The weight of wanting
3 марта 2026 г., 15:00
Примечания:
ПБ открыта. Всем приятного прочтения!
Джисон, вообще-то, толпы не любит. Не любит все эти вечеринки, какие-то громкие праздники, ивенты в честь дня рождения своих любимых айдолов вообще стороной обходит. Да он даже собственный день рождения отмечает максимально никак — кусок чизкейка побольше и полный чилл в выходные. Почему он вообще согласился сюда прийти? Одна причина — эти хитрые прищуренные глаза, которые преследуют уже несколько месяцев. Блядский Ким Сынмин.
Нет, Ким Сынмин совсем не блядский. Он обычный приличный, прилежный студент. Просто парень с потока, симпатичный, добрый, с невъебенно хорошим членом. Откуда Джисон знает? Хёнджин рассказывал. И Минхо. Да даже Чанбин попал под чары этого заучки и переспал с ним. Чанбин, который всем клялся, что никому свою задницу не подставит, тем более Бан Чану или этому проклятому Киму. Подставил. Два месяца назад, когда проспорил Хёнджину в их очередной игре.
Джисон хотел бы забыть все эти детали, но он помнил всё. Всегда всё помнил: и синяки на коже Чанбина, и как Хёнджин ещё пару дней не мог нормально разговаривать из-за сорванного голоса, и хромоту Минхо, которую вынужден был видеть каждый день — они живут в одной комнате в общежитии. Он правда хотел бы не помнить все шепотки по их универу, что Ким Сынмин — какой-то зверь в постели. Но не мог. Не хотел.
Ночью он вспоминал рассказ Чанбина. Представлял себя на его месте, думал, как эти тонкие, красивые пальцы касались бы его самого в тех местах, которые не видел никто никогда. Ему казалось, что он чувствует фантомные касания этих губ на своем теле, слышит его шёпот, ощущает его жаркое влажное дыхание на своей коже. Минхо кидал в него постоянно подушкой со словами, что Джисон заебал уже дрочить на этого своего Сынмина. А Джисон не дрочил. Он молча убивался.
И вот он здесь. На какой-то дурацкой вечеринке Феликса в честь завершения экзаменационной недели. Старательно избегающий своего кошмара — ебучего Сынмина, который потихоньку поимел уже всех его друзей и, судя по всему, нацелился на него.
Хёнджин с Чанбином сидели на диванчике в обнимку, обсуждали что-то про дизайн. Джисон так и не понимал, что между ними — отношения или дружба с привилегиями? Больше походило на второе, особенно после того как они переспали с одним человеком и теперь, как услышал Джисон, подойдя ближе, обсуждали его. Член Сынмина.
— Вы конченые, ребят.
— Ага. А кому-то надо кончить, чтобы от нас отъебаться. Свали, Джисон, у нас важные рассуждения.
— Что важного в члене Сынмина?
— Удовольствие, братан.
Джисон сморщился в отвращении, снова представив Чанбина и склонившегося над ним Сынмина. Он решил, что лучше не представлять, а для этого надо хорошенько набраться. Маршрут был быстро поменян — он искал пиво. Вместо пива нашёл Минхо, который увлеченно что-то рассказывал Феликсу.
— Ну и вот. Он, короче, струсил и оставил меня на парковке. Ночью. В сраном Пусане, блять!
— Охренеть. И чё ты сделал?
— Повезло, что мелкий был у родителей. Позвонил, сказал, «Чонини, дорогой мой, впусти бездомную кошку домой через окошко». Его родители тогда охренели так, но ничего не сказали против. Мама у него готовит жесть как хорошо.
— Согласен. Я тоже у него пару раз был в гостях, мама у него классная.
Джисон, слушая их, целеустремленно искал пиво. Минхо, заметив его суету, веселым тоном спросил:
— Белкам пиво, разве, можно?
— А котам разрешали сидеть на столе?
Минхо рассмеялся, отодвигаясь, чтобы Джисон сел рядом. Он и сел, осторожно забравшись на высокую столешницу. Феликс сидел на полу напротив них, периодически отвлекаясь на телефон.
— Это кто тебе там постоянно написывает, Ликс?
— Дак так. Никто особенный.
— Ага, никто особенный из Австралии?
— Даже если это Крис, тебе какая разница?
— Мне? Никакой. Просто главная звездочка дизайнеров будет занята окончательно и бесповоротно.
— Может, да. А может, и нет. А может, пошли вы оба.
Феликс встал, чуть пошатываясь, и ушёл куда-то в толпу. Минхо, ругаясь под нос, соскочил со столешницы, оставил своё пиво и пошел за ним:
— Ликс! Да ну блять, я пошутил же! Феликс!
Оставшись один, Джисон неловко осмотрелся по сторонам, ёрзая на месте. На всё том же диванчике он увидел как Чанбин, закинув ноги на колени Хенджина, уже лежал, а тот смотрел на него очень чувственным взглядом. Хоть у этих что-то понятное в личной жизни, похоже. Джисон думает, что они всё-таки друзья с привилегиями и универсалы.
Он вымученно вздохнул, отгоняя ненужные мысли о друзьях и их личных заскоках. В своей бы разобраться. Бутылка закончилась слишком быстро. В ход пошло недопитое пиво Минхо, а после него ещё и новая, с каким-то сидром. Джисон осмотрел этикетку и чуть не подавился — он пил гранатовый сидр с виноградом.
— Фу, блять, — он отставил бутылку подальше
— Не любишь пить?
Джисон обернулся на голос и снова вымученно простонал — перед ним стоял Ким Сынмин, которого он так старательно избегал.
— Да ну… Ты?
— Я. Привет.
— Пока. Я пошёл отсюда.
Джисон спрыгнул со столешницы, но количество выпитого алкоголя его подвело — он пошатнулся, почти упав.
— Осторожнее! — Сынмин подхватил его под руку, помогая встать, — нормально?
— Да. Ты чё ваще такой вежливый? Отпусти.
Джисон попытался вырваться, но пальцы Сынмина лишь плотнее обхватили его локоть. Не больно, но достаточно твердо, чтобы стало ясно: он не намерен отпускать просто так.
— Давай поговорим, — сказал Сынмин. Его голос был спокойным, абсолютно контрастируя с внутренним вихрем в Джисоне.
— О чём? О твоём члене? Уверен, тебе есть что рассказать. Спроси любого, — выпалил Джисон, сразу же пожалев о своей идиотской резкости. Алкоголь развязал ему язык, но не добавил смелости — только глупость.
Уголки губ Сынмина дрогнули, будто он сдерживал улыбку. Эти самые губы, которые Джисон представлял в тысячах постыдных сценариев.
— О члене поговорить можем, если хочешь. Но я предлагал о другом.
— Я ничего с тобой говорить не хочу. Иди к Хёнджину. Или к Чанбину. Или к Минхо. Кажется, у тебя со всеми есть общие темы, — пробормотал Джисон, глядя куда-то мимо его плеча, на гирлянды, мигающие в дальнем углу комнаты.
Сынмин наклонился чуть ближе. От него пахло не алкоголем, а свежестью, словно он только что зашёл с улицы, и лёгкими, едва уловимым парфюмом с ноткой сандала.
— Я уже поговорил со всеми ними. Теперь твоя очередь.
Сердце Джисона ёкнуло и упало куда-то в каблуки. Нацелился. Точно нацелился, сволочь.
— У тебя нет со мной никакой очереди. Я не участвую в этой… в этой твоей пошаговой стратегии по завоеванию всего моего окружения.
— Стратегии? — Сынмин наконец рассмеялся — тихо, искренне. Звук был тёплым и густым, как мёд, и от этого Джисону стало только хуже. — Джисон, это не стратегия. Это совпадение. И интерес.
— Какой ещё интерес? — Джисон рискнул взглянуть на него. Эти хитрые прищуренные глаза смотрели прямо на него, и в них не было ни насмешки, ни превосходства. Был интерес.
— Ты всё время смотришь, но всегда отводишь взгляд, когда я пытаюсь поймать твой. Ты никогда не говоришь со мной первым, но всегда слушаешь, когда говорю я. Ты краснеешь, когда Хёнджин или Минхо начинают говорить обо мне, и делаешь вид, что тебе скучно. Но тебе не скучно. — Сынмин говорил мягко, перечисляя факты, как будто зачитывал пункты лабораторной работы. — Мне стало интересно. Очень.
Джисон почувствовал, как жар поднимается от шеи к щекам. Он надеялся, что в полумраке это не так заметно.
— Ты выдумываешь всякую хрень.
— Нет. Я просто наблюдательный. В отличие от тебя, я не делаю вид, что меня что-то не интересует. Меня интересуешь ты, поэтому я подошёл.
Джисон замолчал. В голове гудело от сидра, стыда и этой невыносимой близости. Он хотел убежать, но ноги будто приросли к полу. Он хотел придумать язвительный ответ, но мозг выдавал только обрывки воспоминаний: шёпот Чанбина в темноте, хриплый смех Хёнджина, задумчивый взгляд Минхо.
— Что тебе от меня нужно? — наконец выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло и беззащитно.
Сынмин на мгновение задумался, его взгляд скользнул по лицу Джисона — от испуганных глаз к плотно сжатым губам.
— Сначала — поговорить. Без твоих друзей между нами. Без их рассказов и твоих фантазий. Потом… посмотрим.
— Нет у меня никаких фантазий! — Авоматически солгал Джисон.
— Врун, — беззлобно констатировал Сынмин и, наконец, отпустил его локоть. Но не чтобы отойти, а чтобы мягко взять его за руку. Его пальцы оказались на удивление нежными. — Пойдём. Здесь слишком шумно и на нас уже начинают коситься.
Джисон позволил себя увести. Он ненавидел эту слабость, из-за которой ноги послушно зашагали рядом с Сынмином, прокладывая путь через толпу к балконной двери. Он видел, как Хёнджин с дивана поднял бровь и многозначительно ухмыльнулся. Чанбин что-то шепнул ему на ухо, и оба рассмеялись, а потом Хёнджин поцеловал его, запуская пальцы в волосы.
— Конченые, — беззвучно выругался Джисон про себя. Рука в руке Сынмина была тёплой и реальной, а обещанный разговор — страшным и неотвратимым, как падение с высоты. И почему-то уже не хотелось убегать.
Джисон снова посмотрел на диван, где Хёнджин уже вовсю целовал Чанбина, не обращая ни на кого внимания. Посмотрел в толпу, где Минхо, наверное, всё ещё искал Феликса. Он видел всех, но они его больше не видели. Они исчезли. Остался только этот навязчивый, преследующий сон, который вдруг стал явью и смотрел на него бездонными тёмными глазами.
