В Нод-Крае не спрашивают о прошлом

      Иллуге часто говорят, что он любопытный. Так повелось ещё с детства в Пирамиде, когда была не его очередь готовить, но он всё равно знал, что подадут на ужин в Медовом зале: прокрадывался на кухню, прятался по углам и вдыхал запахи. Он не лезет в документы старшины, не шпионит за сослуживцами, но как-то так выходит, что ратника с детским лицом принимают не больше, чем за комнатный цветок в углу. Иллуга годами слышит то, что ему не полагается, и видит то, что взрослые прячут от детей. В Пирамиде, среди Светоносцев, он чаще оказывается в тени, пусть и безумно хочет быть солнцем. В Пирамиде от него будто ни у кого не осталось секретов.              Кроме одного.              Иллуге важно производить на людей хорошее впечатление. Важно поддерживать дружеские отношения. Важно чувствовать, что их дело — общее, что они товарищи не только по оружию. Никита растил его со словами: «Если твои ратники видят в тебе человека, если они играли с тобой в карты ночами и делили последний хлеб в осаде, они будут твоими людьми. Иначе ты потеряешь всех в первом же бою, потому что будешь значить для них пустое место». Иллуга старается этому следовать, но… чтобы налаживать связи, нужно знать людей и их истории. И у него возникают проблемы, когда эти самые люди прячут свои истории за загадочными улыбками и переводами темы.              — Мне всё не даёт покоя, — говорит он однажды вечером, — почему именно о тебе болтают так много.              Флинс сидит совсем рядом, но из-за его манеры окружать себя тенями и одиночеством — кажется, что очень далеко. Костёр горит ярко, мешая собраться вечерним сумеркам, в кружках у них по порции добротного эля из личных запасов старшины, весь лагерь празднует победу в сражении без единой потери. Иллуга думает, что хмель буквальный и хмель от удачной битвы — хорошие условия, чтобы Флинс повеселел, но у него разве что глаза сверкают теплее обычного.              — Возможно, уединённого образа жизни на старом кладбище достаточно, чтобы разбудить человеческое воображение, — отвечает он учтиво. — Но я рискну предположить, что молодого господина интересует вовсе не это.              Этой его учтивостью Иллуга за пару их редких встреч сыт по горло. Где он рос, в Заполярном дворце? Чтобы так разговаривать, нужна пара-тройка частных учителей и кружевной воротничок. Насколько Иллуге кажется, ни того, ни другого у Флинса нет — и слава Луне. Их проблема в том, что Флинс со всеми Светоносцами держится одинаково, но Иллуге, который однажды и его может повести в сражение, нужно другое. Больше, глубже, чтобы не просто верить, что Флинс из джентльменских порывов прикроет ему спину, а знать это так же твёрдо, как то, что солнце горячее.              И пока что ему недостаточно.              — Никакой я не молодой господин, — ворчит Иллуга, уже зная, что Флинс это проигнорирует — как и десятки раз до этого. — Нет, о тебе говорят такое, что из одного кладбища выдумать сложно. Например, что ты помнишь старшину, который был ещё до нашего старика… или что ты сбежавший аристократ из Снежной. Или что ты на самом деле соткан из энергии Бездны, и только древнее проклятие Соловья не даёт тебе присоединиться к Дикой Охоте. А когда оно развеется, ты сожрёшь все фонари Светоносцев, чтобы отомстить.              Последнее Иллуга выдумывает на ходу, чтобы растормошить Флинса из его замёрзшей улыбки. Это даёт свои плоды: Флинс тихо смеётся в кружку, и даже смех у него такой, будто его учили на уроках по этикету для юных отшельников.              — Мне всё же кажется, что к кладбищу это имеет самое прямое отношение. Мне ли не знать, что, когда столько времени проводишь с боевыми товарищами, все разговоры ходят по кругу, и рано или поздно вы начинаете от скуки выдумывать небылицы… — он отпивает эля, сжимает промоченные губы. — Кроме того, молодой господин забыл ту сказку о том, что я вместо человеческой еды предпочитаю сердца несчастных из Дикой Охоты.              Иллуга фыркает в сторону. До этого лагеря они виделись столько раз, что пальцев одной руки хватит пересчитать, и если раньше Иллуга держался поодаль и отвечал такой же странной вежливостью, то сегодня эль в кружке говорит: с него хватит. Он и без того всё сражение провёл в тылу с припасами, слушая, как им повезло, что Флинс присоединился к наступлению. Нет уж, больше этот господин от него не спрячется.              — А почему твой фонарь не такой, как у остальных? — спрашивает Иллуга напрямик. Флинс смеётся снова:              — Вполне обычный фонарь. Если он светит и его можно носить в руках, отчего ему не считаться фонарём?              — Я же не об этом спрашиваю.              Фонарь Флинса горит синим пламенем и белыми проблесками, как, знает Иллуга по байкам, горит огненная вода в Снежной. Но, честное слово, не огненной водой же Флинс его заправляет — такого топлива не напасёшься.              — Почему бы тебе не наведаться ко мне в гости? — интересуется вдруг Флинс. Иллуга моргает недоверчиво, силится поднять бровь, как получается у Марушкина, но его мимические конвульсии Флинса веселят только больше. — Возможно, тебе стоит перейти с эля на воду, он удивительно быстро добирается до тела…              — Всё в порядке у меня с телом. Я просто… удивлён.              — С чего бы? Я всего лишь предлагаю навестить меня на маяке. Поедим жареной рыбы, я покажу тебе свой дом, и ты поймёшь, что я обычный человек с мирскими радостями.              В этот раз Иллуга не успевает ему ответить: появившийся из ниоткуда Олаф наваливается на Флинса с удивительным энтузиазмом, и тому остаётся только откланяться. Он провожает Иллугу уважительным касанием пальцами виска, растворяется в костре и общем веселье. А к Иллуге, кряхтя и потягивая уставшие колени, подсаживается Никита.              — Ну, и? Как твои успехи в очаровании нашего кладбищенского ратника?              Иллуга допивает свой эль залпом — главным образом чтобы показать всем, кто будет украдкой подглядывать за ним из тени, что элем его не пронять. И гневно выпускает воздух:              — Через его собственное очарование пробиться сложно. Но он пригласил меня в гости.              Он ждёт, что старшина скажет ему что-то вроде: «Хорошее начало, сынок». Но его мечты разбиваются в пух и прах:              — Он всех приглашает, это вежливость. Флинс знает, что до кладбища за проливом никто не доберётся, слишком это утомительное дело. А мы, Светоносцы… даже несмотря на то, что мы несём службу ночами в местах пострашнее кладбищ, всё равно их недолюбливаем, — Никита явно замечает помрачневший взгляд Иллуги и похлопывает его по плечу. — Не переживай, сынок. Если решишь его навестить, всё равно будет рад.              «Насколько такой человек вообще может быть чему-то рад, — думает Иллуга недовольно. — Хочешь бросить мне вызов? Что ж, я не только любопытный, но ещё и упрямый».              — Кажется, — говорит он осторожно, — новая вылазка, где понадобится отряд снабжения, запланирована только на следующий месяц.              — Правильно кажется, сынок. Пока у всех нас есть немного времени перевести дух.              Иллуга ловит за спинами ратников костёр — обычный, человеческий костёр с красными языками пламени. Потом снова думает о Флинсе и танцующем голубом огне его фонаря.              — Значит, он любит жареную рыбу?              Старик посмеивается в кулак. И это становится хотя бы одним из тех ответов, что у Иллуги о личности Флинса пока не так много.              

