Проснуться вовремя

      Декабрьское утро в Сеуле было колючим и серым. У здания юридического центра, где проходили финальные переговоры, клубился пар от дыхания. Внутри они провели почти четыре душных часа, слушая монотонный треск принтеров и шуршание бесконечных бумаг.       Когда массивные стеклянные двери наконец распахнулись, на ступенях показался Юнги. На холоде он первым делом глубоко вздохнул и поправил воротник. Юнги выглядел непривычно собранным в строгом темном пальто, которое надевал только по самым важным поводам. Рядом с ним шел его личный адвокат, один из лучших в стране, чьи услуги стоили целого состояния, но сегодня он работал на Шугу и всю дорогу до парковки что-то негромко, удовлетворенно ему докладывал.       Следом за ними вышел Чимин. От утреннего мороза его щеки и кончик носа слегка порозовели. Он кутался в длинный шарф, его лицо было спокойным, хотя в глазах всё еще читалась усталость от бесконечных часов обсуждения цифр, пунктов контракта и запретительных ордеров. Но плечи больше не были испуганно приподняты, как в Тэгу.       Намджун и Хосок, ждавшие их у машин и успевшие выпить по паре стаканов остывшего кофе, синхронно выпрямились.       — Всё кончено? — коротко спросил Намджун, всматриваясь в лицо Юнги и пытаясь угадать результат.       — Юридически — да, — ответил адвокат, поправляя очки. — Все долги погашены в полном объеме, транзакции подтверждены банком. Все пункты о моральных обязательствах аннулированы как незаконные. Более того, мы подписали судебное соглашение, господин Чону не имеет права приближаться к господину Паку ближе чем на пятьсот метров и выходить на связь любым способом без письменного разрешения. В противном случае — уголовное преследование.       Хосок с облегчением выдохнул, так громко, что пар вырвался белым облаком, и осторожно хлопнул Чимина по плечу.       — Ты свободен, Чимин-а. По-настоящему свободен.       Чимин кивнул, благодарно посмотрев на Хоби, но его взгляд зацепился за фигуру, выходящую из здания следом. Чону выглядел так, будто постарел на десять лет за одно утро. Дорогое брендовое пальто сидело на нем как-то мешковато, а безупречная укладка растрепалась от ветра. В нем больше не было той лощеной уверенности и власти. Он потерял не просто своего партнера, он потерял контроль над человеком, которого считал своей собственностью, и это его полностью сломало.       Мужчина остановился в нескольких шагах от группы. Полицейские, дежурившие у входа, заметно напряглись, но Юнги лишь придержал Чимина за локоть, мягко, но крепко, давая понять: «Я рядом. Всё под контролем».       — Чимин, — голос Чону был сиплым, совсем сорванным. Он принципиально не смотрел на Юнги и остальных, его взгляд был прикован только к Чимину. — Адвокаты закончили. Теперь это просто формальности.       Чимин промолчал, лишь плотнее запахнул пальто, пряча ладони в карманы. Юнги перехватил его руку и незаметно, успокаивающе сжал холодные пальцы.       — Я просто хотел сказать... твои личные вещи, — Чону замялся, растеряв всю свою былую спесь перед парнями. — Картины, которые ты выбирал для спальни, те книги по искусству... твои дневники. Они всё еще в квартире. В нашей квартире. Я не стал ничего трогать, всё лежит на своих местах. Если захочешь, пришли кого-нибудь забрать. Или... просто оставь. Пусть там останется хоть что-то от тебя.       Юнги резко вздохнул, собираясь жестко ответить и послать его, но Чимин в ответ мягко сжал его ладонь, останавливая. Чимин сделал шаг вперед, сокращая дистанцию с Чону, но теперь между ними была пропасть, которую не заполнили бы никакие вещи и старые воспоминания.       — Выброси их, Чону-ши, — тихо, но удивительно твердо сказал Чимин. В его голосе не осталось ни капли прежней паники. — Или раздай тем, кому они нужнее. Тот Чимин, которому принадлежали эти книги и дневники, перестал существовать в день аварии. А новый Чимин... он уже собрал свой чемодан в Тэгу. Мне ничего не нужно из той жизни, которая была построена на лжи.       Чону вздрогнул, словно его ударили наотмашь прямо по лицу. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, попытаться вернуть контроль, но под холодным, предупреждающим взглядом Юнги осекся и опустил голову.       — Прощай, — добавил Чимин.       Они развернулись и пошли к машинам. Чону так и остался стоять на ступенях — одинокая, какая-то серая фигура на фоне холодного стекла и бетона.       — Ты в порядке? Руки не замерзли? — Юнги открыл перед Чимином дверцу автомобиля, сразу же включая обогрев салона на максимум.       — Да, — Чимин обернулся к нему и улыбнулся. На этот раз улыбка была мягкой и наконец-то достигла его глаз, превратив их в уютные щелочки. — Странно, но я не чувствую злости. Только тишину. Как будто я наконец-то закрыл книгу, которую никогда не хотел читать, и положил её на самую дальнюю полку.       — Едем в Тэгу? — весело спросил Намджун из соседней машины, опуская стекло. — Хоби говорит, что Шуга-младший и Холли уже, наверное, съели твои комнатные тапочки от скуки.       — Едем домой, — ответил Юнги, улыбнувшись в ответ и садясь за руль. Он мягко выжал педаль газа, выруливая с парковки.       Когда Сеул, затянутый серым смогом, начал быстро исчезать в зеркалах заднего вида, Чимин поудобнее откинулся на сиденье и посмотрел на Юнги, который уверенно вел машину. Зима только начиналась, и впереди было много работы: и с коленями, и с возвращающейся памятью, и с осознанием того, кто он теперь. Но под старой, пахнущей студией курткой Юнги, которую он так и не вернул хозяину, ему было по-настоящему, абсолютно тепло.

***

      Вечер после тяжелого дня в юридическом центре плавно перетек в то, чего им всем не хватало в последнее время: шумное, неформальное и по-настоящему свое празднование.              — Объявляю этот вечер официальным праздником углеводов и свободы! — Хосок с размаху поставил на землю пакеты, в которых весело зазвенели бутылки. — Кто сегодня заикнется про калории — моет посуду!       Юнги разжег большой гриль во дворе своего дома. Зимний мороз кусался, но жар от углей и азарт парней делали вечер удивительно уютным. Холли и Шуга-младший, привлеченные запахом свежего мяса, преданно дежурили у террасы, надеясь на свою законную долю.       Намджун, вопреки своей репутации разрушителя, под строгим присмотром Юнги мастерски переворачивал сочные куски свиной грудинки — самгёпсаля. Хосок в это время шумно расставлял на низком столе на террасе тарелки с кимчи, маринованным луком и соусами.       — Чимин-а, не стой на холоде! — крикнул Юнги, заметив, как тот завороженно смотрит на искры, летящие в темное ночное небо. — Иди в дом, мы сейчас всё принесем.       — Нет, хён, я хочу быть здесь, — отозвался Чимин. Он выглядел абсолютно счастливым. На нем были теплые дутики, безразмерные спортивные штаны и черная куртка Юнги. В его руках была упаковка пива, которую он только что принес из холодильника.       Когда мясо было готово, они переместились в гостиную, прямо на теплый пол. Пакеты из-под еды, пустые жестяные банки и гора жареного мяса в центре стола, эта картина была далека от эстетики сеульских галерей, но именно она казалась Чимину самой правильной в мире.       Юнги открыл первую банку, и характерный щелчок прозвучал как праздничный салют.       — За свободу Пак Чимина, — коротко сказал он, поднимая банку вверх.       — За то, что мы снова вместе, — добавил Намджун.       — И за то, что Юнги-хён наконец-то потратил свои миллионы на нормальную выпивку! — хохотнул Хосок, чокаясь со всеми.       Пиво было ледяным и колючим, мясо горячим и буквально тающим во рту. Они ели жадно, перебивая друг друга, вспоминая недавний шок в глазах Чону и обсуждая планы на завтра. Чимин пил медленно, прислушиваясь к ощущениям. Алкоголь приятно расслаблял мышцы, окончательно стирая остатки дневного стресса.       В разгаре ужина Хосок начал показывать новые танцевальные видео, которые он снимал для своей академии, а Намджун зачитывал вслух особенно нелепые комментарии к последнему треку, который спродюсировал Юнги.       — Смотри, Чимин, тут пишут: «Этот бит звучит так, будто композитор влюбился», — Намджун хитро подмигнул Юнги. — Фанатов не обманешь, хён. Твой звук стал... светлее.       