Балкон оказался небольшим, захламленным пустыми ящиками и горшками с увядшими растениями. С улицы доносился приглушенный гул машин и холодный ночной воздух, резко контрастирующий с душной атмосферой вечеринки. Дверь закрылась, и шум музыки стал тише, превратившись в далекий, ритмичный гул. Сынмин выпустил его руку, прислонился к перилам и повернулся к нему. В свете фонаря с улицы его лицо казалось еще более выразительным, а в глазах танцевали отсветы неона.
— Ну, — начал он, — говори.
Джисон растерялся.
— Что? О чём? Ты же сказал «поговорим». Вот и говори.
— Я много уже сказал. Сейчас твоя очередь. Спроси меня о чём-нибудь. О чём угодно. Или скажи, что тебя так напрягает. Кроме очевидного, — Сынмин улыбнулся, и эта улыбка не была злой или снисходительной. Она была ободряющей.
Джисон сглотнул. В голове пронеслись десятки вопросов, глупых, пошлых, болезненных.
— Почему именно они? — вырвалось первое, что пришло в голову.
— Они подходили сами. Или просили. Или была возможность. Не было никакого плана, клянусь! С Хёнджином мы просто разговорились после семинара, и… понеслось. С Чанбином — он сам напросился, проиграв пари. А с Минхо… — Он запнулся и посмотрел на Джисона. — С Минхо было любопытно. Он такой… яркий. Шумный. Прямо противоположный мне. Мне стало интересно, как это — быть с таким человеком.
— И как? — спросил Джисон, ненавидя тот оттенок ревности в собственном голосе.
— Интересно. Не моё. Оказалось, мне больше нравится тишина. И наблюдать. И разгадывать загадки, — его взгляд снова прилип к Джисону.
Джисон почувствовал, как под этим взглядом кожа горит.
— А я что, загадка?
— Самая сложная из всех. Потому что ты всё видишь, всё замечаешь, но делаешь вид, что тебя это не касается. Ты отгораживаешься стеной, но я вижу в ней трещины, — Сынмин сделал шаг ближе. — Ты знаешь про меня столько, что мне даже неловко, а я о тебе почти ничего не знаю. Кроме того, что ты ненавидишь толпу, любишь чизкейки и думаешь обо мне по ночам.
— Я не… Минхо врёт! — выпалил Джисон, чувствуя, как горит всё лицо.
— А Минхо ничего не говорил. Он только жаловался, что ты ворочаешься и мешаешь ему спать. Я сам догадался по тому, как ты на меня смотришь.
Они стояли так близко, что Джисон чувствовал исходящее от Сынмина тепло. Он мог бы отступить, упереться в перила, но не сделал этого. Холодный ночной воздух ударил в разгорячённое алкоголем лицо, и Джисон вздрогнул. Сынмин, не отпуская его руки, снял с себя худи и накинул ему на плечи.
— Нахрена? — пробормотал Джисон, но запах сандала и чего-то чистого, кожного, ударил в нос, заставив внутренне содрогнуться. Он уткнулся лицом в мягкую ткань.
— Дрожишь же. И не только от холода, полагаю, — констатировал Сынмин, прислоняясь к перилам. Он смотрел не на Джисона, а на огни города внизу.
Джисон почувствовал, как подступает волна истерического смеха. Это всё было сюрреалистично. Ким Сынмин, причина его бессонницы и немых мучений, стоял рядом и предлагал «выкладывать», как на исповеди.
— И всё-таки к чему это всё? Чтобы подобраться ближе ко мне?
Теперь Сынмин полностью развернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то острое, почти обидное.
— Ты слишком много о себе думаешь. Нет. Сначала не про тебя вообще было. Ты просто всегда был где-то на периферии. Тихий, наблюдающий. Потом я стал замечать, что после каждой такой… «встречи» ты неделю ходишь, как привидение и не смотришь мне в глаза. И тогда ты стал интересен мне. Не как цель, а как загадка.
— Я не загадка, — огрызнулся Джисон, кутаясь в чужое худи. — Я просто видел, в кого ты их превращаешь.
Сынмин нахмурился.
— Во кого?
— В… каких-то одержимых. Они только о тебе и говорят. Хёнджин сравнивает всех своих пассий с тобой и находит их недостающими. Чанбин, который клялся, что ни за что под парня не ляжет, теперь вставляет тебя в каждую вторую шутку. Минхо… — Джисон замялся, вспоминая ночные стоны соседа по комнате, приглушённые в подушку. — Минхо просто несчастный стал. И всё из-за тебя.
Наступила тишина, нарушаемая лишь далёким гулом машин. Сынмин смотрел на него пристально, а потом медленно, очень медленно покачал головой.
— Ты всё перевернул с ног на голову, Джисон. Я никого не делал несчастным. Я дал им то, что они хотели — острые ощущения, яркие воспоминания, возможность забыться. Они сами начали меня идеализировать, строить из секса со мной культ. Потому что так проще — списать свою неудовлетворённость, свои поиски на какого-то мифического «зверя в постели». Я не зверь. Я просто не стесняюсь того, чего хочу. И умею слушать.
Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Джисон отпрянул, ударившись спиной о холодную стену.
— А чего хочешь ты, Джисон? — голос Сынмина понизился до шёпота. — Потому что мне начинает казаться, что ты хочешь ровно того же, что и они. Только до ужаса боишься.
— Я не… — начал было Джисон, но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Он боялся. Боялся, что станет очередным «трофеем» в коллекции Сынмина, очередной темой для перешёптываний в коридорах. Боялся, что реальность не сравнится с его же фантазиями. Боялся, что потеряет и так шаткий покой.
— Они говорили про меня, да? — Сынмин был уже совсем близко. Его дыхание снова коснулось кожи Джисона, как в тех ночных грёзах. — Рассказывали подробности. А ты слушал и представлял себя на их месте.
Джисон закрыл глаза. Внутри всё оборвалось.
— Да, — выдохнул он, и это было похоже на капитуляцию. — Да, чёрт возьми, представлял! Доволен?
Вместо ответа тонкие, красивые пальцы, те самые, которые он так часто воображал, коснулись его щеки. Касание было поразительно нежным, исследующим.
— И что именно ты представлял? — Сынмин водил подушечкой большого пальца по его скуле. — Как я делаю тебе больно? Унижаю? Или… как я целую тебя здесь? — Палец скользнул к уголку дрожащих губ. — Или как я шепчу тебе на ухо, какой ты на самом деле прекрасный, когда перестаёшь себя контролировать?
Джисон не выдержал. Он рывком наклонился вперёд и прижался губами к его пальцам — отчаянный, жалкий, разбитый жест отчаяния, признание в немощи. Сынмин замер на секунду, а потом его рука переместилась на затылок Джисона, вцепившись в волосы, не больно, но твёрдо, заставляя поднять голову.
— Глаза открой. Смотри на меня.
Джисон повиновался. В темноте зрачки Сынмина были огромными, почти чёрными. Он словно гипнотизировал, вводил в транс.
— Я не буду с тобой так, как с ними, — сказал Сынмин тихо, но так, что каждое слово вбивалось гвоздём в сознание. — Потому что ты — не они. Ты прячешься, но ты не трус. Ты сгораешь от зависти и стыда, но не становишься злым. Ты хочешь, но не берёшь. Со всеми ними было просто. С тобой — нет.
Он наклонился ближе, и их лбы почти соприкоснулись.
— И если что-то и будет, — продолжил он, и его губы уже скользили по краю уха Джисона, заставляя того дрожать крупной, предательской дрожью, — то будет только тогда, когда ты перестанешь видеть во мне их фантазии. И попросишь. Сам. Не потому, что проиграл в игру, не потому, что надо забыться. А потому что будешь хотеть меня, а не миф, который они про меня сочинили.
Он отстранился так же резко, как и приблизился. Холодный воздух снова хлынул между ними, забирая с собой остатки тепла и пьяного тумана.
— Подумай, Джисон, — сказал Сынмин, его голос снова стал обычным, лишь чуть хрипловатым. — А теперь иди домой. Ты достаточно настрадался сегодня.
Он развернулся и ушёл внутрь, оставив Джисона одного на крошечном балконе, в чужом худи. Губы всё ещё жгло от прикосновения, в голове бушевал настоящий ураган.
Из приоткрытой двери донёсся смех Хёнджина и голос Минхо:
— Эй, Сынмин, где мой малыш? Съел уже?
И спокойный, ровный ответ:
— Отпустил. Не дозрел ещё.
Джисон сжал кулаки, вдавливая ногти в ладони. Боль была острой и ясной, отрезающей все остальные чувства. Он посмотрел на огни города, на свою размытую тень на стене.
«Попросишь. Сам.»
Фраза звенела в ушах, как наваждение. Он ненавидел Сынмина. Ненавидел его спокойствие, его проницательность, его власть. Ненавидел себя за то, что уже знал — он будет просить. Рано или поздно.
Просто не сегодня. Сегодня он пойдёт домой. Один.
Джисон не помнил, как добрался до общежития. В ушах стоял звон, смешанный с эхом слов Сынмина, а запах сандала с худи, которую он так и не вернул, сводил с ума. Он сбросил его на пол в прихожей, как горячую картошку, но даже в темноте крошечной комнаты этот запах, казалось, был повсюду.
Минхо вернулся спустя час, шумный и слегка осоловелый от пива.
— Ну что, тигрёнок, отпустил тебя твой хищник? — бубнил он, скидывая ботинки.
— Отвали, — буркнул Джисон, уткнувшись лицом в подушку.
— Ой, какой неласковый, — Минхо плюхнулся на свою кровать, скрипя пружинами. — А он, кстати, спрашивал, дошёл ли ты нормально. Такой заботливый ублюдок. На всех, блять, хватает.
Этот небрежный комментарий вонзился, как шип. «На всех хватает». Да, это было главное. Сынмин был щедр на внимание, раздавал его легко, как конфетки. Джисон теперь был просто следующим в очереди за этой дозой. От этой мысли стало горько и тошно.
На следующее утро он проснулся с тяжёлой головой и твёрдым решением — стереть Сынмина из своей жизни. Вычеркнуть. Прекратить этот абсурд.