***

      Конечно, он приходит в гости. В первый раз Флинс если и удивляется ему, то вида не подаёт. На кладбище мрачновато, компанию их ужину составляют шёпотки призраков с песчаной отмели, а старый маяк отчаянно просит починки, но Иллуга вынужден признать, что после таких баек ждал худшего. Имя Флинса на слуху у ратников, наверное, лишь потому что и правда мало кто из Пирамиды бывал в его доме.              В запоминании людей и их привычек Иллуга полагается лишь на свою память, и после первого вечера на маяке ей не приходится много трудиться. Флинс показывает ему свои коллекции одну за другой — книги, монеты, самоцветы, костяные головоломки. Флинс проводит его по маленькому острову, позволяя вчитаться в имена на могилах и помянуть молчанием товарищей, которых Иллуга не знал. Флинс сердечно хвалит его жареную рыбу, угощает собственным ужином, и до поздних огней они говорят обо всём — и ни о чём одновременно.              После этого вечера Иллуга смотрит на воды пролива и думает, что где-то в чём-то его обманули. Возможно, с детской наивностью и открытым сердцем он ждал от этой встречи большего, но Флинс всё ещё не даёт ему почти ничего. Теперь Иллуга знает о его интересах и о том, куда смотрит его кровать в небольшой комнатке под маяком. Знает пару историй с его службы, пусть ему самому пока хвастать нечем. Но ответов — не получает. Флинс будто разгадывает его тактику, держит дистанцию, снова прячется за улыбками и странными вопросами, которые сбивают с мысли и неспешно перестраивают беседу в безопасное для него русло.              Поэтому Иллуга начинает заглядывать чаще.              В Пирамиде он встречает разных Светоносцев — грубоватых, закрытых, потерявших товарищей в сражении и оттого обозлённых на весь мир. К таким Иллуга всё равно может найти подход, главное получить малейший проблеск сердечности. А у Флинса каждое слово наполнено сердечностью, но мыслями он будто где-то далеко.              Старик говорит, что он сам по себе такой, и это нормально, и Иллуге следовало бы довериться чутью старшины, раз уж собственному он не верит. Но теперь для Иллуги это дело принципа — докопаться до сути, решить загадку, удовлетворить любопытство.              — Вообрази, — однажды делится он с Флинсом, снова крадя у себя выходной ради встречи на старом маяке, — что твоя груда костей не складывается в скелет. Как бы ты ни бился над ней, у тебя не выходит собрать мозаику целиком. Что будешь делать тогда?              «Потому что ты для меня именно такая груда костей. К счастью или к сожалению для нас обоих, даже если ты об этом знаешь, то не скажешь».              — Это невозможно, — возражает Флинс бархатным голосом, — при всём безграничном уважении к твоим собственным способностям. Я знаю конечный результат, когда начинаю складывать головоломку. Значит, рано или поздно, тем или иным способом я к нему приду.              Иллуга выдыхает через усталое хмыканье. Ладно, вот и новая проблема: конечный результат сидит прямо перед ним, но из чего он всё-таки сложен — не поймёшь. А разбирать Флинса по косточке… наверное, ему это не понравится.              — И какие ещё способы у нас остались? — спрашивает Иллуга в пустоту. Но Флинс, сам неслышимый для человеческого уха, любое его бормотание разбирает за милю.              — Сколько угодно, если мне будет позволено ответить, — Иллуга думает сказать ему про опостылевшую вежливость, но машет рукой. — Сменить перспективу, или быть настойчивее, или разобрать до основания и начать заново, с чистого листа… Старшина упоминал, что у тебя удивительно душевный подход к каждому ратнику. Я уверен, что и костяная головоломка будет тебе по плечу.              Его взгляд смеётся, прекрасно зная, что Иллуга снова говорит не о головоломках. Как зная и то, что его удивительно душевный подход на самом Флинсе не работает от слова совсем.              В состязании в том, кто из них более сердобольный и учтивый, у Иллуги впервые за долгое время появляется достойный соперник.              

***

      Их дружеские встречи, больше похожие на танец вокруг книжки по этикету, перетекают из недель в месяцы, а затем и в года. Иллуга наблюдает за тем, как его товарищи учат Флинса играть в карты, а после и за тем, как плоды их стараний обрушиваются на него вечерами на маяке. Либо Флинс поразительно хороший ученик, либо здесь тоже есть какой-то секрет, но к этому моменту Иллуга устаёт от секретов.              Старик говорит ему однажды: «Сынок, ты всю жизнь провёл в Нод-Крае, ты знаешь, какая публика сюда тянется и почему. Будь благодарен, что до твоего прошлого никому нет дела, и не требуй от других того же. Слишком много печальных историй мы оставляем за спиной, чтобы поселиться здесь». Иллуга тогда виновато вздыхает: да, более тактичного способа сказать «не копайся у Флинса в душе» старик не придумал, но просить от матёрых Светоносцев такта — всё равно что мёртвых поднимать.              И Иллуга перестаёт. К тому же за время их сражений, которые он теперь проживает в разведке, ему наконец выпадает честь увидеть Флинса на поле боя — и это зрелище достойно того, чтобы позабыть о необходимости сражаться самому. Флинс производит впечатление человека, родившегося с копьём в руках, и пусть о своих навыках Иллуга довольно высокого мнения, даже ему приходится признать: в их поединке он бы победителем не вышел.              — Старик обучал тебя лично? — спрашивает он после, сталкиваясь с Флинсом в лазарете. Раненых сегодня немного, и стоит отдать должное одному учтивому господину: во многом благодаря ему. — Редкое мастерство для кого-то… твоего возраста.              — Юный господин, вы сегодня не скупитесь на похвалы, — Флинс усмехается краешком губ, отводит полог палатки в сторону, приглашая на ночной воздух. — Но для моего возраста мастерство самое обыкновенное. Даже, не побоюсь этого слова, заурядное. Если бы я не провёл столько лет в праздной лени, сейчас сражался бы лучше.              Иллуга выходит следом. Вот снова — он задаёт вполне закономерный вопрос, и на этот раз даже не кажущийся большой жертвой, а Флинс ускользает от него в тень и принимается рассыпаться словами без смысла.              А ещё сейчас Иллуга понимает, что на самом деле и возраста его не знает.              — И всё же как ты уговорил старика? — Флинс улыбается загадочно, но Иллуга уже достаточно разбирается в его улыбках, чтобы понять: он самой сутью вопроса никуда не попал. А значит, Никита Флинса не учил. — Ладно… ладно, допустим. Но, чтобы ты знал, я расстроен.              — Вот как? И чем же?              Иллуга кусает губы. Наверное, обычное дело для того, кто вырос под крепким крылом старшины: в его детстве хватало и дисциплины, и наказаний, и тяжёлой работы, но боевые навыки Иллуги всегда получали сплошь комплименты и восхищения. Оказывается, до совершенства им ещё далеко.              Вместо того чтобы озвучивать банальные обиды — надо же чему-то поучиться у Флинса, так почему бы не манере игнорировать вопросы, — Иллуга интересуется:              — Останешься на ужин?              — Я не голоден. А ты, если мне не изменяет память, сегодня занят в лазарете, так что об угощении от хорошего друга можно только мечтать, — Флинс отворачивается — и вовремя, иначе увидел бы, что Иллуга вспыхивает фонарём. — Нет, я вернусь домой, к маяку. Кажется, здесь моя помощь больше без надобности.              Так он и уходит. У Иллуги остаётся целая палатка раненых ратников, о которых и правда следует позаботиться, пылающие щёки и сомнительное знание, что Флинс считает его хорошим другом.              — Ты ведь и сам хорошо готовишь, — бормочет Иллуга вслед его спине: редкое зрелище, обычно Флинс появляется и исчезает без следа. — Много ли тебе радости с моей жареной рыбы… или это очередная пустая похвала?              Флинс косит взгляд за плечо так, будто услышал. Медленно моргает, улыбается, а затем вдруг прикладывает палец к губам и отрицательно качает головой.              А затем и правда исчезает без следа: вот его заслоняет Ивар с перебинтованным плечом, а вот его уже нет.              