Юнги лишь фыркнул, пряча довольную улыбку в банке с пивом. Чимин весело засмеялся и прислонился плечом к Юнги. В этой комнате больше не было теней. Были только четыре друга, запах жареного мяса и ощущение, что всё наконец-то встало на свои места.       — Знаете, что самое лучшее? — спросил Чимин, когда они доедали последнюю порцию. — Мне не нужно вспоминать, как быть счастливым. Оказывается, это чувство никуда не делось. Оно просто ждало, когда я вернусь домой.       Юнги незаметно накрыл ладонь Чимина своей под столом, крепко сжав его пальцы.       Когда пиво закончилось, а Намджун и Хосок, разморенные теплом и едой, начали засыпать прямо на диване под ленивое мурлыканье котов, Юнги и Чимин остались сидеть у окна. Тэгу спал под покровом зимней ночи, и впереди у них была целая жизнь, которую теперь не нужно было делить ни с кем другим. ________________________________________________________       В спальне было прохладно, но это лишь заставляло их искать тепла друг в друге. Свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стенах полосы серебра. Юнги чувствовал, как алкоголь еще шумит в голове приятной легкостью, а Чимин, мягкий и расслабленный после ужина, казался сейчас самым родным существом во вселенной.       Они повалились на кровать, не зажигая ламп. Чимин, не разрывая контакта, мгновенно прижался к Юнги, обвив его руками и спрятав лицо в изгибе шеи.       — Хён, — прошептал Чимин, и его горячее дыхание обожгло кожу Юнги. — От тебя пахнет дымом, пивом и… домом. Я хочу запомнить этот запах навсегда. Чтобы никакая авария, никакая тьма больше не смогли его стереть.       Юнги приобнял его, запуская пальцы в мягкие волосы. В этом жесте было столько нежности, сколько он не позволял себе проявлять годами. Его сердце колотилось где-то в горле. Вся та ледяная броня, которую он строил, чтобы выжить без Чимина, окончательно рассыпалась, превратившись в пыль.       — Ты больше ничего не забудешь, Чимин-а, — Юнги повернулся к нему, их лица оказались совсем рядом. — Я буду напоминать тебе об этом каждое утро.       Чимин приподнялся на локте, всматриваясь в черты Юнги. В полумраке его глаза блестели. Он осторожно коснулся губами шрама на запястье Юнги, который тот получил в ночь их расставания, а затем медленно поднялся выше, целуя ладонь, плечо, пока не достиг губ.       Их поцелуй был медленным, тягучим и горько-сладким. В нем не было спешки, только желание наконец-то прочитать друг друга заново, убедиться, что всё это по-настоящему. Чимин подался вперед, вжимаясь в Юнги всем телом, словно пытаясь слиться с ним в одно целое, чтобы больше не существовать по отдельности.       Юнги чувствовал, как дрожат руки Чимина, и это отзывалось внутри него болезненной преданностью. Он нежно перекатил Чимина под себя, накрывая его своим теплом.       — Я так долго ненавидел себя за то, что отпустил тебя тогда, — выдохнул Юнги между поцелуями. — Я думал, что потерял тебя навсегда.       — Ты никогда меня не терял, — Чимин обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть прямо в глаза. — Даже когда я был там, с Чону… я был пустой оболочкой. Моя душа всегда оставалась здесь. Я просто не знал пути назад. Спасибо, что дождался меня.       Юнги прижал его к себе еще крепче, чувствуя, как от этих слов внутри всё переворачивается. Вся боль, копившаяся долгие десять лет, и весь этот въевшийся под кожу страх окончательно растворились в прохладном воздухе спальни. Он снова поцеловал, на этот раз глубже, отчаяннее, вкладывая в это прикосновение всё, о чем молчал годами. В спальне было темно и душно от разлитого в воздухе напряжения. Алкоголь, гулявший по венам, стер последние границы осторожности, превращая накопленную тоску Юнги в первобытную, почти пугающую настойчивость. Он больше не был тем сдержанным, холодным продюсером, который умел держать лицо перед чужаками, сейчас им владел чистый, безумный голод по человеку, которого он когда-то похоронил в своем сердце и который чудом воскрес прямо здесь, на его постели.       Юнги не контролировал свои руки, они двигались сами, жадно и собственнически. Он рывком задрал на Чимине футболку, пробираясь под одежду. Огрубевшие от работы с аппаратурой пальцы вонзились в податливую, невероятно гладкую и горячую кожу. Он буквально впитывал ладонями этот контакт, сминая талию Чимина и прижимая его к матрасу всем своим весом, чтобы почувствовать каждый судорожный вдох и мелкую, частую дрожь, прошивавшую тело младшего.       