Решение продержалось ровно до лекции по макроэкономике. Сынмин сидел в двух рядах впереди, безупречно прямой, делая заметки аккуратным почерком. Джисон провёл все полтора часа, глядя на его затылок и на то, как свет из окна ложится на линию его шеи. Он ненавидел себя ещё сильнее. После пар его ждала засада — Хёнджин и Чанбин подхватили его под руки, как два бульдозера, и поволокли в кафе.
— Ну, рассказывай, — потребовал Хёнджин, заказывая три кофе. — Что вчера было? Видели, как вы на балконе душевно общались.
— Ничего не было, — упёрся Джисон.
— А худи Сынмина на твоём полу? — встрял Чанбин, сладко потягиваясь. — Я заходил утром вернуть твой зарядник, а у тебя там пахнет, как в его спальне.
Джисон покраснел, как рак.
— Он просто… накинул. Мне было холодно.
— Ой, как мило, — закатил глаза Хёнджин. — Он и мне однажды своё худи давал. Правда, потом снял её с меня зубами. Так что твоя романтика на балкончике — ещё цветочки.
Этот рассказ ударил по самому больному. Джисон вскочил.
— Заткнись! Мне надоело! Надоели ваши похабные рассказы! Вы как будто гордитесь, будто он вам какие-то медали выдал! Может, хватит?
Он выбежал из кафе, оставив их в изумлённом молчании. По дороге в общагу его догнал Минхо, выглядевший необычно серьёзным.
— И тебя довели, — сказал он, шагая рядом. — Этими своими историями. Ты, похоже, влип по полной. Хуже меня.
— Я не «влип», — сквозь зубы процедил Джисон. — Он просто играет. А я просто дурак.
— Все мы тут дураки, — вздохнул Минхо. — Просто кто-то уже отыграл, а кто-то ещё только садится за стол. Слушай, хочешь дельный совет? Если он тебе правда нужен, перестань его бояться. Он питается этим страхом. Как вампир. Или, блять, эмо-демон какой-то.
Джисон фыркнул, но совет засел в голове. Перестань бояться. Легко сказать.
Вечером, когда он пытался заставить себя учиться, на телефон пришло сообщение. Неизвестный номер.
Неизвестный: Дошел вчера нормально?
Неизвестный: Худи можешь выбросить. Или оставить. Мне всё равно.
Сердце ёкнуло. Это был он — Сынмин. Джисон долго смотрел на экран, пальцы замирали над клавиатурой. Страх сжал горло, но где-то глубоко внутри, под этим страхом, клокотала новая эмоция — злость. Бессильная, ядовитая злость на эту игру, на его спокойствие, на свои собственные терзания.
Он набрал ответ. Короткий, без точек, почти грубый.
Джисон: оставил, не выбросил
Джисон: и тебе не всё равно вааау
Ответ пришёл почти мгновенно.
Сынмин: Докажи.
Вот так. Всего одно слово, брошенное как перчатка. Доказать. Что? Что он не просто ещё один загипнотизированный фанат? Что он видит в Сынмине не миф?
Джисон: ничего я тебе не буду доказывать
Джисон: иди нахуй
Поздно вечером Джисон вышел в коридор, чтобы пойти в ближайший круглосуточный. Голова гудела, мысли путались. Предупреждение Минхо звучало в унисон со словами Сынмина, но с противоположным знаком. Один говорил: «Он выжигает дыру». Другой говорил: «С тобой будет не так». Кому верить? Своей паранойе? Или этому новому, щемящему чувству, что под всеми этими слоями мифа и слухов скрывается кто-то реальный, кто так же устал от этой игры, как и он сам?
В холле первого этажа он снова столкнулся с Хёнджином и Чанбином. Они шли, переплетя пальцы, и Чанбин что-то оживлённо рассказывал, а Хёнджин улыбался своей томной, довольной улыбкой. Увидев Джисона, они замедлили шаг.
— О, а вот и наш балконный романтик! — крикнул Хёнджин. — Ты это, прости нас за… Ту фигню днём.
Джисон почувствовал, как сжимаются кулаки. Старая, знакомая волна злости и унижения накатила на него. Он хотел огрызнуться, послать их, уйти, но вместо этого он выпрямился. Посмотрел Хёнджину прямо в глаза. И сказал спокойно, почти холодно:
— Это не ваше дело, Хёнджин. И перестаньте, наконец, делать из него ваш общий фан-клуб. Это примитивно.
Он видел, как удивлённо поднялись брови у Чанбина, как с лица Хёнджина сползла самодовольная ухмылка. Он прошёл мимо них, не оглядываясь, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется странной, новой твердостью. Возможно, Минхо был прав. Сынмин был наркотиком. А может, Сынмин был прав, и все они сами придумали себе кумира. Но одно Джисон понял теперь точно. Он устал быть зрителем в чужом спектакле. Он устал от их шёпотов, своих фантазий и этой вечной, мучительной неопределённости.
***
Минхо пятый раз за вечер бросил осторожный взгляд на соседа по комнате. Джисон сидел на подоконнике, укутанный в то самое худи, и смотрел в ночное окно. Он не двигался уже часа два, если не больше. Только иногда его пальцы бессознательно сжимали ткань на груди, потом разжимались. — Земля вызывает Джисона, — попробовал Минхо, отрываясь от экрана ноутбука. — Ты там не закис ещё? Уже можно памятник ставить: «Здесь сидел и думал парень, которого поимели взглядом». Обычно такая провокация вызвала бы хоть вздох, хоть презрительную фразу, но Джисон лишь медленно повернул голову. Его взгляд был не здесь. Глубокий, отстранённый, будто он решал внутри какую-то архиважную, вселенскую задачу. — Ладно, прости, — сдался Минхо, ощутив неловкость. — Думай. Только… если снова на балкон полезешь, скажи. Я тебя подстрахую. Ты ж не белка-летяга. Джисон кивнул, почти машинально, и снова уставился в темноту. Внутри него действительно бушевала вселенная мыслей, хаотичных и обрывочных. Он думал о том, что сказал Сынмин. Каждое слово он прокручивал, как заевшую пластинку, пытаясь найти скрытый смысл, подвох, насмешку. «С тобой — нет». Что это значит? Что он сложнее? Скучнее? Или ценнее? Последнее слово вызвало внутреннюю насмешку. Ценнее? Для того, кто меняет партнеров как перчатки? Он думал о своих друзьях. О Хёнджине, который прятал ранимость за бравадой. О Чанбине, который так отчаянно хотел быть «не таким». О Минхо, который искал в постельных подвигах Сынмина подтверждения собственной значимости. Прав ли Сынмин? Просто дал им то, что они хотели? И они сами раздули из этого миф? Тогда что сам Джисон хотел? Просто быть очередным завоеванием? Нет. Это было слишком горько. Но и быть кем-то «особым» слишком страшно. Слишком много ответственности. Он думает, что же может случится, если он согласится. Если позволит Сынмину не просто быть рядом или где-то на периферии, а впустит его ближе. Даст ему себя полностью. — Так, — Минхо встал со своего стула, — мне надоело. Что творится в твоей голове? Джисон. Поговори со мной. Джисон смотрит на него, чувствуя странную пустоту в груди. Да и в голове тоже. — О чём говорить? — О том, что ты уже два часа сидишь на подоконнике и вздыхаешь как вдова. — Нет. — Да. Спускайся давай, поговорим нормально. Джисон медленно сполз с подоконника, чувствуя, как затекли ноги. Он плюхнулся на свою кровать напротив Минхо, все еще кутаясь в худи, как в панцирь. — Я думаю, — начал он, глядя в пол, — что будет, если я скажу «да». Минхо сел рядом, отложив ноутбук в сторону. — «Да» чему? — Всему. Ему. — Джисон жестом выразил полную капитуляцию. — Если я перестану сопротивляться. Если позволю ему быть не просто тенью на периферии, а впущу в свою жизнь. По-настоящему. Минхо присвистнул. — Это уже серьёзно. А чего боишься-то конкретно? Что он бросит, как всех? Или что не бросит? Вот оно. Самый острый вопрос, который Джисон сам себе боялся задать. — Второго, — тихо признался он. — Если он… если это будет не просто разовый перепих, если он действительно видит во мне что-то особенное? Что тогда? Я не умею так. Я не умею быть «особенным» для кого-то. Я обычный. А он… — Джисон замялся, подбирая слова. — Он как сила природы. Непредсказуемый. Что я буду делать, если он останется? Если мне придётся соответствовать? Или если я не смогу отдать ему то, что он хочет на самом деле, и он разочаруется? Это хуже, чем быть просто ещё одним в списке. Минхо слушал, не перебивая, что было для него редкостью. — Понимаешь, — наконец сказал он, — все мы, включая тебя, смотрим на Сынмина как на какую-то вершину, которую нужно покорить или с которой нужно устоять. Но он же тоже человек. С причудами, со своими тараканами. Ты видел его когда-нибудь уставшим? Расстроенным? Неуверенным? Джисон задумался. Нет. Он видел только идеальную картинку: уверенного в себе, спокойного, всегда контролирующего ситуацию. — Вот и я не видел, — продолжил Минхо. — Но это не значит, что этого нет. Может, он так же боится показать это, как ты боишься показать, что хочешь его. А вдруг твоя «обычность» — это именно то, что ему нужно? Не миф, не легенда, а просто тишина. Точка опоры. Эта мысль была настолько новой и чужеродной, что Джисон не сразу её переварил. — Ты сейчас пытаешься меня утешить или это твоя новая философская теория? — И то, и другое, — усмехнулся Минхо. — Слушай, я тебе завидую в каком-то смысле. Он со мной, с Хёнджином, с Чанбином, да вообще со всеми, был откровенен в постели, да. Но он ни с кем из нас не разговаривал так, как с тобой на том балконе. Не ставил условий. Не ждал. Он сразу брал то, что ему было нужно, и шёл дальше. А с тобой он тянет время. Интригует. Это стоит дороже, чем кажется. Джисон сжал пальцы на коленях. Худи пахло сандалом. Просто запах. Человеческий. — А если я сломаюсь? — спросил он, и голос его дрогнул. — Если всё это «непросто» окажется слишком сложным для меня? Если я не выдержу его темпа, его проницательности, его… всего? — Тогда сломаешься, — пожал плечами Минхо. — Соберёшь кусочки и склеишь. Или не склеишь, но, Джисон, смотри, ты же и так уже сломан. Ты уже не спишь, не ешь нормально, ты превратился в призрака. Разве то, что есть сейчас — это лучше? Страх перед падением уже хуже, чем само падение. По крайней мере, когда падаешь, ты летишь. А сейчас ты просто висишь в пустоте и гниешь заживо. Жёстко. Правдиво. Джисон закрыл глаза. Он представил это падение. Не в бездну, а в руки. В те самые руки, которые могли быть и нежными, и цепкими. Рисковать всем своим хрупким миром ради одного человека, который мог разбить его в одно мгновение. — Я не знаю, как это — быть с кем-то, — прошептал он. — По-настоящему. Не для галочки, не чтобы забыться. А чтобы… быть. — Никто не знает, пока не попробует, — сказал Минхо, вставая и хлопая его по плечу. — А теперь иди спать. Или продолжай думать. Но хотя бы лёжа. А то у меня уже спина болит за тебя. Он вернулся к своему реферату, оставив Джисона наедине с новой, ещё более пугающей мыслью. Что, если Минхо прав? Что, если Сынмин ищет в нём не очередную победу, а именно эту «тишину»? Простоту? Но Джисон не чувствовал себя простым. Внутри него бушевали бури, о которых никто не догадывался. Может, в этом и есть притяжение? Что Сынмин, вопреки всему, эти бури учуял? Он медленно снял худи, аккуратно сложил его и положил на стул. Завтра он отнесёт её обратно и посмотрит в глаза Сынмину уже не как на цель, не как на угрозу, а как на собеседника. На возможного соучастника в этом рискованном эксперименте под названием «быть вместе». Он лёг, укрывшись своим обычным одеялом. Запах сандала всё ещё витал в воздухе, но теперь он казался не захватническим, а обнадёживающим. Как обещание — разговора, выбора. И впервые за многие дни, мысленная жвачка остановилась. В голове воцарилась не пустота, а решимость. Хрупкая, как первый ледок, но решимость.***