***

      После этой встречи Иллуга, может, и перекрывает свой поток вопросов, но из головы они никуда не уходят. И как это бывает с любым переполненным сосудом — рано или поздно Иллуга не выдерживает того, как они копятся на задворках сознания без малейшей надежды на ответы.              Наверное, свою роль в этом играет и его собственная жизнь. После сражения на скале, которого не должно было случиться вовсе, после потери всего отряда, после того как Иллуга долгие недели проводит в опустошающей апатии и ярости, в сомнениях и страхе… теперь за его спиной только мертвецы, но именно Флинс и их короткая встреча на кладбище вытаскивают его назад к живым. Никакие утешения от старика на Иллуге не срабатывают, а Флинс справляется парой слов.              И когда Иллуга видит письмо от старшины вместе с подарком от богов, когда окончательно понимает, что теперь он командир… тогда в голове щёлкает и всё остальное. Возвращается ясность, а с ней и туман, который до этого Иллуга загонял в темноту.              Итак, что он знает о Флинсе? В их встречу у могил он сказал Иллуге: «Мои старые товарищи покоятся в других местах». Его боевые навыки не похожи на то, как сражаются остальные Светоносцы — даже те, чья служба разменяла уже пятый десяток. Иллуга знает, что Никита его не обучал, а беря в расчёт болтовню по углам о том, что Флинс уже был в их рядах, когда старик только заступал на пост, и при этом сам на почтенного старца ни разу не похож… ему больше лет, чем кажется. Но насколько больше? На десяток, на сотню?              Его странные манеры. Его неумение играть в карты, которое наедине раскрывается удивительным мастерством — Иллуга подозревает, что выигрывал в изнурительных партиях лишь потому, что ему позволяли. Его коллекция камней, которые он добывает на аукционах и у продавцов, о которых никто кроме него и не слышал вовсе… не заглядывай Иллуга Флинсу в глаза и не знай, что они у него человеческие — решил бы, что имеет дело с какой-то старой легендой о вурдалаках. Но как докопаться до правды, не имеет ни малейшего понятия.              И не знает даже, стоит ли. В конце концов, они с Флинсом дружны в достаточной степени, и раз уж он считает нужным хранить свои секреты даже от него… может, пусть так всё и остаётся? Что это изменит, кроме того, что Иллуга поставит галочку, заглушит любопытство и уймётся наконец?              Возможно, на этом бы всё и закончилось. У Иллуги появляются новые обязанности, свободного времени становится всё меньше, а груза ответственности — всё больше. Они пересекаются с Флинсом в Пирамиде, может, раз или два за последние месяцы, и для этих встреч у Иллуги уже не остаётся сил. Когда тратишь их все, чтобы разум не скатился в страх и безумие, переживая страшную битву каждую новую ночь, бывает утомительно даже лишний раз открыть рот.              Флинс это будто понимает. Во всяком случае, в штаб Светоносцев он однажды является с одним конкретным намерением.              — Раз уж у молодого господина теперь недостаёт времени, чтобы навестить меня, я решил навестить его сам, — оповещает он жизнерадостно — ну, для его степени жизнерадостности — от дверей. — Мне позволено будет войти?              Иллуга поднимает голову от карты северных земель. Вся скала поглощена Бездной, им предстоит заново отстроить лагерь на границе заражённой области, а для этого, оказывается, командиру отряда нужно рассчитать всё — от требуемых человеческих сил до единиц снабжения. И дело категорически не идёт.              — Флинс, — выдыхает он устало, — ты, конечно, не очень вовремя, но я буду рад любому перерыву.              Флинс проскальзывает в залу, едва удостаивает карту взглядом — достаточно тактичным и достаточно любопытствующим. Иллуга знает, что ему и секунды хватит, чтобы оценить его потуги, но в сотый раз можно вознести Флинсу хвалу за его манеры. Говорит он только:              — Я взял на себя смелость побеспокоиться о твоём самочувствии.              Это становится достаточно интересным заявлением, чтобы Иллуга поймал фокус в мутном взгляде. У Флинса в руках — небольшой старый фонарь, похожий на те, какие списали ещё до появления самого Иллуги в рядах Светоносцев. И если этим фонарём он не станет бить Иллугу по голове, чтобы тот отключился и вздремнул, связи между этим и его самочувствием не видится.              — Обычно твои подарки… — Иллуга запинается, не в силах поймать нужное слово. Флинс дарит ему книги, карточные колоды и даже пару костяных головоломок из своей коллекции, но как описать их одним словом, Иллуга не знает. — …другие.              — Да, здесь нужен контекст, — соглашается Флинс. — Позволишь?              Он ставит фонарь на стол в углу карты и незаметным мановением руки зажигает фитиль. Иллуга смотрит на то, как маленький синий огонёк за старым стеклом крепнет и превращается в уверенное пламя — такое же, как в фонаре самого Флинса.              Он хмурится:              — Это же…              — Всего лишь любопытная безделушка, которая была в моих вещах так долго, что я успел забыть о её существовании, — посмеивается Флинс. — Ничего общего с фонарями Светоносцев она не имеет. Но когда-то давно я пользовался ей как хорошим ночником от кошмаров, и со своей задачей она более чем справлялась. А раз уж старшина заваливает меня письмами о том, как беспокоится за твой здоровый сон… я решил, что мог бы с этим помочь.              Иллуга чувствует себя не просто устало, но ещё и глупо. Сказанное добирается до его головы по кускам, но вычленить вслух он решает почему-то:              — Старик пишет тебе о том, что переживает за меня?..              Флинс отпускает в сторону ещё одну странную улыбку. В дрожащем огне ночника Иллуга на мгновение видит отблески Дикой Охоты, которая рвёт на куски его отряд. Кровь струится по тёмной земле, в голову врезаются крики, образ чудовища приклеивается к самой роговице глаз… но затем Иллуга с усилием моргает, и кошмар вдруг отступает. Вместо него по комнате разливается танцующий синий свет, который больше не кажется холодным и тяжёлым.              — Спасибо, — запоздало толкает Иллуга пересохшим горлом. Вот уж что ему не помешает, так это сон без кошмаров. — Прости, мне совершенно нечем тебя отблагодарить. Даже на хороший ужин не остаётся времени.              — Для меня командир разведки в добром здравии будет достаточной благодарностью. И не только для меня, готов поспорить. Что касается ужина… — Флинс с наигранным любопытством заглядывает в дорожную сумку. — Кажется, у меня с собой случайно оказался горячий хлеб из пекарни ниже по улице. Я плохо знаком с кухней в Пирамиде, но пах он заманчиво.              Иллуга готов рухнуть в эту сумку и в ней же поселиться до конца своих дней, но тогда его вид будет веселить Флинса ещё долгие годы — сколько бы ему ни оставалось прожить. Поэтому он выдавливает ещё одну благодарную улыбку:              — Знаешь, что бы о тебе ни говорили, я готов носить тебя на руках.              — Боюсь, это повредит твоей спине. Поешь. Обессиленный, командиром ты будешь недолго, а для всех нас это станет большой потерей.              Окончательно растворяясь в запахе хлеба и свете фонаря, Иллуга чуть ли не впервые за долгое время позволяет Флинсу говорить что ему вздумается. Его рта хватает только на то, чтобы жевать, глотать и угукать в ответ — и, кажется, их обоих это устраивает. И, кажется, они оба жалеют, что Флинс не останется на ночь.              Это первые недели Иллуги на посту командира, и вместо уверенности и готовности сражаться, которые испаряются слишком быстро, он чувствует только острое одиночество. Товарищей по отряду больше нет, Ивар из лазарета отправился домой — с его ранами быть частью Светоносцев он уже никогда не сможет. Вокруг лишь новые люди, новые обязанности, а впереди вместо солнечного света и надежды на весну — холодный огонь Бездны и перспектива долгой зимы.              И когда Флинсу приходится возвращаться, Иллуга понимает, что снова остаться в одиночестве ему будет куда тяжелее.              — Погоди, — просит он. Мышцы после отдыха наполняются силой, мысли толкутся в голове охотнее — и одна из них дарит Иллуге странную идею. — Знаешь, я думаю… может, видеться чаще у нас пока не получится, но… идём-ка со мной.              Он проводит Флинса по улицам — от штаба прямиком к своему дому. С назначением на пост старик отдаёт ему одну из пустующих квартир на самой окраине Пирамиды с головокружительным видом на пролив и небольшим маяком на крыше. От этого маяка мало проку для кораблей, свет самой Пирамиды всё равно его перебьёт, но…              — Вон там, — говорит Иллуга, указывая пальцем на воду, — твоё кладбище. Видишь?              — Его трудно не заметить, — серьёзно соглашается Флинс.              — Маяки придуманы для того, чтобы подавать сигналы. Что если мы этим воспользуемся?              Он смотрит на Флинса боком, не отрываясь, и поэтому прекрасно ловит на его лице тот момент, когда идея прокрадывается в мозг. Все говорят, что у Флинса безжизненные глаза и вечная тень на мертвенно-бледном лице, но они просто не знают, куда смотреть.              — Это… хитроумная мысль, — кивает Флинс. В чём-то он похож на ребёнка: озорство так и просится на уголки губ, стоит поднести ему достойную исполнения шалость. — Мне остаётся только поражаться интеллекту…              — Завязывай уже с похвалами, я скоро раздуюсь. Мы можем так общаться и не ждать, пока дойдёт письмо, нужен только ключ для шифровок. И, пожалуй, традиционных сигналов недостаточно, придётся присвоить код каждой букве. Если, положим, взять за основу наши короткие и длинные сигналы, но прикрепить последовательность к алфавиту… дай мне минутку.              У дверей Иллуга так и оставил покосившийся столик, заваленный книгами и бумагами. Он хватается за перо и чернила, сам удивлённый вязи точек и тире, которые уже бегут по подкорке мозга, но тут слышит:              — Вот только я боюсь, что не смогу присылать ответы, на которые ты надеешься, — Флинс усаживается напротив, оглядывает книжные завалы, половину из которых создал сам. — Призраки на острове крайне чувствительны к сигналам моего маяка. Если он начнёт неистово мигать, у меня есть все основания полагать, что они сочтут это новым концом света.              Иллуга, уже исчёркавший половину листа, хмурится. Весь его энтузиазм, воскресший было от хорошей компании и хорошей идеи, Флинс гасит так быстро, точно свечу накрывает.              — Ну… тогда можешь не отвечать, — бормочет Иллуга. Впору бы на себя рассердиться: кажется, ему и правда недостаёт общения с тем, кто делил с ним и скорбь, и солнечный свет. — Просто подай какой-нибудь знак, что видишь меня. Знаю, моя болтливость может раздражать…              — А вот сейчас молодой господин говорит глупости, — сообщает Флинс категорично. — Почему это меня должна раздражать прекрасно поставленная речь благородного юноши?              Иллуга медленно открывает и закрывает рот. Перо опускается на бумагу.              — Ты делаешь это специально. Чтобы я на тебя разозлился и забыл, что хотел сказать.              — А есть ли значение, специально или случайно, пока это работает?              Теперь смеются они оба. И Иллуга вынужден признать, что и правда работает.              Этим вечером ему становится немного легче со своим новым грузом — теперь, когда он знает, что в случае чего у него есть две невесомые руки, чтобы удержать этот груз от падения. Флинс возвращается на кладбище с листком бумаги, на котором Иллуга оставляет ключ к сигналам, и сам Иллуга с лёгким покалыванием в сердце смотрит на пролив, дожидаясь, пока в темноте и тумане загорится его маяк.              Тогда он поднимается на свою крышу и высвечивает своей лампой короткое: «Приходи ещё». Там, за проливом, долгое время ничего не происходит, но затем свет медленно тухнет и загорается вновь — будто кот лениво щурится в ответ на пристальный взгляд.              Иллуга считает это за согласие. В эту ночь с голубым пламенем, пляшущим по стенам его спальни, он впервые с того сражения спит без кошмаров о нём.              

