Я хочу ещё раз

Время. Кажется, оно остановилось. Застыло где-то в пространстве его слишком большой, слишком тихой, слишком пустой комнаты. Либо оно идет настолько медленно, что его невозможно почувствовать кожей, невозможно услышать в мертвой тишине за окном. И даже не видно его бега по циферблату. Когда ночь сменилась днем? Он не помнит. Когда день сменился ночью? Ему всё равно. Мучительная и однообразная бесконечность накладывается на другую бесконечность. Без начала и без конца. Без смысла и без цели. И в этом цикличном забвении стираются все границы, и все ориентиры. Тишина. Гробовая, давящая, абсолютная. Такая, что слышен стук собственного сердца — не живой, полный силы ритм, а глухой, усталый удар о рёбра, будто просящий о пощаде. Здесь только он и это чувство, которое уже не просто видно в глазах — оно просочилось под кожу, заполнило собой каждую клетку, каждую пустоту, оставшуюся после неё. Оно — опустошение, выжженная пустыня там, где когда-то цвели сады. Оно — бессилие, тяжёлые свинцовые гири на запястьях и лодыжках, не позволяющие подняться. Оно — уныние, тот самый смертный грех, что пришёл не с огнем и яростью, а с тихим шорохом, с холодным дыханием в затылок, обнял и не отпускает, став единственным его спутником. Теперь его тело намертво приросло к дивану, к этому клочку пространства, где ещё хранится призрак её тепла. И теперь этот клочок держит его могучим и неумолимым магнитом апатии. Словно тысячи маленьких, невидимых глазу ниточек затянулись вокруг частичек его кожи, сплелись с тканью дивана, вросли в неё, и не оторваться, не сдвинуться. Нет сил. Ни физических, чтобы поднять руку, ни душевных, чтобы захотеть это сделать. Нет рвения. Того внутреннего огня, что заставлял его идти вперёд, даже когда всё рушилось. Нет желания. Ни малейшего. Ни к чему. Он просто лежит. Смотрит в потолок. И ждёт, пока эта бесконечность не поглотит его окончательно, не сотрёт в пыль, так и не дав ответа на единственный вопрос: как дышать дальше, когда воздух потерял свой вкус, а мир — все свои краски? Это немощь. Созерцание того, как пыль медленно и торжественно ложится на его неподвижные пальцы, на складки одежды, на ресницы, будто сама смерть уже начала неторопливо заворачивать его в свой саван, начиная с малого. А он и не против. Точнее… Ему все равно. Как всё равно на то, что полчаса назад Нарцисса, его мать, чей голос всегда был отточенным клинком, теперь звенел с непривычной, душащей её жалостью — стояла на пороге, не решаясь переступить черту его личного ада, и умоляла поесть, отпить хоть глоток бульона, а её слова разбивались о тишину, как хрупкие стеклянные шарики о бетонную стену, не оставляя ни следа, ни отзвука. Как всё равно на то, что час назад Блейз, его старый, пожалуй, единственный друг, чья бравада всегда скрывала неожиданную проницательность, пытался с ним поговорить, молча поставив на стол два стакана огненного виски, просидев рядом долгие, тягучие минуты в тишине, которые так и не смог нарушить, и ушёл, потерпев сокрушительное поражение от стены абсолютного безразличия, более прочной, чем любой магический барьер. Как всё равно на то, что через пять минут, может раньше, может позже, — какая, в сущности, разница? — в комнату тяжко, с гулким стуком трости о паркет, войдёт Люциус, и начнёт свою вечную, заезженную шарманку о долге, о наследии, о позоре, о том, что Малфои не валяются в немытой тоске, словно последние плебеи, и его отточенные, ядовитые слова будут падать в ту же бездонную пустоту, не вызывая ни гнева, ни стыда, ни даже привычного раздражения — лишь лёгкую, почти физиологическую усталость, желание, чтобы этот монотонный звук просто прекратился, как прекращается надоедливый шум дождя за окном. Его апатия — это добровольное низложение себя в могилу из бархата и пыли, где собственное сердцебиение кажется назойливым нарушением предсмертной тишины. Он отдает себя на растерзание этому греху, этому унынию, позволив ему въесться в кости, в мозг, в душу, выжечь всё дотла, при этом, наблюдая со стороны. Сколько он уже так? Две недели? Три? Он не знает. Время спуталось в комок, превратившись в липкую, однородную массу, где нет ни вчера, ни завтра. Есть только