Чимин тихо, рвано вздохнул прямо ему в губы. В этой требовательной, почти яростной хватке хёна не было угрозы, только долгожданная, осязаемая реальность. Он полностью расслабился в этих надежных, сильных руках, позволяя Юнги забирать себе каждый сантиметр своего тела, и еще крепче переплел их пальцы, вжимаясь в подушку.       — Мой... — глухо, почти неразличимо рычал Юнги в изгиб его шеи. — Больше никогда... никуда...       Он не просто целовал, он клеймил. Юнги припадал к его шее, оставляя яркие отметины, которые завтра напомнят всему миру, кому принадлежит Пак Чимин. Его язык проходился по пульсирующей жилке, по острым ключицам, заставляя Чимина выгибаться навстречу этой неистовой ласке. Юнги спускался ниже, к животу, вылизывая каждый сантиметр кожи так, словно хотел физически выжечь из памяти любое другое прикосновение. Его губы были горячими, почти обжигающими. Когда он добрался до бедер, его хватка стала еще крепче, он до белых поцелуев впивался пальцами в мягкие ткани, чувствуя, как Чимин плавится под ним, как его ладони отчаянно путаются в волосах Юнги, судорожно притягивая к себе еще ближе.       Для Чимина это было сродни религиозному экстазу. После стерильных, выверенных и вежливых прикосновений Чону, эта почти яростная страсть Юнги казалась ему единственной выстраданной реальностью. Он задыхался, запрокинув голову и вжимаясь затылком в подушку. Юнги буквально присваивал его тело обратно, миллиметр за миллиметром, не оставляя чужакам ни единого шанса. Весь мир сузился до этого бешеного ритма сердец, до тяжелого дыхания и горячих губ Юнги, который, казалось, хотел съесть его целиком, чтобы больше никогда не разлучаться.       В этой настойчивости не было слепой грубости, в ней жила бездонная, изголодавшаяся любовь. Каждое движение, каждый вдох были пропитаны отчаянной попыткой залечить все те раны, что они нанесли друг другу за годы разлуки. Его губы, горячие и требовательные, ласкали Чимина с такой абсолютной самоотдачей, что младший окончательно потерял связь с внешним миром, растворяясь в темноте спальни.       Юнги целовал его бедра, поднимался выше к ребрам, пересчитывая их губами, и в каждом его движении была отчаянная мольба: «Помни меня. Помни только меня».       Когда он опустился еще ниже, покрывая поцелуями внутреннюю сторону бедер и переходя к самым сокровенным, чувствительным участкам тела, Чимина накрыло оглушительной волной наслаждения. Это было так остро и интенсивно, что грань между чистым удовольствием и сладкой, тягучей болью окончательно стерлась.       Это ощущалось как чересчур. Слишком много чувств, слишком много Юнги, слишком много правды, которая в один миг обрушилась на него, снося все барьеры. Чимин крепко зажмурился, и из-под его ресниц крупными каплями хлынули слезы. Он не всхлипывал, это были беззвучные, горячие потоки долгожданного облегчения и чистого, ничем не разбавленного счастья. Чимин плакал от осознания того, насколько правильно, естественно и безопасно ему было подчиняться этой силе. Его тело вопреки всему, вопреки годам лжи и амнезии, всегда помнило эти руки, этот запах и эту дикую силу, способную одновременно и разрушить, и спасти.       Юнги видел, как влажные дорожки слез сбегают по лицу его малыша, но не замедлял темп. Он интуитивно понимал, что эти слезы, необходимая, очищающая часть их общего исцеления. Действуя настойчиво, но с той особенной, чуткой осторожностью, он добавил к ласкам пальцы. Юнги медленно, бережно подготавливал его, бережно растягивая и расширяя границы удовольствия до самого предела. Чимин под ним плавился, дышал прерывисто и рвано, а затем начал негромко стонать, раз за разом выкрикивая имя хёна как самую важную в его жизни молитву.       А затем Юнги заполнил его собой, одним глубоким, уверенным движением, которое раз и навсегда поставило финальную точку во всех их прошлых спорах, обидах и сомнениях. Чимин вскрикнул от неожиданности и полноты ощущений, инстинктивно вцепляясь в плечи Юнги. Его ногти до белых полос вонзились в светлую кожу, но уже через мгновение его тело обмякло, полностью принимая, подстраиваясь и поглощая Юнги в себя.       