***

      Слишком быстро Иллуга привыкает к той зыбкой иллюзии, будто Флинс всегда рядом. Кажется, будто для принятия своей новой роли — которую он хотел с самого начала — ему недоставало только этого, и иногда Иллуга сам на себя злится. Какой из него командир, если он то и дело оглядывается ради знака одобрения? Чего стоят его приказы, если подсознательно он рассчитывает на помощь? И какой толк от всех тренировок, если одно присутствие Флинса в отряде может переломить ход почти любого сражения?              Может, поначалу это и было любопытством. Потом — дружбой и необходимой опорой, пока Иллуга барахтался в тумане из одиночества и собственных страхов. Но в одну из ночей, когда Флинс по приказу старшины в одиночку отправляется на Хийси ликвидировать всплеск Дикой Охоты… в эту ночь Иллуга, разгребая донесения, вдруг получает невидимую пощёчину.              За товарищей так не волнуются. Почему Флинс занимает в его голове такое особенное место? Раз уж на то пошло, он из тех, за кого волноваться — только нервы зря переводить. Будь он здесь, сам сказал бы что-то вроде: «Командиру отряда пристало уделять куда больше внимания собственным людям, чем скромному ратнику на отшибе». И был бы тысячу раз прав, конечно, но…              Иллуга долго смотрит на донесение, прежде чем отправиться к старику. И с порога бьёт в лоб:              — Ситуация на Хийси выглядит серьёзнее обычного. Ты уверен, что одного Светоносца хватит, чтобы сдержать Дикую Охоту?              Старик, сам по уши в рапортах, ни на шаги, ни на голос не поднимает головы. Ему не нужно видеть Иллугу, чтобы знать, как ощущается его тревога.              — Если этот Светоносец — Флинс, то уж в своих решениях как старшина я более чем уверен. И тебе стоило бы.              Иллуга прячет подрагивающие пальцы в рукавах, цепляет мех изнутри. В зале не холодно, а он прекрасно знает, что старик хотел бы видеть его своим преемником. Но с тем, что крошится у него под рёбрами, когда приходится подвести под реальную опасность кого-то кроме себя… вот в этом решении старшины Иллуга не уверен.              — Донесения говорят о десятках монстров, и зона аномалии постепенно расширяется, — говорит он со всем упрямством. — Что если они доберутся до Анклава Морозной Луны? Один человек, какой бы сильный он ни был, не может сдержать такое наступление, если у него не сотня рук.              — И в каждой по копью? — усмехается старик в бороду. — Сынок, первое, чему должен учиться командир, — эффективное распределение сил. У Флинса есть собственный начальник. Если ситуация выйдет из-под контроля, он направит подкрепление — и ему, в отличие от нас, не придётся пешком идти через весь Нод-Край.              Иллуга прикусывает кончик языка, давя злость. Он злится не на старика — старик прав, — а снова на себя. Слишком легко из-под контроля вышла его собственная ситуация.              — Присядь, — зовёт вдруг Никита. — Раз уж на то пошло, я понимаю твои чувства. И заставил пройти тебя полный путь из тыла в разведчики как раз для того, чтобы ты научился ими управлять.              Иллуга молчит. Знает, как знал все эти годы, что у старика на всё свои причины, но впервые слышит их озвученными так прямо.              — Сердечность, сынок, и близость к товарищам — лучшие качества для командира. Горжусь тем, что у тебя так ладно выходит. Но стоит понимать ещё и то, что они делают нас уязвимее. Дикой Охоте всё равно, кто из них подставится под следующий удар, а вот нам — увы, нет. Терять людей больно.              Иллуге снова нечего сказать. Прописная истина очень легко облекается в слова, пока не переживаешь эту потерю сам. И не надо говорить ещё больше, чтобы он воскресил в памяти скалу Кипумаки и кровавое пятно на груди командира Ольсона.              — Глянь сюда, — старик указывает Иллуге на дубовую доску с картой островов. — Что можешь сказать?              Эта карта — его личная придумка и самая большая гордость. Сеть отрядов Светоносцев охватывает слишком обширную площадь, а средства общения слишком медленны, чтобы они могли одномоментно видеть всю картину, но старик старался наладить связь изо всех сил. В каждом отряде есть по два гонца, весь Нод-Край опутывается сетью из линий и точек встречи. К карте прикрепляется трое дежурных, которые ежечасно пересматривают донесения и обновляют позиции. Здесь с самой короткой задержкой, на какую способны нынешние силы Светоносцев, отражается расположение всех отрядов, резервов и всплесков активности Бездны.              Иллуга заставляет себя сосредоточиться. Не буравить слишком активно взглядом ту точку на Хийси, где помечена большая аномалия и выставлена всего одна фигура.              — На севере без изменений, снабжение двигается к лагерю. К западу от Пирамиды новое нападение, туда снарядили отряд из сегодняшней вахты. Остров Паха — три всплеска, пять активных отрядов, остров Лемпо — восемь отрядов… Хийси… расквартированных сил нет. Снабжения нет. Ближайший к аномалии гарнизон на западе Лемпо, у мастерской.              Иллуга замолкает. Небольшие сражения вспыхивают по всему Нод-Краю, и сейчас кроме самого старшины и отряда, несущего службу в Пирамиде, у Светоносцев нет ни одного свободного человека.              — Соссий знает своё дело, — говорит старик после паузы. — Понадобится подкрепление — он перебросит часть своих сил, и, если солнце будет благосклонно, обойдётся без жертв. Но пока что нет ничего, с чем мы не можем справиться.              Иллуга через силу кивает. Он и без того знает, что управлять таким количеством людей нелегко, но, пожалуй, сейчас собственное безрассудство давит острее. Если бы командовал он… жертвы случились бы безо всякого «обойдётся».              — Иди-ка отдохни, сынок, — вздыхает старик, отмахиваясь от карты. — Вам завтра выдвигаться на север. И, ради всего святого, побереги силы для своих людей.              Когда Иллуга покидает залу, снова окунаясь в прохладные тени коридоров, в голове у него зудит. Но больше не беспокойством, а новыми вопросами. В тишине, оставшейся между ним и дверью, он ещё успевает услышать, как старик роняет:              — …слишком молод, чтобы понять. А я слишком стар, чтобы указывать.              Затем собственные шаги заглушают его ворчание. Иллуга долго смотрит в сторону пролива на маяк, у которого сейчас нет того, кто будет поддерживать его огонь. И думает: вряд ли старик имел в виду, что он не понимает цену командования.              Что же тогда?              