вечное, давящее сейчас. Ему плохо? Нет. Плохо — это когда болит, когда ноет, когда скребёт кошачьими когтями изнутри. Плохо подразумевает чувство, пусть и негативное, но всё же — чувство. А здесь… здесь лишь колоссальная, вселенская пустота, идеальный вакуум, высасывающий из него последние признаки жизни, ровный гул небытия в каждой клетке. Ему больно? Нет. Боль — это сигнал, это крик живых нервов о том, что они ещё здесь. Боль — это напоминание, что ты существуешь. Он же не существует. Он просто занимает место. Дышит автоматически. Сердце бьется по инерции. Всё внутри выжжено дотла, оставлено после неё, и на этом пепелище не осталось даже тления, лишь холодный, безжизненный пепел, остывающий с каждым тиканьем часов, которые он не слышит. Ему похуй? Да. Это самое точное, самое ёмкое и самое ужасающее определение его состояния. Полная, тотальная, всепоглощающая индифферентность. Ему похуй на голод, на жажду, на собственное тело, медленно разрушающееся на этом диване. Похуй на тревогу матери, на беспокойство друга, на гнев отца. Похуй на смену дня и ночи, на пыль, на запустение, на самого себя, на жизнь. Мир сузился до размеров потолка, на который он смотрит, и даже этот потолок не имеет никакого значения. Это длинная, тягучая, бессмысленная пауза между тем, что было, и тем, чего уже никогда не будет. И он застрял в ней, как муха в янтаре, и смирился с этой участью, потому что даже на то, чтобы сопротивляться, у него ничего не осталось. И эта комната, наполненная голосами — мольбами, уговорами, приказами, — уже не давит своей тяжестью, а лишь оставляет призрачные отголоски прошлого, которые бессильно отскакивают от стен, затянутых шелковыми обоями, не находя пути к его сознанию, замурованному в скорлупу собственного страдания. Они звучат, как глухое и бессмысленное эхо из другого измерения. — Драко, прошу тебя… — это голос матери, разбитый о камень его равнодушия, дрожащий от слёз, которые он больше не видит и не слышит. — Драко, пожалуйста… — это кто-то ещё, может быть, Блейз, может, Пэнси, — голоса, в которых плещется отчаяние друзей, сталкивающихся с непробиваемой стеной. — Драко, посмотри на меня… — снова мать, её холодные и тонкие пальцы, касаются его щеки, но он не чувствует ничего, кроме легкого давления. — Драко, вернись… — это уже шепот, заговор, молитва, обращенная к богам, в которых он давно разуверился. И тогда тишина, эта всепоглощающая, густая субстанция, в которой он утонул, начинает пульсировать. Не звуком, а самим его именем. Оно возникает из ниоткуда, на убывание, как наваждение, как навязчивая идея, выбивающаяся из такта с его едва бьющимся сердцем. ДРАКО Вот оно, громовое, полное былой власти, каким его произносил отец, требуя покорности. Оно висит в воздухе тяжелым, неслышным укором. ДРАко Уже тише. Уже с надломом. Уже с той самой трещиной, что прошла по всем их идеалам и надеждам. Голос матери. В нём — остатки силы и море бессилия одновременно. ДРако Ещё тише. Почти шёпотом. Словно боятся спугнуть последние крохи его рассудка, последние остатки того, кем он был. Это голос друга, который уже не верит, но всё ещё пытается. Драко Без силы, без злости, без надежды. Просто констатация. Констатация того, что здесь, на этом диване, лежит некто по имени Драко. Бывший. Ушедший. Пустой. драко И, наконец, лишь вибрация в собственном сознании. Едва уловимый выдох, который стирает все заглавные буквы, всю важность, всё значение. Просто набор звуков. Просто слово. Просто имя, которое больше ни к кому не относится. И эти эхо-голоса, эти вариации его имени, катятся по нему, как капли дождя по надгробному камню. Они не проникают внутрь. Они не заставляют его вздрогнуть. Они лишь подчёркивают глубину его падения, ту пропасть, что отделяет его от всего мира. Он слышит их, но не слушает. Он воспринимает их, как далёкий шум за стеной, не имеющий к нему никакого отношения. Его имя больше не его. Оно — просто звук, который бессильно замирает в пыльном воздухе комнаты, так и не долетев до того, кто когда-то на него откликался. И вот эти пять минут, отмеренные им для ожидания неминуемого вторжения, выходят на финиш. Дверь, не скрипнув, отворяется, впустив в гробовую тишину