ни капли радости, лишь горькая ирония судьбы. — Он у меня на фото в телефоне. Он потянулся к телефону, чтобы показать фотографию, но Чонгук остановил его, накрыв его холодную руку своей тёплой большой ладонью. — Не надо, — тихо сказал он. — Потом расскажешь. Когда я буду готов. Юнги… Он поднял на него глаза, и в них больше не было ни упрёка, ни осуждения. В них плескалась целая вселенная эмоций: сожаление о годах, потерянном времени, глубокое раскаяние и та нежность, которую он скрывал и подавлял в себе столько долгих лет. — Прости меня, — выдохнул Чонгук, и его голос дрогнул. — Прости, что я тогда молчал. Прости за всё. Юнги смотрел на него, не веря своим ушам. Он ожидал чего угодно: осуждения, насмешек, того, что Чонгук встанет и уйдёт, хлопнув дверью. Но не этого. Не искреннего раскаяния. — Я... — начал он, но Чонгук, не дав ему договорить, притянул его к себе и крепко, до боли, обнял. Просто обнял, как самого дорогого, самого незаменимого человека на свете. Юнги зажмурился, позволив себе на одно короткое, бесконечно долгое мгновение забыть обо всех своих трудностях, о долгих бессонных ночах и о постоянном чувстве одиночества. Он вдыхал знакомый с юности запах альфы — смесь озона, чистой кожи и чего-то неуловимо тёплого, — и впервые за долгие-долгие годы ему по-настоящему не было одиноко. Он был дома.