Джисон: ты, я, кофейня у универа завтра сразу после пар Джисон: не придёшь, я тебя убью. Не шучу! Сынмин перечитал его сообщения три раза. Потом еще три, и ещё. Джисон согласен. Пока что просто встретиться, Сынмин уверен, что он не готов пока отдаться ему. Уголки губ Сынмина дрогнули в почти неуловимой улыбке. Он лежал в своей комнате в общежитии, и тишина вокруг была настолько густой, что казалось, можно было разрезать её ножом. Идеальная тишина, которую он так ценил и которую так редко находил в других. Но сообщения Джисона взорвали эту тишину. Не громко, но безвозвратно. В них не было прежней робости, заискивания или истерики. Был приказ. Грубый, почти детский в своей прямолинейности. Сынмин откинулся на подушки, уставившись в потолок. Он привык быть тем, кто контролирует ритм, дистанцию, правила игры. Сначала заинтересовать. Потом оттолкнуть. Позволить желанию нарасти до болезненного пика. И только потом, если захочет, дать облегчение. С Хёнджином, Чанбином, Минхо — это работало безотказно. Они приходили к нему уже готовые, разогретые собственными фантазиями о нём. Он просто давал им то, чего они так отчаянно хотели — подтверждение своей привлекательности, миг потери контроля, острые ощущения. А потом они уходили, унося с собой миф, который сами же и создали. Но Джисон… Джисон сломал шаблон. Он не поддавался на провокации. Он не лез с вопросами и не пытался соблазнить. Он молча наблюдал. Горел изнутри. И эта его внутренняя буря, которую он так тщательно скрывал за маской тихони, была куда интереснее любой открытой страсти. Сынмин увидел её. Увидел в том, как дрожали его пальцы, когда он брал стакан. В том, как он избегал взгляда, но весь был обращён в его сторону, словно компасная стрелка. В том, как он слушал рассказы друзей, сжимаясь от боли и ревности, но не позволяя себе ни слова осуждения. На балконе Сынмин попробовал свою обычную тактику — приблизиться, дразнить, взять под контроль. И столкнулся не с капитуляцией, а с чем-то другим. С вызовом. Скрытым, подавленным, но вызовом. Джисон не расплакался, не убежал, хотя очень хотел. Он спросил. Пусть и зло, сквозь зубы. И тогда Сынмин понял — этот не станет ещё одним мифом в коллекции. С ним придётся иметь дело на других условиях. Сообщение подтверждало это. Джисон назначал встречу. На своей территории, в своё время и с угрозой, в которой сквозила не жестокость, а отчаянная решимость человека, дошедшего до предела. Сынмин почувствовал странное возбуждение, смешанное с лёгкой тревогой. Он не привык, чтобы ему приказывали, но в этом приказе была долгожданная ясность. Джисон вышел из тени. Перестал быть пассивным наблюдателем. Он вступал в игру, устанавливая свои правила. И Сынмину, чёрт возьми, это было интересно. Он поднял телефон и набрал ответ. Коротко, без смайликов, без намёков. Так, как будто принимает вызов. Сынмин: Приду. В 16:00. Сынмин: Угрозы оставь для тех, кто тебя боится. Он отправил сообщение и положил телефон на грудь. Предвкушение, острое и сладкое, заструилось по жилам. Завтра. Он увидит его снова. Не затравленного, не потерянного, а собравшегося с духом. Увидит, что скрывается за этой «тишиной», в которую он, вопреки своей природе, начал вслушиваться.***
Джисон опоздал. Бессовестно, так неправильно, но ему было даже плевать — Сынмин, если и разозлится, то не покажет. По крайней мере, так он надеется. Сынмин уже сидел за столиком в углу. Перед ним стояла чашка кофе, круассан, а напротив — чизкейк и капучино. Джисон замер у входа, переводя дыхание. Он бежал. И не из-за опоздания, а потому что в последний момент его снова почти накрыла волна паники. Но он вдохнул глубоко, сжал в руке свёрнутое худи и решительно направился к угловому столику. Сынмин поднял на него взгляд. Никакой злости, никакого раздражения. Лишь лёгкая, почти незаметная искорка в глубине прищуренных глаз. — Пятнадцать минут, — констатировал он просто, отодвигая пустой стул. — У меня был соблазн начать без тебя. Но чизкейк твой. И кофе, наверное, остыл. Джисон плюхнулся на стул, сгрёб худи в охапку и сунул его Сынмину через стол. — На. Возвращаю. Сынмин принял свёрток, даже не взглянув на него, и отложил на соседний свободный стул. —Спасибо. Хотя мог и оставить на память. — Не нужны мне такие памятные вещи, — буркнул Джисон, но его взгляд уже прилип к чизкейку. Его любимый, фисташковый. Как Сынмин догадался? Он взял вилку, отломил кусочек и засунул в рот. Сладкий, холодный, успокаивающий вкус расплылся по нёбу, немного снимая напряжение. — Зачем ты это делаешь? — спросил Джисон, не глядя на Сынмина, уставившись в свою тарелку. — Что именно? Заказываю чизкейк? Я просто предположил… — Не это. Всё остальное. Зачем ты меня дразнишь? Зачем все эти игры? Если тебе правда интересно, почему просто не спросить? Сынмин отпил немного кофе, поставил чашку на блюдце с мягким звоном. — Потому что «просто спросить» с тобой не работает, Джисон. Ты бы солгал или вообще промолчал. Ты должен был дозреть до того, чтобы задавать вопросы сам. Как сейчас. Джисон наконец поднял глаза. Сынмин смотрел на него прямо, открыто. Без привычной полунасмешливой маски. И это было неудобно. — Я не играю в твои игры. — Я знаю. Поэтому я и здесь. Ты меня позвал. Ты устанавливаешь правила сегодня. Так что задавай свои вопросы. — Хорошо. Джисон отпивает капучино. Да, он мучает Сынмина ожиданием. Специально, потому что он маленький садист. Но мазохиста а нём больше, поэтому он спрашивает: — Если я соглашусь переспать с тобой, что будет? — Ты сейчас серьёзно? — Серьёзнее некуда. Отвечай. Сынмин вздыхает. Ну, не думал он, что этот зашуганный парень будет таким прямолинейным. — Если ты согласишься, Джисон, мы переспим. И всё. — И всё? Серьёзно? Сынмин откинулся на спинку стула, и его взгляд стал тяжёлым, изучающим. Он смотрел на Джисона так, будто пытался разглядеть каждую трещинку в его броне. — Нет, — наконец сказал он тихо, но твёрдо. — Не «и всё». Если бы это было «и всё», мы бы уже были у меня в комнате, и ты бы не задавал этих вопросов. Ты бы просто пришёл, как они. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Если ты согласишься, — продолжил Сынмин, и его голос приобрёл металлический оттенок, — то будет не «просто переспать». Будет точка невозврата, потому что с тобой я не смогу сделать вид, что ничего не было. Не смогу утром уйти, как будто так и надо. Не смогу вычеркнуть тебя из головы, как вычеркивал остальных. Джисон замер, не в силах оторвать взгляд. Внутри всё оборвалось. Он вообще не такого ожидал. Он ждал уверенных обещаний, сладких лживых слов, от которых можно было бы с отвращением отвернуться. Но не этого. Не этой оголённой, пугающей правды. — Почему? — выдохнул он. — Потому что ты видишь, — ответил Сынмин просто. — Ты единственный, кто смотрел не на сказку, а на того, кто её создал. Кто ненавидел меня за это. Кто боялся. Кто ревновал. Но всё равно смотрел. И сейчас ты сидишь здесь и спрашиваешь, что будет после. Никто из них никогда не спрашивал, что будет после. Их интересовало только «во время». Он потянулся через стол и очень осторожно, почти несмело, коснулся тыльной стороной пальцев его руки, лежавшей рядом с чашкой. — Так что, если ты согласишься, Джисон, будь готов, что я не отпущу. Я не буду играть в друзей. Не буду делать вид, что мы просто знакомые. Я захочу всего. Твоего времени, твоего внимания, твоего раздражения, твоих глупых мыслей по ночам. Я захочу быть тем, к кому ты приходишь, когда плохо и когда слишком хорошо. Это не одна ночь. Это предложение… начала чего-то очень долгого и очень сложного. И, возможно, болезненного. Сынмин убрал руку, и его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах оставалась та же уязвимость, что и секунду назад. — Так что твой вопрос неверный. Спрашивай не «что будет, если мы переспим». Спрашивай: «Что будет, если я впущу тебя в свою жизнь?» Потому что одно без другого, со мной и с тобой, теперь невозможно. Джисон сидел, ошеломлённый. Его маленькая попытка садизма обернулась против него сокрушительной силой. Сынмин не играл. Он предлагал контракт. Со всей ответственностью, со всеми рисками. И это было в тысячу раз страшнее, чем просто оказаться в его постели. — А если… если я не выдержу? Если я передумаю? — спросил он, и голос его снова стал тихим, почти детским. — Тогда будет больно, — честно сказал Сынмин. — Обоим. Думаю, мы оба уже привыкли к своей доле боли. Вопрос в том, готовы ли мы рискнуть ею ради чего-то большего. Он допил свой холодный кофе и посмотрел на Джисона. — Ты не должен отвечать сейчас. Подумай. Взвесь. Испугайся как следует. А потом, если всё ещё захочешь задать этот вопрос по-настоящему, найди меня. Сынмин встал, оставив деньги на столе за чизкейк и кофе. — Спасибо, что позвал, — сказал он, и в его голосе снова появились мягкие, тёплые нотки. — Это был лучший разговор за последние годы. Он ушёл, оставив Джисона одного с остывшим капучино, недоеденным чизкейком и с целой вселенной новых, ещё более сложных вопросов, бушующих в голове. Джисон медленно опустил лоб на прохладную поверхность стола. Он чувствовал себя так, будто его только что сбил грузовик, а водитель вышел, извинился и предложил поехать вместе куда-нибудь, куда глаза глядят. «Что будет, если я впущу тебя в свою жизнь?» Вот он, самый страшный вопрос из всех возможных. И самый желанный. И теперь ему предстояло найти на него ответ. Не Сынмину. Ему самому.***