тяжёлый, отмеренный шаг. В комнату ступает нога Люциуса, твёрдая, уверенная, не знающая сомнений. Он медленно, с театральной, леденящей душу размеренностью приближается к дивану, к тому почти что безжизненному телу, что когда-то было его сыном, его наследником, его триумфом. Останавливается. И смотрит. Не с отеческой тревогой, не с горьким пониманием — его взгляд вгрызается в Драко с холодной, кристальной злобой, с горячим паром, вырывающимся из раздувшихся ноздрей, словно у разъяренного быка, пойманного на аркане. Его накатывает волна праведного, кипящего гнева, жар стыда за это немощное существо, его грудь вздымается всё чаще и чаще, и он, не сдерживая себя более, не думая о последствиях, с размаху, вкладывая в удар всю ярость поколений Малфоев, всю свою неприязнь к слабости, даёт Драко жгучую, оглушающую пощечину. Звук хлёсткий, сухой, как выстрел, разрывает мёртвый воздух комнаты. Но реакции нет. Ни единой. Ни вспышки в потухших глазах, ни гримасы боли, ни даже рефлекторного движения руки к заалевшей щеке. Голова Драко лишь безжизненно отклонилась от силы удара и замерла в новой позе, по-прежнему устремленными в пустоту глазами. Только медленная, ленивая капля крови, выступившая на его пересохшей нижней губе, разорванной перстнем Люциуса, поползла вниз, алая и живая на фоне мёртвенной бледности кожи. Удар, который должен был высечь искру жизни, утонул в бездонном колодце его апатии, не оставив на поверхности ни единой ряби. Он был недосягаем. Неприкосновенен. Не здесь. И самая страшная ярость отца разбилась о ледяную крепость его абсолютного, всепоглощающего «пoxую». — Очнись, Драко! — грубый, надтреснутый, полный беспомощности голос Люциуса, рвет тишину комнаты на клочья. — ХВАТИТ ВЕСТИ СЕБЯ КАК ПОСЛЕДНИЙ ИДИОТ! ОПОМНИСЬ! ОНА ТОГО НЕ СТОИТ! Не стоит? Словно эхо, мысль прокатывается в его сознании, не задев, не вызвав ни вспышки, ни возражения. Да она стоила ему жизни. Его яркой, на тот момент единственной настоящей жизни. Она окрашивала серые, выхолощенные тона его существования в ослепительную, огненную радугу. Она стоила каждого тихого вздоха, украденного в её сторону, каждого слова, которое он сказал, и не успел сказать. Она стоила самой возможности дышать полной грудью, а не тем спёртым, пыльным воздухом родового гнезда, что годами отравлял его лёгкие. И теперь, когда её нет, мир не просто вернулся в свои серые тона. Нет. Он обесцветился окончательно, превратился в выжженную, беззвучную пустыню, где не было ни света, ни теней, лишь одна сплошная, утомительная белизна небытия. И никакие крики отца, никакие пощёчины не могли вернуть красок. Он медленно, с нечеловеческим усилием, будто преодолевая гравитацию целой планеты, переводит свой пустой взгляд на разгневанное лицо Люциуса. И в его глазах нет ни злобы, ни упрёка. Лишь бесконечная, всепонимающая усталость и безмолвный вопрос: «А что, по-твоему, вообще могло стоить в этом мире, после неё?». И этот взгляд, полный не скорби, а принятой, окончательной капитуляции, страшнее любой истерики и любого отчаяния. Он был концом. Но он помнит. Не события, не даты, не повороты сюжета — он помнит каждую её фразу, каждый выдох, каждую интонацию, что навсегда врезались в его память. Каждую из тех, что безжалостно перекраивала карту их мира, сдвигая границы, то расширяя вселенную до немыслимых пределов, то сжимая её до размеров одной-единственной комнаты, где существовали только они двое. — Я соскучилась. — Шёпотом, прижавшись лбом к его груди в тёмном коридоре Министерства, словно признаваясь в самом страшном и самом желанном своём преступлении. И его мир тогда взрывался фейерверком, заставляя кровь закипать в жилах. — Драко, поцелуй меня. — Требующе, властно, с вызовом в глазах, когда она сама закрыла последнюю дистанцию между ними, и рухнули все стены, все условности, всё, что мешало им дышать одним воздухом. Он помнит вкус её губ в тот миг — сладкий, как запретный плод, и горький, как осознание всей греховности их счастья. И он тонул в ней, как в океане, и не хотел всплывать. — Я хочу тебя. — Страстно, с одышкой, вперемешку с поцелуями, обжигающими кожу. И это было не просто желание, это было принятие всего него, с его тёмным