***

      Иллуга ещё не знает, что его желание убедиться в силах Флинса выйдет ему боком так скоро.              Их вылазка на север — не первая за долгое время с момента, как они потеряли над территорией контроль, но первая настолько долгая. Ночь накануне Иллуга не спит, проверяя в свете ночника, не загорится ли маяк на кладбище, но Пирамиду так и покидает в тёмном безмолвии с той стороны пролива. Он оставляет среди своих книг записку на случай, если Флинсу захочется навестить новый лагерь, пусть и не сомневается, что старик всё равно расскажет.              И со своим отрядом отправляется в путь.              Первый этап — всегда снабжение. В лагере должно быть достаточно припасов, чтобы расквартированный там гарнизон мог переждать зиму без острой нужды. И только затем в дело вступает разведка. У Иллуги и его подчинённых всего одна задача — определить текущие границы аномалии, прощупать положение на её окраинах и не пытаться устранить проблему своими силами.              Первый отряд Иллуга посылает следующим утром. Разведчики возвращаются уже к полудню, донельзя растерянные.              — Аномалия подступила к самым границам лагеря и начинается практически за поворотом, — говорит Бьорн над картой. Штаб продувает всеми ветрами, и Иллуга хмурится, поднимая воротник. Слишком близко. — Сложно сказать, что внутри, наши фонари быстро гаснут.              Иллуга оглядывает разведчиков. Тени на лицах, мрачность в морщинах на лбах. И первые ниточки страха, которые тянутся из самой глубины глаз.              — Что-нибудь ещё?              Бьорн качает головой:              — Анлейв клянётся, что… слышал голоса. Голос своей жены.              — А сам-то? — немедленно ожесточается Анлейв. — Чуть не ломанулся в туман за каким-то Вейде, я уж думал, держать придётся!              Иллуга поднимает руку, голоса смолкают. Вейде, который пошёл в наступление вместо Бьорна, жена Анлейва, погибшая, когда аномалия спустилась к поселениям на склоне… тварь, подчинившая себе скалу, прекрасно знает, куда бить. А им придётся сунуться в самую её пасть.              — Дикая Охота, — говорит Иллуга тяжело; во рту почему-то пересыхает, — здесь, на скале, не похожа на тех монстров, с которыми мы сражались раньше. Анлейв прав, она пользуется нашими страхами. Но что с того? Мы Светоносцы, а не трусливые дети. И наш долг — справляться со страхами.              По рядам пробегает робкий шёпоток. Если открывать сердце, Иллуга сам до конца не верит в то, что говорит, и сам боится не меньше. Но командиру показывать это не просто запрещено, а смертельно опасно.              — Завтра мы снарядим внутрь полноценную экспедицию, — распоряжается Иллуга. — Пройдём полмили до подножия и оценим обстановку. Позаботьтесь о том, чтобы запасов топлива для фонарей хватило на дольше. И помните слова клятвы, которую давали.              — «Жизнь превыше смерти», — вздыхает Бьорн в сторону. — Да, командир.              Работа в самом лагере идёт легче. Ратники поддерживают огонь в главном костре, разгребают старые вещи прошлых отрядов, так и оставшиеся по углам в пыли и паутине. Иллуге хотелось бы когда-нибудь превратить этот пункт в полноценный маяк — почему-то кажется, что уверенный свет разгонит если не Дикую Охоту, то хотя бы их собственный страх, — но сейчас для такой постройки им не хватит рук.              Когда на лагерь спускается вечерняя темнота, Иллуга выходит из света костра. Вливаться в командование выходит проще и быстрее с каждым новым разом, но привычка прогулками укладывать мысли всё ещё на месте. Он долго смотрит на южную тропу, будто выжидая, что по ней кто-то должен прийти, а затем поворачивает на север.              Сначала — убедиться.              Обычный путник не отличит границу между ночной тьмой и тьмой искусственной. Но Светоносцы встречают Дикую Охоту чаще, и потому Иллуга прекрасно видит, где чёрный полог начинает колебаться и корчиться, будто сотканный из тысяч крохотных щупалец. Сами ощущения на границе другие: тяжелее дышать, обостряются инстинкты, рука тянется к оружию. Явной угрозы нет, но сама темнота, как живая, давит и шепчет: «Ты не знаешь, что внутри».              Иллуга не знает. И не должен соваться внутрь раньше назначенной им самим экспедиции. Но…              Если там их ждёт опасность, он должен проверить. Лучше так, чем отправить на смерть весь отряд.              С первым шагом в границы рукотворной тьмы он поднимает фонарь. Трепещущий свет Аэдона неохотно, через силу разгоняет туман, и кажется, что сами его завихрения шипят в ухо. Ты проверишь всё сам. Ни к чему рисковать жизнями других. Разве мало людей уже погибло, мало Светоносцы потеряли? Зачем множить жертвы? Иди вперёд. Докажи, что ты не убежишь от опасности.              Иллуга идёт. Три шага внутрь — и тьма обступает со всех сторон, а свет фонаря сужается до расстояния вытянутой руки. Забытая старая лампа Светоносцев выплывает из мрака, и Иллуга зажигает её механически, думая, кого из старых товарищей над ней поминать. Эта лампа могла принадлежать кому угодно — Ивару, Вейде… Ольсону.              Огонёк дрожит, откликаясь на мысли. Иллуга идёт дальше.              И всё меняется в одно мгновение.              Покачиваясь, тела собираются прямо из туманных щупалец. Дёрганые движения, утробное рычание. Иллуга поднимает копьё в другую руку, но пальцы, дрожа, скользят по древку.              Лучше умрёшь ты, чем они. Или трусливый мальчишка предпочтёт сбежать?              Их не так много, а он хорошо сражается. Не от чего бежать.              Как в прошлый раз. Может, дело в том, что тебе больше некем рисковать? Некого подставить под удар и оставить умирать за себя?              Зубы сжимаются до боли. Иллуга знает, что этот голос — жестокая иллюзия, но от иллюзий собственных, живущих глубоко в сознании, это не спасает.              Лязг копий и мечей отзывается в ушах траурным колокольным звоном. Кто-то кричит — наверное, те, кто уже мёртв… а может, он сам? Один за другим на поле боя гаснут фонари — или всего один, его собственный? Кровь стекает по пальцам командира Ольсона, пока он горбится, упираясь древком во влажную землю.              Нет, Ольсона здесь нет. А кровь на пальцах — его, Иллуги.              Спина ловит холод мёртвой скалы. Иллуга сжимается, выставленное вперёд копьё ходит ходуном, а вокруг не видно ничего, кроме дьявольского огня и переломанных нечеловеческих тел. Он не помнит, сколько сражался и сколько успел растворить в тумане, но теперь это значения не имеет — их становится только больше. Даже если бежать, то некуда.              Иллуга прикрывает глаза. Горло хрипит, по шее струится тёплая кровь, Аэдон трепещет крыльями, но даже его золотистый свет меркнет под натиском бесконечной темноты. Наверное, такой пример подавать нехорошо. Наверное, он должен сражаться до последнего.              Но кто об этом узнает? Он здесь один. Один и погибнет, по собственной же глупости.              — По крайней мере, больше никто не умер, — шепчет он устало. Новая иллюзия из головы отзывается вежливым:              — И не умрёт, юный господин.              Чёрный огонь в мгновение сменяется ярко-голубым, похожим на текучую лазурь. Сквозь тяжёлые веки, почти теряя связь с реальностью, Иллуга видит разве что череду неясных вспышек и протянутый к нему старый фонарь. Фонарь, который он откуда-то помнит, но…              Ноги не держат, и Иллуга сползает по скале, обдирая затылок о камни. В голове ещё мелькает возмущённое: «Даже умереть на своих двоих не смог», — а затем из тумана в глазах белым пятном выплывает лицо Флинса. Если бы он не был плодом воображения Иллуги, тот решил бы, что выражение на этом лице не в пример взволнованное.              Прохладные пальцы, обтянутые в кожу перчаток, скользят по его груди и с силой жмут на рёбра. Черноту в глазах прошибает искрами, и Иллуга коротко стонет, пытаясь перевернуться. Голос Флинса течёт в уши удивительной размеренностью:              — Терпение. Тебя нужно подлатать, времени у нас не так много, но, к счастью, переломов нет. Идти, надо полагать, не сможешь?              Иллуга не понимает, зачем ему вообще куда-то идти, но всё равно выдыхает:              — Я как раз… хотел… попробовать. Слезь с меня.              — Шея задета, — Флинс как будто не слышит, констатирует факт с придирчивостью лекаря в лазарете. — И левая рука…              Мрачное молчание. Левой руки Иллуга почему-то не чувствует. Зато чувствует кое-что другое — странное тепло от его фонаря, ровный синий свет и отчётливую тревогу в голосе. И невесомую бережность в пальцах, которыми Флинс зажимает ему шею. Всё это слишком… тяжёлое, чтобы быть иллюзией.              И Иллуга через силу открывает глаза.              — Флинс?              — Как всегда, зришь в корень, — хвалит настоящий Флинс. — Советую больше ничего не говорить и поберечь силы до лагеря. Тебя всё ещё нужно вынести отсюда.              — Меня не нужно нести, я могу… — Иллуга на пробу шевелит коленом, но стреляющая боль, которая даёт по глазам увесистым молотом, к сожалению, тоже настоящая. — Хорошо, я не могу.              Флинс хмыкает ему на ухо. Говорит что-то ещё, но за болью и переломанным телом для Иллуги всё ускользает в первый предобморочный туман. Он понимает только то, что, кажется, не умер. И что Флинс с его тёплым синим фонарём почему-то до сих пор здесь.              — Может, всё-таки…              — Иллуга, прошу. Помолчи.              — …расскажешь про… свой фонарь? — чёрта тебе с два, Иллуга не может замолчать и позволить Флинсу раствориться в подсознании. — Иначе я так и умру без… ответа на этот вопрос. И мой… призрак… будет тебя… доставать.              Приходится прерываться на сжатые зубы, которые удерживают стоны: Флинс хозяйничает над его рукой, и вспышки боли то и дело возвращают Иллугу назад в сознание. Сквозь них он разбирает смешок:              — Жаль тебя разочаровывать, но из тебя не получится призрака, потому что ты не умираешь. Но даже если такое печальное обстоятельство нас всё же коснётся… я знаю, как управляться с призраками. Ты не доставишь мне особых хлопот.              — Я очень упрямый, — толкает Иллуга из горла, — и полон амбиций.              Новый смешок утекает в туман. Последним, что Иллуга чувствует перед обмороком, становится его тело, отрывающееся от земли, а последним, что слышит, — тихое, почти грустное:              — Тут твоя правда, юный господин. Но, боюсь, с моими призраками тебе всё равно не сравниться.              