Сообщение пришло в три часа ночи. Сынмин не спал. Он редко спал по ночам, когда его мысли были слишком громкими. Он лежал в темноте, уставившись в потолок, и думал. Думал, не ошибся ли он тогда, в кафе. Не перегнул ли палку, выложив все карты на стол. Возможно, нужно было давить мягче, играть в те же игры, но по-другому. Но с Джисоном это было бы ложью, а так Сынмин устал лгать. Он хотел — впервые за долгое время — быть понятым. Принятым. Не за навыки в постели, не за загадочный образ, а за того парня, который любит тишину и боится одиночества в толпе. Телефон вибрировал на тумбочке, разрывая тишину. Сынмин вздрогнул, потом медленно потянулся к нему. Ослепительный свет экрана заставил его прищуриться. Одно сообщение. От Джисона. Два слова. Джисон: я готов Сынмин замер. Сердце, привыкшее биться ровно и подконтрольно, сделало в груди резкий, болезненный толчок. Он перечитал сообщение. Потом ещё раз. Включил свет, как будто при ярком освещении слова могут изменить свой смысл. Но нет. Они остались прежними. Краткими. Окончательными. Не «давай встретимся». Не «мы можем поговорить». А «я готов». Готов к тому, о чём Сынмин говорил месяц назад. К точке невозврата. К тому, чтобы впустить его в свою жизнь. Первой реакцией была не радость, а волна острого, почти животного страха. А если он ошибся? Если Джисон не представляет, на что соглашается? Если вся эта «готовность» — лишь порыв, который разобьётся о первую же трудность? Сынмин знал себя. Он не умел делать что-то наполовину. Если он впустит Джисона, то будет требовательным, ревнивым, возможно, даже деспотичным в своём желании обладать всем его вниманием. Он сломает его привычный уклад, ворвётся в его тихую, упорядоченную вселенную со всем своим хаосом и ненасытной жаждой близости. Будет ли Джисон к этому готов по-настоящему? Под страхом бушевало другое чувство — ликующее, мощное, дикое. Он дождался. Тот, кто смотрел, но отворачивался, кто хотел, но боялся, сделал шаг. Сам. Без намёков, без игр. Признал своё желание и свой страх, и выбрал желание. Сынмин сел на кровати, положив телефон на колени. Он должен был ответить. Но что сказать? «Отлично, приходи»? Слишком просто. «Ты уверен?» — звучало бы как отказ. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Господи, он нервничал. Ким Сынмин, которого никто и никогда не видел выбитым из колеи, сидел в три часа ночи и переживал от одного сообщения. Он глубоко вдохнул, пытаясь собрать в кулак свои эмоции, вернуть себе контроль, который, похоже, уплывал. И, к своему удивлению, Сынмину было почти плевать. Он взял телефон и начал набирать ответ. Стирал, начинал заново. Впервые в жизни слова казались ему слишком грубыми, слишком неловкими, слишком неспособными передать то, что творилось у него внутри. В конце концов, он отправил самое простое. Потому что всё сложное они успеют наговорить позже. Сынмин: Где ты сейчас? Джисон: В комнате. Минхо спит. Сынмин: Выйди в коридор. Спустя минуту телефон снова вибрировал. Джисон: Я вышел. Сынмин набрал номер. Джисон ответил почти сразу. — Алло? — его голос звучал сонно, но настороженно. И очень близко. — Ты действительно готов? — спросил Сынмин, не здороваясь. Его собственный голос прозвучал хрипло от бессонницы. — Не просто «хочу попробовать». А готов ко всему, о чём я говорил. К ссорам, к ревности, к моему вечному копанию в твоей голове, к тому, что я буду требовать слишком много. К тому, что это навсегда изменит всё. На том конце провода было слышно только дыхание. Потом Джисон выдохнул. — Месяц, Ким Сынмин. Я думал целый месяц. Каждый день. Я не спал. Я почти не ел. Я испугался так, как никогда в жизни. — Он сделал паузу. — И я понял, что больше всего боюсь никогда этого не узнать. Не узнать, каково это — быть с тобой. Не по рассказам. Не в фантазиях. А по-настоящему. Со всем дерьмом, со всей болью, со всем… всем. Его голос дрогнул, но стал твёрже. — Так что да. Я готов. К чему угодно. Если это будет с тобой. Сынмин закрыл глаза. Эти слова обожгли его изнутри, как раскалённый металл. Он чувствовал себя одновременно и самым сильным, и самым беззащитным человеком на земле. — Стой на месте, — тихо сказал он. — Я выхожу. Он бросил телефон на кровать, натянул первую попавшуюся толстовку и выскользнул из комнаты. Он быстро шёл по пустым, освещённым ночными лампами коридорам общежития, не обращая внимания на холод кафеля под босыми ногами. Его сердце колотилось в такт шагам. Он увидел его в дальнем конце коридора, у окна. Джисон стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, в тонких спортивных штанах и растянутой футболке. Он обернулся на звук шагов, и в его широко раскрытых глазах отразился тот же коктейль из страха, решимости и ожидания. Они замерли в нескольких метрах друг от друга, просто глядя. Никаких масок. Никаких игр. Только два человека, стоящих на пороге чего-то огромного и необратимого. — В последний раз, — сказал Сынмин, и его голос прозвучал неестественно громко в ночной тишине. — Ты можешь передумать. Сейчас. И я уйду. И мы забудем. Джисон покачал головой. Медленно. Уверенно. — Я не передумаю. Сынмин сократил расстояние между ними за два шага. Он не стал его целовать. Не стал обнимать. Он просто взял его лицо в свои ладони, большие, тёплые, чуть шершавые, и прижал лоб к его лбу. — Тогда добро пожаловать в мой хаос, Джисон, — прошептал он. — И прости меня заранее. Джисон в ответ лишь прикрыл глаза и слабо улыбнулся. — Я сам виноват, начальник-садист. Сынмин наконец поцеловал его. Медленно, глубоко, без намёка на ту стремительную, поглощающую страсть, о которой шептались в коридорах. — Пойдём в мою комнату. Там всё… Там всё. Джисон кивнул, словно в трансе. Он смотрел на их сцепленные руки, отбрасывая последние сомнения, и понимал, что вот она, точка невозврата. Что после этого все будет совсем иначе.***
Сынмин закрывает дверь в комнату. Замок щёлкает, отрезая их от мира. Джисон кусает губы, чувствуя иррациональный страх, который окутывает его от одного взгляда на Сынмина. Тот в тусклом свете настольной лампы выглядит хищником, получившим своё. Джисон невольно отходит назад, упирается спиной в шкаф и понимает, что теперь точно не сбежать. Дверь закрыта, за его спиной — шкаф, перед ним — тот, кто хочет сломать его и пересобрать заново под себя. Сынмин не двигался с места. Он стоял, прислонившись к двери, и просто смотрел. Его взгляд скользил по Джисону — от закушенных губ до костяшек пальцев, впившихся в край шкафа. Он видел этот животный, иррациональный страх. И видел то, что было под ним — вызов. Глухое, упрямое желание не сломаться. — Боишься? — спросил Сынмин. Его голос был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал громко, как выстрел. Джисон кивнул. Не в силах солгать. Даже кивок дался ему с трудом. — Хорошо, — сказал Сынмин, и в его голосе не было ни злорадства, ни насмешки. Было принятие. — Бойся. Это нормально. Он оказывается рядом за какие о жалкие секунды. Его руки, такие красивые и больше, оказываются на талии Джисона. Тот испуганно вжимается в шкаф за спиной, напрягаясь всем телом, — губы Сынмина находят своё место на его шее, осторожными касаниями проходясь по коже. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, Джисон. Джисон вздрогнул от прикосновения губ к чувствительной коже шеи. Голос Сынмина, низкий и густой, вибрировал прямо у его уха, смешиваясь с горячим дыханием. Каждое слово было как отдельный поцелуй, от которого по спине бежали мурашки. — Я… представляю, — с трудом выдавил Джисон, его собственные руки нерешительно поднялись и остановились в сантиметре от спины Сынмина. Он хотел прикоснуться, но боялся. Боялся, что это будет знаком капитуляции, которой он так страшился. — Каждый день. Каждую ночь. Сынмин приподнял голову, чтобы посмотреть ему в глаза. В тусклом свете его взгляд был нестерпимо интенсивным. — Нет. Ты представлял картинку. Фантазию. Это, — он сильнее прижал ладони к его бокам, заставляя почувствовать каждую точку контакта, — это реальность. И она страшнее. И… лучше. Он снова опустил голову, но на этот раз его губы нашли не шею, а уголок рта Джисона. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, за которым последовал шёпот прямо в губы: — Ты можешь оттолкнуть меня. Сейчас. Скажи «нет». Вместо слов Джисон наконец закрыл расстояние между своими руками и его спиной. Он вцепился пальцами в толстую ткань толстовки, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Вот его ответ — немой, но красноречивый. С низким, удовлетворённым звуком, похожим на рычание, Сынмин захватил его губы в настоящий поцелуй. Уже не осторожный, а властный, требовательный, но при этом не грубый. В нём было всё накопленное напряжение последних месяцев — наблюдение, ожидание, отчаяние от возможной потери. Джисон отвечал с той же отчаянной силой, открывая рот, позволяя ему углубиться, теряя остатки страха в этом вихре. Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Сынмин не отпускал его лицо. Его большие пальцы очерчивают линию его скул. — Я не буду с тобой нежен, как в твоих фантазиях, — предупредил он, его дыхание было неровным. — Я буду требовательным. Буду брать то, что хочу. Ты же понимаешь, что я тебя выебу? Джисон кивнул, не в силах вымолвить ни слова — странное, абсолютно новое благоговение захватывало его ум. Эти грубые слова, такие непривычные от обычно вежливого Сынмина… Но он понимал. Это была разница между насилием и добровольной сдачей. Между тем, чего он боялся, и тем, чего он на самом деле хотел. — Тогда скажи, — настаивал Сынмин, его глаза сверлили его. — Скажи, что я могу взять то, что хочу. Джисон сглотнул. Его горло пересохло. — Бери, — прошептал он. Голос сорвался, но слова были ясны. — Всё, что хочешь. Трахни, как хочешь. Всё… твоё. Слова, сорвавшиеся с его собственных губ, обожгли Джисона изнутри. Он отдавал Сынмину не только тело, но и право говорить, думать, желать в этих неприкрытых, животных терминах. В глазах Сынмина что-то вспыхнуло — тёмное, первобытное, бездонное. Голод, наконец-то получивший разрешение. Он не просто кивнул. Он присвоил эти слова, впитал их, как клятву. — Как я хочу, — повторил он голосом, в котором не осталось ничего от студента-отличника. Это был голос того, кто знает силу и намерен её применить. — Ты сам это сказал, Джисон. Его руки, до этого момента изучающие, стали решительными. Одной он придержал Джисона за затылок, углубляя поцелуй до почти болезненной интенсивности, а другой ловко расстегнул его штаны. Расстегнутая молния прозвучала оглушительно громко в тишине комнаты. Джисон вздрогнул, но не сопротивлялся, позволив Сынмину стянуть с него и штаны, и боксеры одним движением. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, но стыда не было. Было только ожидание и то самое благоговение перед силой, которую Сынмин наконец перестал сдерживать. Сынмин отстранился, чтобы сбросить с себя собственную одежду. Джисон замер, наблюдая. В полумраке его тело казалось высеченным из мрамора — длинные линии, чёткие мышцы, не идеальные, но живые, реальные. И он был возбуждён. Очевидно, сильно. Вид заставил кровь прилить к щекам Джисона и куда ниже. — На кровать, — приказал Сынмин, и в его тоне не было места обсуждению. Джисон повиновался, отступая к узкой кровати и опускаясь на матрас. Он чувствовал себя невероятно уязвимым, полностью обнажённым под этим тяжёлым, оценивающим взглядом, но это была та уязвимость, которой он захотел. Сынмин наклонился над ним, упёршись руками в матрас по обе стороны от его головы. Его тень накрыла Джисона полностью. — В последний раз, — прошептал он, и его губы снова коснулись его уха. — «Стоп» — и я остановлюсь. Но если не скажешь… я не буду щадить. — Не смей останавливаться. Трахни меня, понял? Сынмин поцеловал его глубоко, словно пытаясь захватить его тело себе. Поцелуй был не просто глубоким. Он был поглощающим. Сынмин будто вытягивал из Джисона сам воздух, саму волю, оставляя только жгучее желание и полную капитуляцию. Его язык властно исследовал каждый уголок его рта, в то время как его руки продолжали удерживать Джисона в неподвижности, создавая контраст между пленом и вторжением. Он оторвался, и ниточка слюны блеснула в тусклом свете, соединяя их губы на мгновение, прежде чем порваться. В глазах Сынмина не осталось ничего человеческого — только чистая, необузданная потребность. — Закрой глаза. Джисон повиновался. Он слышал звук открывающегося ящика, шороха вещей, какого-то бряканья. Он хотел открыть глаза, но больше хотел быть послушным, чтобы его похвалили. — Подними голову. Джисон ощущал себя игрушкой в чужих руках, но сделал, как сказано. Снова. Он почувствовал ткань на своих глазах и его прошибает от осознания, что Сынмин одел ему на глаза повязку. — Дай руки. Джисон слышал тихое звяканье металла. Наручники. Ему стало страшно, но предвкушение… Он протянул руки вперед. Металл был прохладным и неумолимым. Сынмин защёлкнул наручники на его запястьях не с резким щелчком, а с тихим, чётким клацаньем, который прозвучало в тишине комнаты как приговор. Следом Джисон услышал лёгкий скрежет цепи — его руки были пристёгнуты к чему-то над головой. К спинке кровати? К чему-то ещё? В полной темноте под повязкой его пространственное восприятие расплывалось, делая его ещё более беспомощным. — Проверь, — голос Сынмина прозвучал прямо над ним, спокойный, аналитичный, но от этого ещё более пугающий. Он вложил ему в ладони тонкий кожаный ремешок. — Потяни. Джисон машинально сжал пальцы, почувствовав мягкую кожу. Он потянул. Натяжение передалось на наручники, ограничивая движение. Он был привязан. Намертво. Воздух в его лёгких застрял. — Хорошо, — Сынмин забрал ремешок. Его пальцы — уже знакомые, тёплые, властные — коснулись его лица, провели по линии челюсти, по губам. — Теперь ты не видишь. И не можешь трогать. Только чувствовать. Понимаешь? Джисон кивнул, его подбородок дрогнул под прикосновением. — Используй слова. —Да, — выдохнул он. Голос был хриплым, чужим. — «Да, хён», — мягко поправил Сынмин. В его тоне не было насмешки, только утверждение иерархии, которая только что установилась между ними железно и бесповоротно. — Да… хён, — послушно повторил Джисон. Унижение от этого обращения смешалось с острым, запретным сладким жаром где-то внизу живота. — Молодец. Похвала, простая и короткая, обожгла его, как удар током. Он неосознанно потянулся навстречу источнику голоса, но наручники резко напомнили о себе, врезаясь в запястья. Он замер, пойманный, и затаил дыхание. Джисон услышал, как Сынмин отодвигается. Скрежет ножек стула по полу. Тяжёлые шаги. И тишина. Глубокая, натянутая тишина, в которой Джисон мог слышать только бешеный стук собственного сердца и собственное прерывистое дыхание. Где он? Что он задумал? Страх, холодный и липкий, пополз по позвоночнику. Но под ним, глубже, бушевало что-то иное — тёмное, сладкое, пьянящее предвкушение. Он был полностью в его власти. Не было выбора. Не было контроля. Только доверие, отданное в чужие, безжалостные руки. Внезапно — прикосновение к щиколотке. Тёплые, шершавые пальцы обхватили её, зафиксировали. Затем — второй щелчок. Холодный металл браслета наручников плотно сомкнулся вокруг кости. Медленно, неумолимо. Он услышал скрип кровати, почувствовал, как его ноги разводят в стороны, как каждую щиколотку пристёгивают к ножкам кровати тем же холодным, неумолимым металлом. Теперь он был растянут. Лёжа на спине, с заведёнными за голову и скованными руками, с ногами, широко раздвинутыми и прикованными к кровати. Совершенно беспомощный. Совершенно открытый. Долгие секунды ничего не происходило. Только собственное учащённое дыхание и осознание своей абсолютной зависимости. Потом он почувствовал его дыхание — горячее, на внутренней стороне бедра. Так близко, что мурашки побежали по всему телу. Лёгкие, едва ощутимые поцелуи поднялись вверх, к паху, обходя возбуждённый, тщетно пульсирующий член. Длинный, влажный язык лизнул снизу вверх по его члену, от самого основания до головки. Джисон застонал, дернувшись в наручниках. Звук металла, брякающего о металл, был неприличным и возбуждающим. — Тише, — прошептал Сынмин прямо ему в ухо, и Джисон даже не слышал, как он подобрался так близко. — Ты сейчас принадлежишь мне. Я решаю, какие звуки ты издаёшь. Кончики пальцев Сынмина прошлись по его животу, груди, соскам — не лаская, а исследуя, как будто проверяя качество товара. Лёгкие щипки, от которых Джисон вздрагивал сменялись на давление ладони на грудь, заставляющее выдохнуть. Затем эти же пальцы оказались у его входа. Сухие, грубоватые подушечки протерели по чувствительной коже, заставив его сжаться. — Раскройся для меня, — приказал Сынмин, и в его голосе не было просьбы. Джисон попытался расслабиться, но это было почти невозможно в таком положении. Палец вошёл с лёгким сопротивлением. Больно. Непривычно. С губ сорвался болезненный всхлип. — Молчать, — последовала инструкция, и палец начал двигаться — медленно, глубоко, без какой-либо заботы о комфорте, только с целью растянуть, подготовить. Затем второй. Растяжение стало болезненным. Джисон заёрзал, простонав, наручники на щиколотках звякнули. — Я сказал — молчать. — Голос Сынмина был холоден, как металл на его запястьях. Джисон стиснул зубы, подавив следующий стон. Боль смешивалась с унижением и странным, извращённым возбуждением. Он был вещью, инструментом, и Сынмин обращался с ним соответственно. Когда пальцы выскользнули, он услышал знакомый звук открывающегося тюбика, затем почувствовал холодную струйку смазки, стекающую внутрь него. Джисон вздрогнул. Потом — тишина и ожидание. Самые мучительные секунды. Тишина давила вместе с темнотой. Долгое секунды, казалось даже минуты, его никто не трогал. Было слышно только его тяжёлое дыхание и приглушенные голоса других студентов. Наконец, он почувствовал, как что-то твёрдое, большое и тупое упирается в него. Не член. Что-то другое. Пластик? Стекло? Он не успел сообразить, как предмет медленно, с непреодолимым давлением, начал входить в него. Он был больше, чем пальцы. Холодный, безжизненный, бездушный. Джисон издал сдавленный звук, когда его тело насильно приняло инородный объект. Он дышал тяжело, пытаясь привыкнуть к холодной наполняющей его игрушке. В голове билась одна мысль — лишь бы эта игрушка была без вибрации. Иначе он обкончается ещё в первую минуту. — Это напоминание, — голос Сынмина раздался прямо над его лицом. — О том, что в тебе может быть что угодно. Когда угодно. По моему желанию. Предмет замер глубоко внутри, создавая странное, давящее чувство полноты. Сынмин снова отошёл. Джисон лежал, прикованный, с повязкой на глазах, с холодной