прошлым и сложным на тот момент настоящим, и это даровало ему ощущение божественного прощения. — Я люблю тебя. — Произнесённое в темноте их постели, тихо, почти несмело, будто она боялась спугнуть хрупкость этого момента. И он, прижимая её к себе, чувствовал, как что-то щемяще-горячее и огромное разрывает ему грудь, и он верил, что это навсегда. — Драко, не отпускай меня. — Умоляюще, после особенно тяжёлого дня, цепляясь за него, как за спасительный якорь в бушующем море. И он клялся себе, что никогда, никогда не разожмёт объятий. И самые последние. Те, что со слезами на глазах, которые стекали по её щекам и жгли его кожу, как кислота. Слова, что он не забудет никогда, даже если проживёт тысячу лет и обезумеет от времени. Слова, что перечеркнули всё, что было до, и убили всё, что могло быть после. — Драко, пожалуйста, отпусти меня. Раз. — Я больше не могу так. Два. — Я больше не хочу так. Три. И это было самым страшным. Её воля, её выбор — отказаться от него. От их борьбы. От их любви. — Прости меня. Он помнит, как его руки разомкнулись. Будто кто-то другой перерезал невидимые нити, связывающие её тело и его душу. Как она медленно выскользнула из его объятий, будто её вымыло из них волной отчаяния. Он помнит, как смотрел ей вслед, парализованный, не в силах издать ни звука, ни шепота, чтобы остановить. А после… после пришла расплата за молчание. Раздирающие глотку, до хрипоты, крики в пустоту комнаты, что не хотела возвращать эхо. Выворачивающие душу наизнанку, дикие, животные, полные такой нечеловеческой боли, что, казалось, стены его родового гнезда должны были треснуть по швам. Горячие и соленые слезы, которые текли ручьями, смешиваясь с кровью на его искусанных губах. Удар кулаков о холодную каменную стену. Один. Ещё один. И ещё. Снова и снова. До хруста костяшек, до ссадин, до тупой, физической боли, которая на миг заглушала адскую симфонию в душе. До полного бессилия, до изнеможения, когда он валился на пол, истёрший в кровь кулаки, и лежал, не в силах пошевелиться, в пыли и мраке. До тотального уничтожения самого себя, до той черты, где заканчивается боль и начинается ничто. Как сидел на коленях. Как он хотел богам молиться, чтоб дали ему крылья, чтобы он как птица вознесся ввысь, чтобы вновь разбиться. Чтоб задохнуться ею, чтоб утопиться, чтоб никогда в себя не возвратиться. Чтоб душу вовсе разорвать на части и больше не узнать, о слове «счастье». Как ночами он просыпался от кошмаров, в которых она ещё была рядом, и, закусив губу до крови, ловил рыдания в подушку, чтобы никто не услышал его немощного страдания. Как он бил старыми, незаживающими ранами на костяшках по простыне, по той ледяной пустоте с правой стороны кровати, где должна была лежать она, где ещё хранился призрак её тепла. Бил до онемения, до стирания кожи, до кровавых следов на белье. А после, истекая болью и тоской, он полз по полу, прижимался лбом к стене и молил полушепотом голосом сумасшедшего, в безразличное мироздание пустоты: — Пожалуйста… Гермиона, пожалуйста, я хочу еще. Я хочу еще раз. И тогда, когда тишина в ответ становилась невыносимой, он закатывал глаза к потолку, сжимая окровавленные кулаки, и его крик разрывал тишину, выжигая всё вокруг: — ГЕРМИОНА, ПОЖАЛУЙСТА, Я ХОЧУ ЕЩЕ РАЗ! Ещё раз получить этот яд под названием «любовь». Ещё раз пережить всю боль расставания, всю горечь ссор, лишь бы снова ощутить ту эйфорию примирения, тот миг, когда она улыбалась ему, и весь мир становился на место. Ещё раз ощутить её прикосновение, даже если за ним последует ад ухода. Еще раз повторить агонию, потому что только в ней была хоть капля её присутствия. А потом… Уныние… Апатия… Депрессия… Принятие… И теперь он лежит, в гробовой тишине своего вымершего особняка, и её фразы проигрываются в его голове снова и снова, бесконечной плёнкой, заевшей на самом болезненном моменте. Они звучат громче криков отца, громче молитв матери. Они — его единственная реальность. Та, что была. И та, что в нём всё убила. И снова шаг в его комнату, уже привычный звук, уже не заставляющий его даже моргнуть, уже ставший частью этого монотонного ада. Но этот шаг — иной. Он не тяжёлый и властный, как у отца, не лёгкий и