Приказ о хрупкости

Непривычная тишина стояла в залах ледяного замка. Не звенели разбивающиеся вазы, не звучали отчаянные крики слуг, не грохотали доспехи охраны, торопящейся разобраться с демонами-шпионами. Удивительно, но бывали дни, когда никто не пытался пробраться на Северные границы, чтобы уничтожить негодного правителя. Шан Цинхуа сидел за своим столом, застыв над черновиком нового тома «Восстания Повелителя демонов», который был придуман практически из всего того, что встречалось ему то тут, то там во время работы заклинателем, но иероглифы расплывались перед глазами. Он украдкой посмотрел на Мобэя Цзюня, который, полулежа на низком диване у окна и с невозмутимым видом читал какой-то древний свиток. Лунные лучи серебрили его идеальные черты, смягчая обычно столь грозное выражение лица. Этот опустившийся покой был пугающим. После особенно жаркой схватки с предателями, в очередной раз решившими, что легко разберутся с ледяным демоном проигравшим некогда Ло Бинхэ, наступило это затишье. Ну, говоря честно, в битве Шан Цинхуа, по своему обыкновению, пытался и улизнуть, и оправдаться, и неуклюже утешить своего господина гневающегося на подданых. И привычно заклинатель ждал новой вспышки, нового саркастического замечания, нового наказания от Мобэй Цзюня. Но ничего не происходило. — Ты пишешь? — внезапно раздался спокойный голос, заставивший Шан Цинхуа вздрогнуть и чуть не посадить кляксу на бумагу. — Н-нет! То есть да! То есть… думаю, — пробормотал он. Мобэй Цзюнь отложил свиток и медленно, грациозно поднялся. Шан Цинхуа невольно съежился, инстинктивно прикрывая голову руками, готовясь к удару, но ледяной демон просто подошел к столу и остановился рядом. Холодные пальцы коснулись виска нерадивого автора, едва скользнув по коже, как ледяная капля, а затем замерли на месте. Мобэй Цзюнь не смотрел на его лицо, но с пристальным, с каким-то непонятным, холодным сосредоточением разглядывал висок. Прекрасное лицо было привычно непроницаемо и нечитаемо. Шан Цинхуа столько раз корил себя за слабость к созданию этого идеального демона. — Что это? — Голос был тихим, но в нем звенела сталь. «Это» был синяк. Небольшой, уже пожелтевший по краям, приличный такой, прикрываемый челкой. Шан Цинхуа заполучил его вчера, неловко шарахнувшись о притолоку, когда в панике убегал… ну, в общем, это не важно. — Это? Это пустяки, лорд! Я просто… немного ударился. О дверь. Свою же. По глупости! — затараторил Шан Цинхуа, пытаясь отодвинуться. Прикосновение не ослабло, а превратилось в ледяную скобу, мягкую, но неумолимую. Холод, казалось, не оставался на поверхности, а просачивался внутрь, замораживая саму мысль о движении. Шан Цинхуа замер, чувствуя, как под этой ледяной хваткой затихает даже дрожь. — О дверь, — медленно, по слогам, повторил Мобэй Цзюнь. Его глаза, наконец, поднялись и встретились с испуганным взглядом Цинхуа. В них не было ярости, но таилось нечто еще более опасное — ледяное, бездонное недоверие. — Мои двери, в моем дворце, нападают на моего слугу. — Н-нет! Это я сам! — взвизгнул Шан Цинхуа. — Значит, мои стены атакуют тебя, — заключил Мобэй Цзюнь, и его тон стал еще тише, а рука опустилась. Демон выпрямился во весь рост, и тень от него накрыла Цинхуа целиком. — Или кто-то другой осмелился оставить след на том, что принадлежит мне. — Глупец, — прозвучало привычное слово, но в интонации не было ни капли привычной ярости. — Почему не сказал, что ушибся? — Я… я не заметил, — солгал Шан Цинхуа, замирая от прикосновения. Прикосновение вернулось и стало мягче, почти ласковым. Мобэй Цзюнь провел пальцами по коже, словно стирая невидимую пыль и боль подушечками пальцев. Затем его рука опустилась на плечо Шан Цинхуа, тяжелая и в то же время осторожная. — Ты всегда так. Суетишься, паникуешь, врешь и прячешься. Словно перепуганный заяц, — произнес Мобэй Цзюнь, и его голос прозвучал приглушенно, только для двоих. — Устал от этого. Шан Цинхуа замер, не смея дышать, сердце колотилось где-то в горле. Персонаж, которого он выдумал, был пугающе прост в своей жестокости. Настоящий, стоящий прямо сейчас рядом Мобэй Цзюнь оказался сложнее. Исчезновение привычной бури обнажило не покой, а бездну, и легкое прикосновение уставшей руки пугало больше, чем удар. Это был не тот Мобэй Цзюнь, которого он создал, не тот, что привык решать все криком и силой. В этом молчаливом утомлении, в этом тихом прикосновении было что-то новое, бесконечно более сложное и пугающее. — Мой король… я… — Молчи, — повелитель демонов прервал его, но без злобы. Его рука переместилась на шею, большой палец нежно провел по линии челюсти. — Иногда твоя болтовня раздражает больше, чем твое молчание. Шан Цинхуа осмелился поднять глаза. Темно-фиолетовые глаза Мобэя Цзюня смотрели на него не с гневом, а с какой-то глубокой, бездонной усталостью и странной, неуклюжей снисходительностью. Как будто он смотрел на что-то хрупкое, надоедливое, но свое. — Пиши. Мобэй Цзюнь развернулся и направился к выходу, его плащ взметнулся за ним, словно крыло хищной птицы. — Мой король, куда вы? — сорвался с губ Цинхуа вопрос, полный предчувствия беды. Долгие годы работы на два противоборствующих лагеря выработали в заклинателе четкое знание того, когда тучи сгущаются над головой. Мобэй Цзюнь остановился на пороге, не оборачиваясь. — Проверять двери. И стены, — он слегка повернул голову, и Цинхуа увидел в профиль то, как выглядит тонкое, ледяное спокойствие. Через час во дворец, дрожа от страха, были доставлены трое стражников, ответственных за «небезопасные архитектурные элементы» в коридоре у покоев Шан Цинхуа. Еще через час по всему дворцу был отдан приказ: «Считать главного слугу господина хрупким объектом. Приближаться с осторожностью. Запрещено причинять даже случайные повреждения под страхом…» Дальше следовал длинный список казней, каждая изобретательнее предыдущей. Нежность Мобэя Цзюня, как всегда, была леденящей, абсурдной и абсолютно неоспоримой.