игрушкой внутри себя, слушая, как его мучитель спокойно передвигается по комнате. Звук наливающейся воды. Стук стакана. Сынмин вернулся. Джисон почувствовал, как край стакана коснулся его губ. — Пей. Джисон послушно сделал несколько глотков прохладной воды. Это простое, почти заботливое действие в контексте всего происходящего была сюрреалистичной и сбивающей с толку. Стакан убрали. И снова — тишина и неподвижность. Только непокорное биение сердца, холод металла на запястьях и щиколотках и давящее присутствие инородного тела внутри. Проходили секунды, каждая длиной в целую вечность. Джисон вслушивался в каждый шорох, пытался угадать, где Сынмин, что он задумал. И тут он услышал едва уловимый звук. Жужжание. Тихий, низкочастотный гул, доносящийся словно издалека. Он замер, вся его сущность сфокусировалась на этом звуке. Это не мог быть ноутбук, не тот звук. Не телефон… Холодная волна ужаса и одновременно дикого возбуждения прокатилась по его коже. Вибратор. Игрушка была с вибрацией. И сейчас она была включена. Гул стал чуть громче. Не включаясь на полную, а лишь намекая на свою мощь, заставляя тонко вибрировать пластик внутри. Ощущение было призрачным, но неумолимым. Не прямая стимуляция, а предупреждение. Напоминание о том, что в любой момент этот холодный объект может ожить и превратиться в орудие невыносимого, контролируемого извне наслаждения. — Нет… — вырвалось у Джисона против его воли, слабый, дрожащий звук. Джисон почувствовал тепло тела, склонившегося над ним, и запах сандала, смешанный с его собственным потом. — «Нет»? — голос Сынмина был тихим, обманчиво мягким. Пальцы коснулись его лица, провели по мокрой от слез щеке под повязкой. — Ты что-то хочешь сказать, Джисон? Его пальцы скользнули ниже, к губам Джисона, коснулись их. — Ты же сам просил. «Трахни меня». Ты отдал мне все права. В том числе и право решать, чем тебя трахнуть. И когда. — Палец легонько надавил, заставляя губы разомкнуться. — Так что, если у тебя есть просьба… проси вежливо. А жалобы оставь при себе. Вибрирующий гул внутри него на секунду усилился, заставив все тело Джисона напрячься в предвкушении, которое было почти болезненным. Потом снова стих до едва слышного фона. Джисон проглотил комок в горле. Его разум метался между страхом и пьянящим подчинением. Он сделал то, чего от него ждали. — П-пожалуйста… — его голос сорвался на шепоте. — Пожалуйста, что? — настаивал Сынмин, его палец все еще на губах Джисона. — Пожалуйста… хён. Не… не включай сильно. Я не выдержу. Мягкий, почти одобрительный звук. — «Хён». Хорошо. — Палец убрали. — А «не выдержишь» — это как? Кончишь без моего разрешения? Без моего приказа? Без того, чтобы я был внутри тебя? Каждый вопрос был как удар. Правдивый и безжалостный. — Я… я постараюсь терпеть… — бессмысленно пробормотал Джисон. — «Постараюсь» меня не устраивает, — холодно ответил Сынмин. — Я хочу гарантий. А раз ты не можешь их дать, значит, нужна тренировка. Он отошел. Джисон снова остался один на один с тихим жужжанием внутри себя и леденящим душу предчувствием. Он услышал звук передвигаемого стула. Сынмин сел куда-то рядом с кроватью. Просто сел, чтобы наблюдать, наслаждаться его беспомощностью и ожиданием. Минуты тянулись мучительно долго. Вибрация то чуть усиливалась, заставляя внутренности сжиматься в судорожной надежде, то снова затихала. Каждый раз, когда гул нарастал, член Джисона болезненно пульсировал, предвкушая разрядку, которой не было. Он начал постанывать, бессознательно двигая бедрами, пытаясь усилить стимуляцию, найти хоть какое-то облегчение. Наручники на ногах звякали, ограничивая движения. — Не ёрзай, — раздался спокойный голос из темноты. — Лежи смирно. Принимай то, что я даю. Учись терпеть. Джисон замер, сжимая кулаки в наручниках. Слезы текли по его лицу ручьями. Это была пытка. Изощренная, сладостная, возбуждающая пытка. Его тело было на краю, разум расплывался, и единственной точкой опоры в этом море ощущений был этот контролирующий голос. Он не знал, сколько прошло времени. Может, десять минут. Может, тридцать. Он готов был кончить от этого ощущения внутри, от размеренной вибрации, которая под конец ускорилась раза в три, выбивая из груди вымученные стоны и хрипы. Когда Сынмин наконец подошел и выключил вибратор совсем, тело Джисона обмякло, как тряпка, измотанное и опустошенное. Абсолютная тишина после непрерывного гула оглушила его. Он лежал, прикованный, с повязкой на глазах, чувствуя, как его тело пульсирует в такт отзвукам вибрации, как член, оставшийся без внимания, тяжело и болезненно дергается на животе, покрытый каплями естественной смазки и предсемени. Он был на грани, в доли секунды от пика, и эта незавершенность была мучительнее любой боли. Он услышал шаги. Медленные, тяжелые. Сынмин подошел к кровати. Не прикасаясь к нему. Джисон чувствовал его взгляд на себе, будто физическое прикосновение. — Ну что? — голос Сынмина был тихим, задумчивым. — Ты почти кончил, да? От одной игрушки. Без меня. Почти предал. Это слово — «предал» — вонзилось, как нож. Джисон мотнул головой, отрицая, хотя в этом был горький смысл. Он хотел кончить без него. Без его разрешения. Хотел обмануть систему, которую сам же и принял. — Не… не хотел… — выдохнул он, и голос его был поломанным, детским. — Знаю, что не хотел, — сказал Сынмин, и его рука наконец коснулась его тела. Не там, где ждал Джисон. Ладонь легла на его живот, чуть ниже пупка, прямо над тем местом, где глубоко внутри все еще покоился холодный, безжизненный пластик. — Но твое тело хотело. Оно жаждало. Оно готово было предать наш договор ради секунды слабости. Давление ладони усилилось. Было не больно. Утверждение власти, как метка хозяина. «Это мое. Даже твои инстинкты — мои». — Значит, нужна коррекция, — продолжил Сынмин. Его пальцы скользнули вниз, к основанию члена Джисона, обхватили его. Прикосновение было твердым, но не стимулирующим. Скорее, сдерживающим. — Если ты не можешь контролировать себя сам, я возьму контроль на себя. Полностью. Джисон замер, ожидая. Только чего? Больше вибрации? Грубого обращения? Сынмин отпустил его и отошёл. Снова звуки у тумбочки. Звяканье. На этот раз звук был другим — не пластик, а что-то металлическое, легкое. Он вернулся, взял Джисона за запястья. На этот раз он не сковал их вместе. Вместо этого он снял наручники и натянул на каждое запястье что-то узкое, плотное, прохладное — кожаные манжеты? К ним пристегнул карабины, а от карабинов потянулись короткие стропы к тем же кольцам на ножках кровати, где раньше были наручники. Теперь его руки были разведены в стороны и пристегнуты у изголовья, но не так жёстко. Была небольшая свобода движения, иллюзия выбора. Потом Сынмин снял повязку с его глаз. Свет лампы, тусклый, резанул по глазам. Джисон зажмурился, потом медленно открыл. Сынмин стоял над ним, глядя вниз. Его лицо было спокойным, почти отрешенным, но в глазах горел тот самый хищный, всепоглощающий огонь. В одной руке он держал небольшой черный пульт. — Смотри на меня, — приказал он. — И смотри, что происходит с твоим телом, когда оно выходит из-под контроля. Он нажал кнопку на пульте. Внутри Джисона снова ожил низкий, мощный гул, на этот раз — не нарастая, а сразу на полной мощности. Это был не предупредительный сигнал. Это было землетрясение. Тело Джисона вздернулось на кровати, как от удара током. Глухой, разбитый крик вырвался из его горла. Вибрация била прямо по простате, по всем чувствительным нервным окончаниям, превращая его внутренности в сплошную зону невыносимого, ослепляющего удовольствия. Его член, уже и так на грани, напрягся до боли, изгибаясь к животу. Джисон задергался в своих слабых узах, стропы на запястьях натянулись, но не порвались, удерживая его. — Лежи смирно, — сказал Сынмин, и его голос прозвучал как-то далеко, сквозь рев в ушах и белый шум в голове. Он подошел ближе, сел на край кровати, положил свободную руку на грудь Джисона, прижимая его к матрасу. — Принимай. Всё. Каждую секунду. Джисон не мог дышать. Каждый вдох разрывался на судорожные всхлипы. Слезы лились без остановки. Он был полностью во власти этой неистовой вибрации, которая не оставляла места мыслям, только животному, паническому желанию кончить, избавиться от этого непереносимого напряжения. — П-пожалуйста… хён… — он выжал из себя, его голос был хриплым от крика и слёз. — Выключи… не могу… — Не можешь что? — спросил Сынмин, наклоняясь так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его глаза были бездонными. — Не можешь терпеть? Или не можешь не кончить? Джисон не знал ответа. Он просто смотрел на него, моля о пощаде взглядом. Но Сынмин не выключил — вибрация только усилилась. Новый, более интенсивный уровень вибрации сотряс всё его тело. Звук гула стал ниже, мощнее, пронизывающим, будто сама комната наполнилась этим животворящим, разрушительным резонансом. Джисон выгнулся дугой, его позвоночник издал тихий хруст. Крик застрял в горле, превратившись в беззвучный, из открытого рта вырывалось лишь сипение. Его глаза закатились, потеряв фокус, но Сынмин не позволял ему отключиться. Его рука на груди Джисона сжалась, ногти впились в кожу, вызывая острую, ясную боль — якорь в бушующем море чистой сенсорной перегрузки. — Смотри на меня! — приказ прозвучал как удар хлыста. — Я не разрешаю тебе кончить. Ты должен чувствовать всё. Каждую долю секунды. Джисон силой воли вернул взгляд на его лицо. Слёзы текли ручьями, смешиваясь со слюной на подбородке. Его тело было покрыто мурашками, каждую мышцу сводило от невыносимого напряжения. Член пульсировал дико, ярко-красный, налитый кровью, и с кончика его непрерывной струйкой сочилась прозрачная жидкость — его тело буквально плакало от перевозбуждения, не в силах достичь разрядки. — Видишь? — Глаза Сынмина горели каким-то