Наше проклятие - вечность.

      Чимину снился один и тот же сон.       Белое полотно, расстилающееся до горизонта, как простыня на ложе мёртвых богов. Снег был слепящим, чистым, почти неприлично невинным — и потому каждая алая капля на нём казалась криком.       В центре этого безмолвного мира всегда был он.       Мужчина невыразимой, тревожной красоты — той, что не утешает, а ранит. Его глаза, алые, как гранатовые зёрна, смотрели не на смерть, а сквозь неё — будто он видел Чимина не таким, каким тот был, а таким, каким должен был стать.       Чимин стоял над ним, с оружием в руках, и каждый раз его сердце разрывалось ещё до удара. Но рука не дрожала.       Он просыпался с чувством, будто снова потерял кого-то, кого любил слишком давно и слишком сильно, чтобы помнить.       Поначалу страх душил его. Потом пришло иное — тоска. Сон перестал быть кошмаром. Он стал встречей.       Лица Юнги Чимин не помнил полностью — словно память милосердно стирала черты, оставляя лишь самое главное: его взгляд, полный не укора, а нежности. И имя, возникшее как шёпот у самой границы сознания: Мин Юнги.       Он искал это имя, как ищут потерянного возлюбленного, даже не зная, был ли он когда-то реальным. В архивах, среди пожелтевших страниц, Юнги значился как исчезнувший музыкант. Но между строк — между сухих фактов — Чимин ощущал присутствие чего-то большего: словно Юнги не просто пропал, а был вычеркнут из мира, как ошибка, которую боялись повторить.       Сны менялись.       Юнги больше не лежал неподвижно. Он поднимался на локтях, и снег вокруг него таял, будто не мог вынести его тепла.       — Ты снова пришёл, — говорил он тихо, словно радовался. — Я боялся, что ты забудешь меня.       — Я не знаю тебя, — отвечал Чимин, сжимая грудь, в которой вдруг становилось слишком тесно. Юнги улыбался — так, как улыбаются только тем, кого любят и отпускают одновременно.       — Лжёшь, — говорил он. — Ты знаешь меня лучше, чем себя.       Тело Чимина стало предавать его.       Он больше не чувствовал вкуса обычной пищи, но запах крови отзывался внутри сладким, мучительным голодом. Свет солнца причинял боль, а тени, напротив, казались родными. Зеркала больше не отражали его таким, каким он себя помнил — в них был кто-то иной, более тонкий, более холодный… и бесконечно одинокий.       Память вернулась внезапно, как удар в грудь.       Юнги был вампиром. Не чудовищем — существом, приговорённым жить слишком долго, видеть, как умирают все, к кому он привязывался. Музыка была его способом любить мир, не касаясь его. А Чимин стал тем, кого он не смог не коснуться.       Они встретились в сумерках — там, где день ещё не умер, а ночь уже дышала в спину. Юнги смотрел на него так, словно нашёл не просто человека, а дом.       — Ты не боишься? — спросил он однажды.       — Боюсь потерять, — ответил Чимин. — А не тебя.       Юнги тогда закрыл глаза, будто эти слова были тяжелее любого проклятия. Он не хотел делать Чимина таким, как он. Он хотел, чтобы Чимин остался смертным. Но любовь не умеет быть осторожной.       В ту ночь, на снегу, Юнги сам шагнул навстречу клинку.       — Если я останусь, — сказал он, — ты станешь таким, как я.       — Если уйдёшь…       — Тогда ты будешь жить без меня.       — Я не хочу ни того, ни другого, — прошептал Чимин.       Юнги улыбнулся — печально, ласково, бесконечно нежно.       — Тогда выбери вечность. Пусть хотя бы она будет нашей.       Чимин убил его, думая, что избавляет от проклятия. Но кровь Юнги была уже в нём. И она не дала ему умереть.       Сны стали его реальностью.       В последний раз Юнги явился ему в темноте, где не было ни неба, ни земли.       — Ты живёшь моей ночью, — сказал он. — А я — твоей смертью.       — Это ли любовь?       — Это всё, что у нас осталось.       — Я хотел быть с тобой, — прошептал Чимин.       — Ты и есть со мной, — ответил Юнги. — Просто мир больше не выдержал нас вместе.       Утром Чимина нашли без дыхания, холодного, как мрамор в склепе. Его сочли мёртвым. Но ночью он ушёл.       С тех пор по улицам города бродит юноша, избегающий света и ищущий в каждом лице не кровь — а взгляд, похожий на тот, что когда-то смотрел на него с любовью, обречённой быть вечной.       И говорят: если он находит человека, чьи глаза напоминают ему его возлюбленного, он не прикасается к нему. Он лишь смотрит — долго, мучительно, как смотрят на чудо, которое нельзя ни вернуть, ни забыть.       Потому что истинное проклятие Чимина — не вампиризм. А бессмертие без того, ради кого он хотел быть вечным.