patient is the night

вечер

Руки все еще пахли моторным маслом, когда Кацуки заглушил двигатель. День был сегодня особенно длинным — три убитых генератора, сорванный болт, который никак не поддавался, и клиент, который наблюдал за каждым его действием так, будто Кацуки лично планировал угробить его столетний седан. Потом все равно всучил ему в руки, все еще грязные, едва обтертые о штанину, на одну купюру в пятьсот йен больше, чем нужно. Может, благодаря вечно шумному и назойливому Киришиме, который решил вмешаться и разрядить обстановку, пока слонялся без дела. Кацуки слез с мотоцикла. Тело, кажется, уже даже не болело — просто напоминало о том, как ненавидит его за каждый божий день, проведенный на работе. Кацуки коротко встряхнул пальцами, размял затекшую шею и потянулся. На тротуар лился теплый желтоватый свет из кофейни, у которой он остановился. Вообще-то, кофейня сегодня не планировалась. По плану он должен был поехать домой. Вверх по улице, два поворота направо, один налево, потом — подогретые в микроволновке остатки вчерашней пиццы на ужин, душ, сон. И так по кругу. На втором повороте Кацуки почему-то свернул налево. Рука дернулась сама, секундная потеря контроля над разумом и телом — и Кацуки оказался на погружающуюся в вечерний покой незнакомой улице. Опущенные металлические ставни, мигнувшие два последних раза перед тем, как потухнуть, вывески, мертвые темные окна книжного магазинчика. Кофейня как будто не должна была быть здесь. Но она была, почти единственное пятно мягкого света в подступающей темноте. У входа стояла доска с нацарапанными от руки белым мелком неровно, но будто старательно — «работаем круглосуточно», в окне за стойкой неспешно двигалась фигура. Кацуки цокнул языком. Ладно, один стаканчик кофе. Все равно у него в кармане дополнительные пятьсот йен от мужика, который сначала хотел открутить ему голову. Он постоял еще немного, будто бы ожидая от себя, что в последний момент все же передумает. Но он не передумал. Ладонь легла на ручку двери, и Кацуки толкнул ее, зашел внутрь, — дверь мягко за ним захлопнулась — и воздух будто бы изменился. В смешении из запахов кофейных зерен, теплой, маслянистой выпечки и сладковатого и чуть ванильного — молока — затерялся въевшийся в одежду и руки едкий запах гаража и машинного масла. Запах кофейни был спокойный. Кацуки невольно остановился на секунду, втягивая его носом. За сегодня это была первая вещь, которая его не раздражала. Бариста оторвался от протирания чашек и подошел за кассовую стойку, бросив какую-то дежурную фразу. Кацуки задержался взглядом и на нем. Благодаря Киришиме, который постоянно пытался — и иногда, к сожалению, имел в этом успех — таскать его по любимым кофейням, он, конечно, был в курсе, что бариста просто обязательно должны были чем-то выделяться, как будто бы без этого их не приняли бы на работу. Пирсингами, татуировками, дурацкими стрижками, сложным макияжем или чокером, как у того крашеного блондина, любимца Киришимы из кофейни напротив мастерской. Но этот как будто старался слишком сильно. Ровно половина его волос была выкрашена в белый, а другая — в красный (как он вообще пришел к такой идее?), и, подойдя ближе, Кацуки заметил глаза разного цвета и шрам, будто бы после ожога, на лице под красной половиной волос. Шрам вряд ли был его идеей. Внезапно смутившись, Кацуки опустил глаза вниз, в нехитрое меню на стойке. — Слушаю вас, — голос бариста вливался в атмосферу кофейни, пропитанную ванильно-терпковатым запахом, будто идеальный завершающий ингредиент авторского кофе. Кацуки чертыхнулся про себя. — Мне кофе. — Какой? Бариста открыл рот, чтобы, видимо, перечислить все виды кофе, что у них были, но Кацуки быстро перебил: — Американо. Пальцы бариста заскользили по планшету. — Что-то добавить? Молоко, са… — Нет, вообще без ничего, — Кацуки вытянул из кармана смятую и тоже пропитанную масляным запахом купюру. — Можно погорячее. Он мазнул еще раз глазами по меню, нашел цену на американо и добавил: — И без сдачи. Бариста коротко взглянул на него гетерохромными глазами. — Спасибо. Ваш чек, ожидайте. Кацуки отошел от стойки и оглянулся. Кофейня была совсем маленькой, но ни одно из мест не было занято. Он почти повернулся, чтобы занять столик у окна, но остановился, наблюдая за работой бариста. Тот не спешил, но и не медлил — выверенными движениями, в, вероятно, уже натренированном темпе он принялся за работу с кофемашиной. Кофемашина имела общего с обычной примерно столько же, сколько Кацуки — представления о том, как готовится кофе, но стаканчик с поднимавшимся от поверхности паром оказался на стойке быстрее, чем Кацуки успел толком об этом поразмышлять. — Пожалуйста, ваш американо. Короткое, формальное «спасибо» почему-то застряло в горле. Кацуки кивнул, взял стаканчик — горячая поверхность не обожгла, а приятно уколола пальцы, которыми он всегда слишком сильно обхватывал руль мотоцикла. Он занял столик у окна. Оттуда открывался скромный вид на его мотоцикл, одинокий фонарь, закрытый минимаркет и парочку домов, где не горел свет, поэтому Кацуки сосредоточился на кофе. Внешне он был почти похож на потемневшее, застарелое моторное масло. На вкус — таким, каким, наверно, и должен был быть. Горьковатый, не пережженный и не кислящий, оседающий где-то в груди. От пятого глотка и просачивающегося в тело тепла чуть расслабились плечи. Кацуки закончил остатки кофе в несколько больших глотков, но сразу не ушел — задержался еще на несколько минут, покручивая в руках остывший фирменный стаканчик с логотипом. Было тихо и спокойно, ни музыки, ни посетителей, почти ни одной машины на улице. Бариста с бело-красными волосами занимался какими-то своими кофейными делами за стойкой. Наконец Кацуки резко вздохнул и поднялся. В спину догнало — дежурное — «приходите еще». Кацуки криво усмехнулся — ага, конечно. На улице оказалось холоднее, чем было, когда он сюда приехал, но в груди все еще оставалось тепло от американо. Последние его остатки растворились в ночи вместе с ветром, порывами забившим в лицо, когда Кацуки завел мотоцикл и резко дернулся с места. Если он придет еще раз — то только потому, что эта единственная кофейня в округе, которая работает круглосуточно. Только по этой причине.