***

      Первые дни или чёрт знает сколько Иллуга проводит в приятной пуховой глуши болеутоляющих. Полусознание подкидывает ему разные картинки: тёмный туман, пронзаемый синими искрами, лицо Флинса, обжигающее своим дыханием, руки в перчатках, давящие на грудную клетку… Иллуга мало вникает в реальность и мало в ней существует. Но затем курс болеутоляющих заканчивается, и в неё приходится вернуться.              У него сильно разорвана левая рука и рассечена кожа на шее — к счастью, без важных артерий, но крови явно натекло много. Шею зашивают грубо, чтобы края успели схватиться; а вот руку, как ему говорят, пришлось собирать чуть ли не по косточке, и теперь она будет слушаться куда хуже. Всё тело змеится ссадинами и расплывается синяками, но Иллуга не помнит, как их получал. Вообще мало что помнит после того, как в пальцы легло древко копья.              К его койке в переоборудованном на скорую руку лазарете выстраивается очередь. Сначала разведка: «Командир, как вы посмели соваться в зону заражения в одиночку…» Потом письмо от старшины: «Малец, как ты посмел рисковать своей жизнью зазря»… Старик обещает, что как только Иллуга встанет на ноги, то его в нынешней экспедиции заменит Бьорн, а сам Иллуга отправится разгребать архивы Светоносцев, «и молись, чтобы не до самой смерти». Он не возражает — что уж там, заслужил. Старик был волен и вовсе лишить его звания, и Иллуга не стал бы спорить.              То, что он сделал, было опрометчиво и глупо. И даже скидку на коварство Бездны не сделать, когда он сам за пару часов до этого говорил, что ему нельзя поддаваться.              Тот, кого Иллуга ждёт больше других, приходит последним. Приходит полным отсутствием шагов и тактичным покашливанием у полога лазаретной палатки.              — Ваш лекарь говорил, что пару дней юного господина тревожить не стоит, так что мне пришлось задержаться здесь на какое-то время. Но теперь, полагаю, у тебя достаточно сил?              Сидя на койке в компании безвкусного супа, Иллуга, как маятник, всем телом бессознательно поворачивается к источнику голоса. Флинс смотрит на него от входа, по улыбке разливается облегчение за гранью его обычной вежливости.              С ним Иллуга будет говорить долго. Ему он должен за свою жизнь.              — Войди, — просит он. В горле пересыхает, Иллуга облизывает треснувшие губы. Зеркал здесь не водится, и ему хочется лишь надеяться, что он выглядит лучше, чем в их последнюю встречу на поле боя. — Я…              — Тебе всё ещё стоит беречь силы, — советует Флинс, усаживаясь на косоногий табурет рядом. Губы трогает новая улыбка: — И ты всё ещё меня не послушаешь, верно?              — И не подумаю. Как ты оказался здесь? Да ещё и после…              «После той мясорубки, в которую угодил на Хийси». Иллуга придирчиво окидывает Флинса взглядом, но на том ни следа прошедших сражений. Только его обычная манерная беспечность.              — Пришёл своими ногами, как нетрудно догадаться. На моей территории отряд Соссия держит обстановку под контролем, так что у меня появилось немного свободного времени. Забавно, что я как раз собирался наведаться в гости, но твой отряд был уже на полпути из Пирамиды.              — И ты просто… отправился следом?              Флинс пожимает плечами:              — Как я уже сказал, у меня появилось время. Мне показалось, что в первые дни на новом месте будет невежливо требовать твоего внимания, но экспедиция тебе предстояла долгая. Неизвестно, когда в следующий раз представился бы шанс, зато я, видимо, успел как нельзя вовремя.              Иллуга длинно выдыхает, откидываясь на подушке. Рассечённая шея отзывается болью: там останется плотный, мясистый шрам. Да уж, как нельзя вовремя — и ни секундой позже.              — Кажется, мы снова в той ситуации, когда я не смогу отблагодарить тебя должным образом, — признаёт Иллуга полушёпотом. — Только в этот раз за услугу намного больше.              — Это не услуга, юный господин, а всего лишь наша работа. Ты сделал бы для меня то же самое.              Иллуга опускает взгляд на свою руку. В такие походы, как его собственный, с отрядом отправляют не худших врачей, но и не самых выдающихся — в конце концов, их задачей была разведка, а не бой. Их нынешнего лекаря Иллуга не успевает изучить, но едва ли тот умеет ставить кости на места.              И едва ли Флинс примет благодарность ещё и за это. Потому что Иллуга хорошо представляет, кто с ним возился до возвращения в лагерь.              — Почему я для тебя снова проклятый «юный господин»? — интересуется он с усталым вздохом. — Кажется, там ты звал меня по имени.              И нет, я не был в достаточном бреду, чтобы такое не запомнить.              — А ты клялся, что станешь самым упрямым призраком на моей памяти. В сражении манеры часто отходят на второй план.              Плащ тихим шорохом стелется по спине Флинса, и Иллуга задумывается, сколько под ним его собственных шрамов. Погода обычно не даёт им такой роскоши, как оголённая кожа, но Флинс будто специально старается скрыть каждый её дюйм.              — Мне понравилось. Слышать от тебя моё имя.              — Запомню это на случай, когда захочется тебя порадовать, — да он издевается, мелькает у Иллуги обречённое, опять. — Но сейчас я бы советовал не радоваться слишком сильно. Старшина приказал лично сопроводить тебя в Пирамиду, чтобы избежать новых… инцидентов. Я обеими руками за то, чтобы оттянуть этот неприятный момент.              Кто бы мог подумать, Флинс советует ему сказываться больным как можно дольше. В горле замирает скептический смешок:              — Старик думает, что я снова сунусь туда в одиночку?              — Я и сам не исключаю такой возможности, — взгляд Флинса тяжелеет, с губ испаряется улыбка. — Может, это был закономерный поступок для юного господина… но крайне опрометчивый для командира разведки. В следующий раз меня может не оказаться рядом.              Иллуга кивает. Слышать, как ему выговаривает всегда мягкий и учтивый Флинс, — жестоко само по себе, но почему-то сердце категорично ноет в ответ на другое. Меня может не оказаться рядом.              А Иллуге безумно хочется, чтобы это стало неправдой. Наверное, для юного господина тоже вполне закономерное желание.              — То есть ты будешь здесь, пока я не поправлюсь?              — Не могу обещать, что прямо здесь, у твоей койки, — Флинс оттаивает до смешка, — но, да, в город придётся вернуться под моим присмотром. К тому же, думаю, твоей руке потребуются тренировки. Заново учиться владеть копьём — сложная задача, но я верю в твои способности.              Наверное, на лицо Иллуги набегает тень, которая говорит Флинсу больше его тяжёлого молчания. На удивление тихо он добавляет:              — Жаль, что я не подоспел ещё раньше. Возможно, руку удалось бы сберечь от таких последствий.              Иллуга вскидывается в гнезде одеял:              — Флинс, ты спас мне жизнь! Даже если бы я вышел оттуда без обеих ног, всё равно до самой смерти был бы тебе обязан.              — Уверен, ноги тебе ещё пригодятся, — отмахивается Флинс. Ясно, снова игнорируем. — А сейчас настоятельно рекомендую отдыхать и не забывать пить воду. Я постараюсь вернуться к ужину и скрасить твоё выздоровление парой хороших историй.              Когда Иллуга снова остаётся в одиночестве, то пробует шевелить пальцами левой руки. Слушаются они плохо, копью вправду придётся учиться по новой. Но при мысли о том, как его кости перебирали и ставили на место… наверное, кто угодно другой чувствовал бы брезгливость — или ужас. Иллуга же чувствует только благодарность. Как будто это ближе и интимнее всего, что Флинс делал для него раньше. Как будто без этого он не сумел бы признать для себя кое-что важное.              