трепетный, как у матери. Он тихий, почти неслышный, но твёрдый. И дыхание, прерывистое, словно кто-то бежал, витает в спёртом воздухе, смешиваясь с пылью и запахом забытой еды. И новый, но такой знакомый, до мурашек, до спазма в горле, до щемящей боли в груди, еле слышимый шёпот, пробивающийся сквозь толщу его уныния, как луч сквозь толщу воды: — Драко. Всего лишь несколько букв. Всего лишь одно слово. Всего лишь его имя. Произнесённое так, как мог произнести только один человек на всей земле. С той интонацией, что жила в нём годами, звуча в самых потаённых уголках памяти, куда не добиралось даже его собственное отчаяние. Произнесённое тем голосом, что он слышал во снах и наяву, в гневе и в страсти, в смехе и в шёпоте на подушке. Тем голосом, что был саундтреком его единственного, настоящего счастья. Год, месяц и даже пару недель назад — он бы узнал его из миллиона. Он вскочил бы, как ошпаренный, его сердце выпрыгнуло бы из груди и побежало бы навстречу этому голосу. Он бежал бы за ним, схватил бы её, прижал к себе так сильно, что кости затрещали бы, зацеловал бы каждую пядь её лица, вдохнул бы её запах, смешавшийся с запахом дождя или просто улицы. Он прислушивался бы к каждому её слову, к каждому оттенку интонации, ловя смыслы и намёки. Он бы смеялся с ним, падая в объятия, он бы любил его больше жизни, больше воздуха, больше самого себя. Но сейчас… Сейчас что-то щёлкает внутри, срабатывает какой-то древний, забытый механизм, но он заржавел, шестерёнки не могут провернуться, он не может заставить тело отозваться. И душа не отзывается. Она слишком устала, слишком истончилась, слишком умерла. Сейчас этот шепот — всего лишь звук. Вибрация воздуха. Ещё один голос в череде других голосов, бессильно бьющихся о стены его сознания. Он его не узнает. Не хочет узнавать. Боится узнавать. Звук доходит до ушей, но тонет в вате безразличия, не долетая до мозга, до души, до того места, где когда-то жила любовь. И прежде чем она успеет сказать что-то ещё, что-то, что могло бы исцелить — извинение, объяснение, просьбу, — прежде чем этот хрупкий мостик из звука рухнет под тяжестью невысказанного, он закрывает глаза. Чтобы отсечь этот мир, эту реальность, где он больше не участник, а лишь декорация. Он закрывает глаза, чтобы вспомнить её улыбку — не эту, новую, которая сейчас медленно и испуганно спадает с её лица, а ту, что сияла для него одного, солнечную, такую яркую, что затмевала люстры в бальном зале Мэнора. Чтобы воскресить в памяти её прикосновения — не осторожные и робкие, какими они могут быть сейчас, а уверенные, властные, жаждущие, оставляющие на его коже невидимые следы-обетования. Чтобы уловить в спёртом воздухе комнаты её запах — старых книг, лаванды и чего-то неуловимого, что было сутью его Гермионы. И он делает это — вызывает эти призраки, заставляет их танцевать в темноте его сознания один последний, прощальный танец. Выпускает прощальный салют всему, что было, и всему, что уже никогда не сможет быть. И это усилие, эта колоссальная работа по вытаскиванию себя из трясины настоящего в сладкий яд прошлого — это всё, на что он ещё способен. Ведь он закрыл глаза, чтобы дать этому уставшему, израненному сердцу, что едва перекачивает в нем кровь, сделать свой последний, по-настоящему жизненный удар о грудную клетку. Удар прощания. Удар принятия. Удар, после которого можно будет, наконец, перестать дышать. Чтобы после — окончательно, бесповоротно, с облегчением — замереть. И он… …замирает. И время. Кажется, оно остановилось. Застыло где-то в пространстве его слишком большой, слишком тихой, но теперь не слишком пустой комнаты. И оно не идет медленно, его невозможно почувствовать кожей, невозможно услышать в мертвой тишине за окном. И даже не видно его бега по циферблату. Он больше не откроет глаз. Он больше не обернётся. Он больше не услышит, что она скажет дальше. Он просто будет лежать, глядя в темноту под веками, где всё ещё рядом она. А настоящий голос в комнате, умолкнет, осознав своё поражение. Или так и останется стоять в дверях, понимая, что того Драко, который мог бы откликнуться, больше нет. Осталось лишь мертвое тело, тоскующее по призраку, который вернулся слишком поздно.