В этом не было ничего от обычного, механического секса. Это было настоящее, выстраданное возвращение домой. С каждым новым толчком, с каждым тяжелым, обжигающим выдохом Юнги прямо в губы Чимина, они словно заново сшивали разорванную в клочья ткань своего общего прошлого. В ритме их тел не осталось ни капли фальши, только оглушительная честность, от которой перехватывало дыхание. Юнги двигался внутри него так, будто стремился физически занять всё свободное пространство в его душе, не оставляя там больше ни единого сантиметра ни для Чону, ни для амнезии, ни для прежнего липкого страха.       Юнги больше не сдерживался. Алкоголь в крови и годы вынужденной пустоты вылились в животную, необузданную страсть. Он зафиксировал бедра Чимина своими сильными руками, насаживая его на себя глубоко, до самого основания, каждым толчком выбивая из младшего сдавленные, рваные стоны.       Это был жесткий, собственнический ритм. Юнги входил в него мощно и уверенно, заставляя кровать скрипеть в такт их сбившегося дыхания. Он не давал Чимину передышки, раз за разом вбиваясь в него, словно вколачивая под кожу осознание: «Ты здесь. Ты мой. Это происходит наяву». От каждого толчка голова Чимина откидывалась назад, а пальцы отчаянно скребли по простыням, пытаясь найти опору в этом хаосе ощущений.       — Смотри на меня, — прохрипел Юнги, перехватывая подбородок Чимина и заставляя его открыть затуманенные глаза. — Смотри и запоминай. Каждую секунду. Ты больше никогда об этом не забудешь. Ты только мой, Чимин-а.       Юнги сменил угол, входя еще глубже, задевая те самые точки, от которых прошибало током. Он видел, как младший плавится под ним, как его тело содрогается от переизбытка наслаждения, которое было почти невыносимым. Юнги не просто брал его тело, он брал его душу, подчиняя её себе через эту грубую, но честную близость.       Звуки шлепков тел, тяжелый пот, смешавшийся на двоих, и тихие, бессвязные мольбы Чимина, всё это слилось в единую симфонию их возвращения друг к другу. Юнги ускорялся, его движения становились всё более резкими и рваными, пока он не почувствовал, как мышцы Чимина вокруг него начали сокращаться в спазме экстаза. Он сделал последние несколько мощных толчков, выплескивая всё свое накопленное одиночество, всю свою ярость и всю свою бесконечную любовь, окончательно запечатывая их союз этой ночью.       Когда всё закончилось, комната погрузилась в оглушительную, звенящую тишину, нарушаемую только их тяжелым, прерывистым дыханием. Юнги бессильно опустился рядом, сразу же увлекая Чимина на свою грудь и накрывая их обоих до самого подбородка скомканным одеялом.       Чимин тесно прижался к его боку, подтянув колени. Его тело всё еще мелко дрожало, а кожа была горячей и влажной. Он спрятал лицо в изгиб шеи Юнги, чувствуя, как под его щекой бешено колотится родное сердце.       — Хён… — едва слышно прошептал Чимин, и его голос звучал совсем сорванно, почти беззвучно.       — М-м? — Юнги мягко повернул голову, целуя его в макушку и лениво перебирая влажные от пота пряди волос.       — Ты такой сумасшедший. Мне показалось, я сейчас сломаюсь.       Юнги тихо, хрипло усмехнулся, сильнее прижимая его к себе за талию и собственнически закидывая сверху ногу, словно удерживая, чтобы тот никуда не исчез за ночь.       — Не сломаешься, Чимин-а. Ты у меня крепкий. Больше я тебя никому не отдам и не упущу. Спать хочешь?       — Очень… Но мне так хорошо, что страшно закрывать глаза. Вдруг я проснусь, а это всё Сеул.       Юнги перехватил его ладонь под одеялом, крепко переплетая пальцы, и поднес их к своим губам, целуя каждую косточку.       — Не Сеул. Это Тэгу. Я здесь, и я никуда не уйду. Спи, малыш.       Чимин глубоко вздохнул, окончательно расслабляясь под тяжелым и надежным теплом чужого тела. Остатки страхов и тяжелых мыслей растворились в темноте. Укутанные в прохладу зимней ночи и согретые друг другом, они сами не заметили, как их дыхание выровнялось, став общим, и они крепко уснули в объятиях, которые больше никто не мог разорвать.