***

      Дорога в Пирамиду Иллуге запоминается плохо. Тело болит, гордость мешает в этом признаться, манеры Флинса глушат расспросы. В другое время он бы радовался — дорога только для них двоих и перспектива бесконечных разговоров. Но выходит так, что Иллуга тратит больше сил на то, чтобы переставлять ноги и не отключаться на каждой остановке.              Старик распекает его несколько долгих часов за плотно закрытой дверью. Затем доводит до его сведения, что с наказанием не шутил — и из Медового зала Иллуга отправляется прямиком в библиотеку.              — Вот здесь, сынок, — говорит ему старик, обводя рукой бесчисленное множество книг и свитков, — отчёты о сражениях за последние полвека. Эта коллекция давно просит хорошей руки и порядка на полках. Разберёшь их все — и можешь возвращаться к отряду.              Иллуга принимает кару с достоинством: зная, какие тренировки ждут провинившихся ратников в городе, понимает, что над ним старшина ещё сжалился. И всё же, когда его оставляют в одиночестве, снаружи библиотеки слышно тихое:              — Интересную меру ты выбрал для юного господина, старшина.              — Флинс, если хочешь к нему присоединиться, — ворчит тот в ответ, — малец будет только рад. И без того взял за моду тебе подражать. Но твои руки сейчас нужны в другом месте.              — Я не спорю. Разве что в этих отчётах найдётся что-то любопытное…              — Как знать? Если и найдётся, он тебе расскажет.              Ответ Флинса прячется за их шагами. Иллуга остаётся наедине с бесконечным каталогом битв и жертв, облечённых в цифры на бумаге. Где-то здесь есть и его битва на скале Кипумаки, и имена других ратников, которых он знал ещё живыми.              С тяжёлым вздохом Иллуга принимается за работу.              Ещё до вступления в ряды Светоносцев и многие месяцы после ему приходилось выполнять поручения и хуже. Его пальцы помнят и лопаты, и старые тряпки, и кухонные ножи, которыми он кромсал целые мешки овощей. По сравнению с этим разгребать бумаги за последние пятьдесят лет в хронологическом порядке — методичная, почти умиротворяющая рутина, к которой Иллуга более чем привычен.              Если позволить текстам скользить сквозь разум, работа проще, чем кажется, но Иллуга не может скользить. Каждая цифра в этих отчётах — чья-то смерть, чья-то оборванная история. И посыл старика ясен, как божий день: твоя опрометчивость могла обернуться такой же сухой строчкой в отчёте. На словах их жертвы воспевают и поминают, но затем, стоит времени покрыть старые сражения пылью, они превращаются в древний выцветший пергамент. Возможно, кроме Иллуги сюда в последние десятилетия и вовсе никто не заглядывал.              На устроение хоть какого-то порядка у него уходит несколько дней и ещё больше — чтобы продраться даже сквозь последние, знакомые ему годы. Он доходит до старых битв, взгляд замыливается, мозг перестаёт задерживаться на каждом имени и дате. И, вопреки надеждам Флинса, ничего любопытного ему не попадается — разве что призраки прошлого, которое в Нод-Крае не должны ставить в почёт, яснее встают за его спиной при дрожащем свете свечей.              И так продолжается до тех пор, пока Иллуга не натыкается на один из самых древних здешних отчётов.              Он перечитывает его раз за разом, пока в усталую голову не пробивается наконец картинка. Иллуга хмурится, переносит отчёт ближе к свече; высохший палец, уже ноющий от скольжения по старой бумаге, ложится на бледные строки. И, кажется, он наконец понимает то, что уже и не надеялся понять.              Ответ приходит внезапно, но за долгие годы ожидания Иллуга к нему готов.              Покидая библиотеку, когда подходит срок, он забирает отчёт с собой. Он уже теряет счёт дням, которые потратил на общество книжной пыли, но за это время его рана на шее затягивается в шрам, а рука начинает шевелиться охотнее. Старик даёт ему ещё пару дней, чтобы отдохнуть и вспомнить боевое мастерство — затем придётся вернуться в лагерь.              Но пока… Иллуга поднимается на свой маяк. Смотрит вниз, убеждаясь, что за проливом горит его одинокий близнец. И выводит мигающей лампой твёрдое, уверенное: «Я знаю».              Долгие минуты ничего не происходит. И лишь когда Иллуга, замёрзший на вечернем ветре, собирается спускаться, кладбище оживает.              Флинс впервые передаёт ему послание их собственной кодировкой. «Приходи».              

***

      И Иллуга, конечно, приходит. На следующий же день, прихватив с собой старый отчёт, вычищенный фонарь и лёгкое замешательство.              В Пирамиде, когда он отбывал наказание, Флинс его не навещал — хотя Иллуга знал, что он бывает в городе. Теперь это не кажется ему вопиющим предательством, равно как и само наказание — наказанием. Теперь ему думается, что старик пытался преподать ему не только урок о жертвах и статистике.              Поэтому Флинсу, когда они устраиваются на маяке с чаем, он лишь протягивает отчёт и говорит:              — Прочти.              Он ждёт, что Флинс скажет что-то в духе: «А, молодой господин всё-таки извлёк из работы в библиотеке пользу и нашёл что-то интересное». Но что-то в его лице заставляет Флинса молча взять отчёт. Иллуга точно знает, сколько времени займёт проскользить взглядом по строкам — он затёр их до дыр, помнит наизусть.              Битва на этом самом кладбище долгие десятилетия назад. Множество жертв. Лишь один спасшийся, который и составил отчёт. И… «яркая вспышка голубого огня, который появился будто из ниоткуда, такой слепящий, что на мгновение превратил ночь в день». Вспышка голубого огня, сумевшая помочь последнему Светоносцу пережить этот кошмар.              — Любопытная вещица, — говорит Флинс не в пример тихо и серьёзно. Странно, даже глаза не смеются. — Отдаёт некоторой поэтичностью из старой легенды.              — Прекрати, — просит Иллуга. Сам удивляется своему голосу: думал, что будет трусить, но ему так спокойно и легко, будто разгадка тайны, не дававшей ему покоя на подкорке столько лет, оказалась чем-то элементарным. — Флинс, я не буду ни о чём спрашивать. Мне кажется, человеку, который скрывает своё прошлое так долго, не будет в радость о нём говорить.              — Тут мне стоит лишь похвалить прозорливость юного господина, — кивает Флинс суховато. — И всё же ты проделал путь ко мне явно не ради отчёта.              Иллуга открывает было рот, но так и не находится со словами. У него на руках — все улики против Флинса, ни одна из которых его даже не обвиняет. Он понимает, что голубым огнём на кладбище был сам Флинс. Он не знает и половину тех торговцев, которыми Флинс оправдывал пополнения в своих коллекциях. Он видел список знатных родов Снежной и, кажется, даже знает его настоящее имя, под которым Флинс жил при дворе много столетий назад. Не хватало только этого треклятого отчёта, который так не вовремя расставил бы всё по своим местам.              Иллуга не говорит ни о чём из этого — для самого Флинса это уж тем более не будет новостями. Вопреки своему же заверению, спрашивает только:              — Зачем прятаться… от меня? Пусть ратники не знают, но я… мне казалось, я…              «Заслужил твоё доверие». «Могу зваться твоим другом». «Хотел бы большего».              Иллуга мотает головой. Впервые на его памяти Флинс не торопится с ответом, а когда наконец заговаривает, то первым с его губ срывается вздох:              — На прозаичный вопрос положен такой же прозаичный ответ, молодой господин. Старикам с тёмным прошлым, как я, не в пример искренне наслаждаться обществом таких светлых юношей, как ты.              Иллуга поднимает на него взгляд. Даже сейчас Флинс снова от него прячется — за перчатками, за поднятым воротом, в промозглых тенях своего одинокого маяка. И если Иллуге одиночество без Флинса невмоготу, то Флинс сейчас будто только о нём и мечтает.              — Старик знает? — спрашивает Иллуга резко.              — Единственный, — губы Флинса трогает грустная улыбка. — Мы вместе вступали в ряды Светоносцев и вместе же служили. Он не мог не заметить, что годы идут, а я не меняюсь.              «В Нод-Крае не спрашивают о прошлом». Но Иллуге до боли хочется выпытать у Флинса всю его историю. Как он оказался на этом кладбище? Что было раньше? Почему всё-таки проклятое голубое пламя? А самое главное — ради чего ему, видевшему за свои долгие годы сотни и тысячи людских жизней, общество «такого светлого юноши»? Потому что единственное объяснение, которое идёт в голову Иллуге, неприлично даже пропускать в голове, не то что озвучивать вслух.              — Флинс, — зовёт он тихо и устало, — мне всё равно, кто ты на самом деле. Убери эту мину с лица, меланхолия тебе не идёт.              — Очаровательный молодой господин врывается в мои двери и начинает ворошить мою печальную историю, — отбивает Флинс с театральным вздохом, — отчего бы мне не быть меланхоличным?              — Флинс.              Иллуга буравит его взглядом — достаточно, как ему кажется, яростным. И Флинс, в лице которого не проскальзывает ни тени облегчения, медленно поднимает руки ладонями вверх.              — Кажется, нам нужно хорошее вино.              Всё, что нужно Иллуге, — чтобы Флинс перестал выглядеть так, будто его убивают, но он позволяет ему подняться за бутылкой. Ему самому уже не в радость, что он затеял весь этот разговор. В конце концов, Флинс никогда не интересовался, почему Иллугу воспитывал сам старшина или из какой страны он прибыл в Нод-Край. Но Иллуга и не охранял свои секреты столь же ревностно — он бы поделился, спроси его Флинс за бокалом, и пусть это заново разбередило бы раны… но, наверное, принесло бы облегчение.              Флинсу же его вскрытые секреты облегчения не дают. И теперь Иллуга чувствует за это ужасную личную вину.              Что бы он ни делал, раз за разом натыкается на ошибки. Бежит с поля боя. Едва не умирает, пытаясь уменьшить чужие жертвы. Докапывается до правды, но теряет блеск в глазах единственного, кто… кто ранил бы его своей потерей.              Иллуга едва замечает поставленный перед ним бокал. Только когда в нос прокрадывается терпкий запах, давит из себя:              — Флинс, я… наверное, не должен был. Но мне правда всё равно.              — Что теперь поделать, — удивительно мирно говорит тот. Ножка бокала стучит о столешницу, первый глоток теряется за воротом. — Мне кажется, в этом нет твоей вины, просто старик решил облегчить нам обоим задачу. Уж на кого и злиться, так это на него.              — Какую задачу?              Флинс награждает Иллугу долгим, внимательным взглядом, от которого холодеет в костях и неуютно сворачивается в животе. Затем поводит плечами:              — Пусть он и скажет. Думаю, это его урок и мне тоже — урок доверия к тебе, юный господин. Я бы и без того не колеблясь доверил тебе жизнь, но кто-то явно считает, что этого недостаточно.              Вино отзывается на языке горько-сладким. Иллуга морщится, думает мимоходом: «Возможно, доверять мне жизнь — большая ошибка. Я-то свою растрачиваю слишком легко».              — Раз уж так случилось, — продолжает Флинс, — могу ли я надеяться на твоё благоразумие? Притворяться человеком подчас тяжелее, чем кажется, но мне не хотелось бы терять успехи на этом поприще.              Иллуга не находит достойных слов, но всё равно пробует:              — Конечно. Клянусь долгом Светоносца, что сохраню твой секрет.              Только сейчас Флинс выпускает наружу лёгкий выдох:              — Благодарю. Что до твоего ко мне отношения…              — Я ведь уже сказал, что мне всё равно.              — Язык твоего тела говорит иначе, — печально улыбается Флинс. — Я скрываюсь не потому, что опасен. Скорее не хотел бы справляться с бесконечным потоком любопытных и привлекать внимание… нынешних авторитетов Снежной.              Иллуга отпивает ещё вина. Любая ошибка с перспективы кажется очевидной: ему не стоило идти одному, не стоило копаться в чужой жизни. Это порождает только новые вопросы: «Чего я хотел добиться? На что рассчитывал? Стоило ли оно того?» Почти всегда ответ — нет, и этот раз — не исключение.              — Я, — говорит Иллуга медленно, — могу уничтожить отчёт. Старик всё равно не заметит, слишком много бумаги складируется в библиотеке без особой нужды. Или отдам его тебе — и больше никто не узнает, даю слово.              — Ценю твою жертвенность, но не стоит так грубо распоряжаться документами, — Флинс улыбается ему чуть увереннее. — Пусть останется, это хорошая память о том, с чего началась моя новая жизнь. А может, ты сам, когда заступишь на пост старшины, обманом подложишь этот отчёт новому упрямому юноше, который откроет обо мне правду и припрёт к стене.              — Крайне недостойное джентльмена выражение. Я ещё даже не начинал.              Иллуга фыркает, пряча за лёгкой шуткой мурашки по телу. Когда заступишь на пост старшины… когда у него появится первая седина и морщины, когда руки начнут терять прежнюю силу и когда годы у старика возьмут своё — Флинс всё так же будет ходить по земле с неизменным выражением лица и нетронутым телом.              Наверное, каждой правде своё время. Узнай Иллуга этот секрет в те годы, когда он так не давал ему покоя, — не сумел бы справиться со страхом. Сейчас же его куда больше интересует, что скажет Флинс, если его и правда…              — Возможно, у тебя есть все права, — невинно роняет Флинс. Прекрати, ты не делаешь лучше. — Теперь моя судьба в твоих руках, и я готов возложить её на жертвенный алтарь. Вполне достойное выражение?              — Метафора хорошая.              Иллуга долго вглядывается в эти блестящие хитростью глаза. То, что огонёк возвращается на положенное место, — уже хороший признак, но сейчас Иллуга думает лишь о том, сколько ещё таких провокаций на грани упустил за собственными тревогами.              Хоть раз в жизни им стоит поддаться. Посмотреть, что будет — раз уж им недостаточно откровений на один короткий вечер.              Иллуга запоминает взгляд напротив — смеющийся, ждущий, будто за пылающими щеками Флинс прекрасно знает, что творится у него в голове. А затем Иллуга подаётся через стол, едва не роняя вино, и чётко, ясно произносит Флинсу в глаза:              — Всё это твоя вина.              Губы у Флинса сухие и холодные, как у привидения. На них нет его согревающего огня, но есть сотни прожитых лет, кладбищенская сырость и бешено колотящееся сердце самого Иллуги. На них нет растерянности или отторжения, зато селится удивительная трепетность и — ну, конечно же, — довольная улыбка, которая чувствуется сквозь поцелуй.              Целовать Флинса всё равно что спать на могиле. Если боишься кладбищ, никогда не почувствуешь мягкую землю и густую траву. Если боишься открыть глаза и увидеть реакцию — не стоило совершать ещё одну ошибку.              Но Иллуга не думает, что ошибся. Наконец-то он уверен в том, что делает.              Его ужасно подмывает спросить — либо это вино отзывается первым туманом в голове, — что с языком его тела теперь. Но роняет он только пространное:              — Говорил же, что я очень упрямый и полон амбиций.              — Не самое приятное воспоминание, которое просится в такой момент, — усмехается Флинс.              Его рука в перчатке так и лежит на столе, и пусть Иллуга наконец понимает, что ей самое место поверх его рёбер — он лишь кладёт на холодную кожу свою ладонь, искалеченную и собранную Флинсом заново.              Возможно, то же самое он в ту ночь сделал с его сердцем. Теперь Иллуга не узнает, если не спросит напрямик.              — Это моё лучшее воспоминание за последние годы, — улыбается криво. — Пусть у него и появляется конкурент.              Лицо у Флинса, когда Иллуга обводит его контуры кончиками пальцев, тоже холодное. Но губы на второй раз становятся куда теплее.              Если в Нод-Крае не спрашивают о прошлом, то уж настоящее целиком и полностью во власти Иллуги. И он намерен хранить воспоминания о таком настоящем, пока ему достанет памяти.              