безумным, восторженным огнем. — Видишь, что я с тобой делаю? Ты — мой инструмент. Моя игрушка. И я играю на тебе, как на самом чувствительном инструменте. И ты звучишь так прекрасно. Он наклонился и провел языком по слезе на щеке Джисона. Жест был одновременно ласковым и глубоко оскверняющим. — Ты на краю, да? — Прошептал он прямо в его ухо. — На самом краю. Одна секунда, один щелчок — и ты разлетишься на кусочки. Но этот щелчок будет моим. Всегда моим. Вибрация внутри Джисона достигла какого-то апогея. Ощущение стало почти болезненным, переходящим в порог, за которым начиналось онемение, но Сынмин не давал онеметь. Он поддерживал его в этом состоянии подвеса между жизнью и смертью, между экстазом и агонией. Джисон начал бредить. Бессвязные слова, обрывки фраз, мольбы на языке, которого не существовало. Его взгляд стал стеклянным, но он все еще смотрел на Сынмина, как на своего бога и палача одновременно. Только тогда, когда Сынмин увидел, что сознание Джисона вот-вот исчезнет, растворившись в этом белом шуме, он двинулся. Он не выключил вибратор. Он вынул его. Резкое, быстрое движение. Потеря давящей полноты была почти такой же шокирующей, как и само проникновение. Джисон ахнул, его тело дёрнулось впустую. Сынмин занял место игрушки — не готовя, не предупреждая. Просто вошёл в до упора одним яростным, захватывающим дух толчком, заполнив пустоту чем-то живым, горячим, пульсирующим. Контраст был сокрушительным. От холодной бездушной вибрации — к горячей, влажной, абсолютно человеческой плоти. От одиночества в агонии — к жгучему соединению. Для Джисона этого оказалось достаточно. Больше, чем достаточно. Оргазм, который вырвался из него, был немым. Без звука, без крика. Его тело просто затряслось в серии бесконечных, судорожных спазмов, изливаясь между их телами горячими потоками. Он сжал Сынмина с такой нечеловеческой силой, что тот издал хриплый, пораженный стон. Это, в свою очередь, спровоцировало его. Его собственные движения стали резкими, беспорядочными. Он впился зубами в плечо Джисона, заглушая свой крик, и его тело выпрямилось в последнем, глубоком толчке, когда он нашел свое собственное, бурное завершение. Они рухнули вместе. Сынмин тяжело дышал, его лоб уткнулся в матрас рядом с головой Джисона. Вибратор, выпавший из его руки, тихо жужжал на полу, пока не затих, когда Сынмин дрожащими руками дотянулся до пульта и выключил его. Долгое время в комнате стояла тишина, нарушаемая только их тяжелым, возвращающимся к норме дыханием. Потом Сынмин медленно, очень медленно выскользнул из него и перевернул на спину. Он смотрел на Джисона — на его опустошенное, заплаканное лицо, на его тело, покрытое потом, следами от наручников, его собственным семенем. Что-то в его взгляде смягчилось. Строгость, хищность ушли, оставив после себя лишь глубочайшую усталость и что-то еще… раскаяние? Нет, не совсем. Но какую-то первобытную нежность. Он наклонился и очень аккуратно, почти благоговейно, поцеловал его в лоб. — Всё, — прошептал он. — Больше не буду. Сегодня. Он встал, принес влажное полотенце и так же осторожно начал вытирать его, убирая следы их совместного безумия. Его прикосновения теперь были совершенно другими — заботливыми. Джисон не сопротивлялся. Он просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как его разум по кусочкам собирается обратно. Он был опустошен. Сломлен. Пересобран. И когда Сынмин лег рядом, притянул его к себе, прижал к своей груди, Джисон прижался к нему, уткнувшись лицом в его шею. И в этой тишине, после всей жестокости и боли, он нашел не страх, а странное понимание. Он прошел через это. Выдержал. И был принят обратно. Не просто так, а с новой меткой, выжженной глубоко внутри — меткой принадлежности. Это было страшно. Это было окончательно. И это было именно то, чего он, в самых темных уголках своей души, всегда хотел. На следующее утро Джисон проснулся от того, что его трясли за плечо. Не грубо, но настойчиво. Свет из окна резал глаза. Он застонал и попытался отвернуться, но тело отозвалось болью в каждом мускуле, странной пустотой и глубокой, приятной ломотой там. — Вставай. У тебя пара через час, — голос Сынмина звучал обыденно, как будто прошлой ночью они просто вместе смотрели фильм, а не пережили экзистенциальный кризис через сеанс БДСМ. Джисон с трудом приоткрыл один глаз. Сынмин уже был одет в простые темные джинсы и голубую футболку, его волосы были слегка влажными от душа. Он выглядел свежим, собранным и абсолютно нормальным. Это было почти оскорбительно. — Не могу, — хрипло пробормотал Джисон, зарываясь лицом в подушку, которая пахла теперь ими обоими. — Умираю. Он услышал легкий вздох, потом скрип матраса. Сынмин сел на край кровати. Его рука легла на оголенное плечо Джисона, и тот невольно вздрогнул. Прикосновение было нейтральным, но кожа под ним вспомнила всё. — Никто не умирает, — сказал Сынмин. Его пальцы слегка сжали мышцу, разминая зажим. — Ты просто не привык. Давай в душ. Потом завтрак. Джисон с отвращением к самому себе понял, что его тело уже отзывается на этот твердый, уверенный тон. Оно привыкало подчиняться. Он с трудом поднялся, чувствуя, как ноет спина и как странно пусто и чувствительно между ног. Простыни под ним были чистыми — Сынмин, видимо, поменял их, пока он спал. Эта забота о деталях была пугающей. Джисон прошел в крошечную душевую, опираясь на стены. Горячая вода обожгла кожу, смывая остатки смазки, пота и запах секса. Он стоял под струями, уставившись в кафельную стену, пытаясь собрать в голове обломки вчерашнего. Унижение. Боль. Невыносимое наслаждение. Полная потеря себя. И потом… эта тишина. Это объятие. Это «всё, больше не буду». Он вышел из душа, завернувшись в полотенце, и наткнулся на Сынмина, который стоял в дверном проеме и протягивал ему аккуратно сложенную одежду — его же собственные вещи, которые он, видимо, принес из его комнаты. Чистые трусы, джинсы, футболка. — Быстрее, — сказал Сынмин, его взгляд скользнул по его влажной коже, по свежим, темно-фиолетовым синякам на бедрах и запястьях. В его глазах не было ни сожаления, ни триумфа. Была лишь констатация факта. Мои отметки. Джисон молча оделся. Каждое движение отзывалось эхом внизу живота. Они вышли из комнаты и направились к столовой. В коридорах уже было людно. Джисон чувствовал на себе взгляды. Или ему казалось? Он шел, опустив голову, стараясь не отставать от Сынмина, который двигался с привычной уверенной скоростью. В столовой Сынмин взял поднос, наложил еды — кашу, омлет, фрукты — и поставил его перед Джисоном за свободным столиком. — Ешь. Все. — Не хочу. — Не важно, что ты хочешь. Тебе надо поесть. Ешь. Джисон покорно взял ложку. Еда казалась безвкусной, но он ел, чувствуя, как Сынмин наблюдает за ним через стол, попивая свой черный кофе. Он ел, пока тарелка не опустела. Именно в этот момент к их столику подошли Хёнджин и Чанбин. Они выглядели оживленными и немного помятыми после своей ночи. — О, смотри-ка, — Хёнджин широко ухмыльнулся, его взгляд скользнул от опущенных ресниц Джисона к абсолютно спокойному Сынмину. — Наконец-то официально. Поздравляю с дебютом, малыш. Ну как, впечатления? Наш Сынмин оправдал надежды? Джисон почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он уставился в пустую тарелку. Сынмин отпил кофе и поставил чашку с аккуратным, но отчетливым стуком. — Хёнджин, — его голос был ровным, но в нем появилась стальная нить, которой не было минуту назад. — Заткнись. И сядь, если хочешь. Или иди отсюда. Хёнджин замер, его ухмылка сползла с лица. Он обменялся быстрым взглядом с Чанбином. Такого они от Сынмина еще не слышали. Никогда. С ним всегда можно было подшутить. Это был новый тон — тон собственника, не терпящий обсуждений его вещей. — Эй, полегче, мы же просто… — Я повторять не буду, — перебил Сынмин. Он даже не повысил голос. Он просто посмотрел на него. И этого было достаточно. Хёнджин пробормотал что-то невнятное, взял Чанбина за рукав и потянул прочь, к другому столику. Джисон поднял на Сынмина глаза. Тот уже смотрел на него. — Никто не имеет права, — тихо сказал Сынмин, и это было похоже на клятву. — Никто. Ни на тебя, ни на то, что между нами. Понятно? Джисон кивнул. Внутри что-то ёкнуло — странное, теплое, непривычное чувство. Это была не просто защита. Это была декларация. Границы были установлены. Перед всеми. — Идем, — Сынмин встал. — Провожу тебя на пару. Они вышли из столовой. По дороге к корпусу Джисон чувствовал себя иначе. Не сломленным. Не испуганным. Настороженным, да. Болело, конечно. Но также он ощущал себя отмеченным. Принадлежащим. И в этом была своя, извращенная безопасность. У дверей аудитории Сынмин остановился. — После пар, — сказал он. Не вопрос. Констатация. — Моя комната. Не опаздывай. Джисон снова кивнул. Он не спросил «зачем». Он уже знал. Не для продолжения вчерашнего кошмара. Для чего-то другого. Для закрепления. Для проверки. Для того, чтобы стереть грань между «до» и «после» окончательно. — Ладно, — выдохнул он. Сынмин на мгновение задержал взгляд на его лице, потом коротко кивнул, повернулся и ушел своей уверенной, легкой походкой. Джисон вошел в аудиторию, нашел место и сел, чувствуя, как жесткий стул давит на синяки. Боль была ясной, реальной, напоминающей. Он открыл тетрадь, но не видел строк. Он видел спокойные, хищные глаза Сынмина, слышал его голос: «Никто не имеет права». И впервые за долгое время в его душе, разорванной вчера на части, воцарилась не тревожная пустота, а странное, глухое спокойствие. Он перешел черту. Обратной дороги не было. И почему-то это было не страшно. Это было… определение. Он знал теперь, кто он. Чья он вещь. И пока профессор бубнил что-то о макроэкономических циклах, Джисон позволил этой новой, тяжелой истине осесть в нем, как камень на дно колодца. Глубоко. Навсегда.