утро

Утром все было немного по-другому. Внутри все было так же, но свет становился каким-то неправильным — слишком ярким, слишком настойчивым. Он пробивался через окна, нарушал мягкость пространства и делал углы резче. Шото протер стойку еще раз и проверил часы. До прихода Мидории оставалось еще примерно десять минут — он никогда не опаздывал и приходил пораньше. С зевком Шото отложил тряпку и уперся ладонями в стойку. Ночная смена оказалась спокойной, но эти долго тянущиеся часы абсолютного ничего его скорее вымотали. Всего несколько посетителей, бессмысленная уборка по второму кругу, за которой он поймал себя на том, что, выпав из реальности, смотрел отсутствующим взглядом на кофемашину минут десять. На несколько чашек кофе больше, чем нужно, чтобы продержаться оставшиеся часы до утра. За это его сейчас организм, наверное, и наказывал. Ну, хотя бы он не заснул. Открылась дверь, Шото сразу же выпрямился и чуть расслабился, заметив знакомую зеленую макушку. — Доброе утро, — Мидория уже стягивал рюкзак с плеч и улыбался своей обычной улыбкой, слишком бодрой для того, кто приходил на работу в такую рань. — Вижу, ты живой. — Почти, — чуть хрипло отозвался Шото. Мидория засмеялся в ответ, скользнув за стойку. Он натянул фартук и принялся за мытье рук, оглядывая кафе взглядом, словно уже мысленно планировал день. — Спокойная была смена? Шото кивнул. На этом обычно их разговор постепенно и заканчивался — он пересчитывал выручку, пока Мидория готовил себе первую чашку флэт уайта с сиропом. Вокруг тихо гудело оборудование, а с улицы доносились звуки медленно просыпающегося города. Мидория подошел поближе, посмотрел в заполненный отчет и что-то промычал. После короткой паузы спросил — не навязчиво, а наблюдательно, как у него это обычно получалось: — Все в порядке? Шото на секунду задержался, закрывая кассу. В стопке с пятисот йеновыми купюрами сверху лежала помятая и немного грязная. — Да. Просто устал. Это была правда, хоть и не вся. Он снял фартук, сложил. Мысли в сонной голове путались, плыли — и снова и снова возвращались назад, к превращающемуся в ночь вечеру, и к человеку, лицо которого почему-то не забылось сразу, как остальные, когда он ушел. Американо, без молока, без ничего. Натруженные пальцы с грязью под ногтями, обхватившие стаканчик. Скрип стула, отодвинутого ногой, по полу. Напряженные плечи, которые в один момент, кажется, чуть-чуть расслабились. Резкий звук двигателя, на несколько секунд потревоживший тишину. Причину Шото не мог назвать. Он заметил, что Мидория наблюдает, краем глаза — за его движениями, чуть более медленными, чем обычно. — Все, иди, отдыхай. Поспи. Шото кивнул, перекинул сумку через плечо. У выхода задержался — посмотрел на столик у окна и еще раз окинул залитую дневным светом кофейню взглядом. Скоро тут все наполнится шумом и разговорами, и ничто в ней не будет намекать на то, какой она ощущается ночью. Он сделал глубокий вздох, пытаясь упорядочить и успокоить мысли. Дверь за ним закрылась.