***

      — Значит, это и правда была твоя идея.              За спиной у Никиты ровно трещит каминный огонь Медового зала. В его свете он кажется ещё больше и грознее, чем, знает Флинс, есть на деле — даром что у Светоносцев ходит как «старик». Прозвище, на взгляд Флинса, малость не соответствует истине, но он всегда с большим удовольствием включался в человеческие социальные игры.              Он-то помнит, каким было телосложение Никиты в расцвете его сил. И даже сейчас всерьёз опасался бы за здоровье того, кто решит сойтись с ним в поединке.              Никита хмыкает в бороду:              — Будто ты огорчён. Знаешь же, что мои идеи именно мне боком и выходят.              Флинса тянет улыбнуться, но он давит желание в зародыше. Ни к чему старику знать, каким боком уже ему самому вышла такая идея.              — Рано или поздно я рассказал бы сам, — всё-таки замечает он. — Иллуга — один из способнейших. Для меня было бы только удовольствием поделиться своей историей, когда он будет готов.              — Малец уже достаточно готов. Не будет чувствовать, что хоть ты его на поле боя не покинешь — начнёт действовать увереннее, — Никита мнётся, вздыхает. Уж чего-чего, мелькает в голове, а уверенности Иллуге не занимать. — До жути сердобольный мне попался соловьёнок, сам в пекло сунется, а другими рискнуть не может… Это однажды его и погубит.              — Не переиначивай то, что уже поселилось в его душе, — советует Флинс. Знает, что старик сделает всё по-своему, но беспокойство за Иллугу не оставляет, сжимая рёберную клетку туже. — У него внутри яркий свет. Пусть счастье его увидеть выпадет на долю как можно большего числа Светоносцев.              Никита притягивает к себе кружку с элем. Долго вертит её в ладони, но всё же усы так и не смачивает.              — А ты, Флинс? — спрашивает вместо внятного ответа, глядя на дно. — Ты пёкся о нём, таскался за ним по моим просьбам, вытащил из самого ада, тебя он слушает даже больше меня. Что, великое это счастье?              Флинс в секундном забытьи касается пальцами губ. Пусть сухую корку холодит кожа перчаток, он отчётливо помнит все поцелуи, которые Иллуга ему оставил.              Может, для такого счастья слово «великий» слишком высокопарное. Но Флинс выбирает с лёгким смешком:              — Я бы сказал, что это очень тёплое счастье. А тепла с наступлением зимы нам будет очень не хватать.              — Свалились оба на мою голову, — бормочет старик в кружку, — и оба дураки проблемные. Одного убиться тянет, второй приходит поэмы декламировать…              — Если уважаемому старшине станет понятнее, я перефразирую. Пожалуй, я искренне рад, что Иллуга смог разглядеть во мне что-то достойное. Даже после той истории, которую старшина посчитал нужным ему пожертвовать.              — Не драматизируй мне тут, в Нод-Крае я встречал истории и похуже.              Флинс знает, что за это решение старику немного совестно: в конце концов, он обещал хранить секрет. Чисто с формальной точки зрения он и сохранил, а формулировки «я заставлю Иллугу копаться в старых отчётах, чтобы он увидел тот единственно важный и сложил два и два» в их старой товарищеской клятве не было. Флинс знает — но позволяет ему поворчать. За ворчанием Никита и забудет, что приложил к этому руку, и всё станет так, будто и было всегда. Будто в Нод-Крае о прошлом не спрашивают.              А даже если и спросят — преградой настоящему оно не станет.              — Пожалуй, моя нынешняя история не так уж и плоха, — соглашается Флинс с усмешкой. — А теперь, если позволишь, я тебя покину. Меня давно ждут.              Он растворяется в тенях, чтобы вскоре глотком спасительного воздуха вынырнуть на свет. Если бы кто его спросил — а Иллуга обязательно спросит, его язык не сдержать, — Флинс сказал бы, что именно эта его черта самая притягательная. Людей, в которых горит сильный внутренний свет, на земле и без того немного, а уж людей, готовых раздаривать этот свет другим…              Флинсу повезло, что с ним Иллуга делится безвозмездно. Слишком много своего бесконечного времени он провёл в темноте.