Летта

      Эндрю думает, что любит Скарлетт.             Это ведь должно быть так, верно?             Он знает, что её имя означает красный.      

К р а с н ы й. Ярко-ярко алый.

      Красный — означает опасность, красный — это привычка ощущать вкус железа как что-то естественное, красный — это удары, оставленные чужими руками на его теле, а также ремнём, шнуром. Да, Господи всем, что попадется.             Скарлетт — её имя не подходит.             Именно она каждый раз оглаживает его шрамы.             Именно она подбирает его, как тряпичную куклу, которую снова выбросили в приют, и вцепляется клешнями.             Именно она занимает всё своё пространство, обнажая зубы в остро-клыкастой улыбке.             И она не спрашивает его мнения, ставит перед фактом, что его страхи — это теперь её проблема, именно она имеет право прикасаться, и именно она — только у него есть.             Скарлетт — означает алый.             Эндрю также знает благодаря ей, что раньше такое имя носили только продавцы ярких тканей.             И именно он говорит, что ей не подходит, и исключительно по собственной глупости называет её Летта.             Л е т т а. Летта — воздушно. Скарлетт нравится, она позволяет ему так называть себя, понимая, что её милый дружок сам себе капает скромную могилку.             Эндрю думает, что любит Скарлетт.             Это ведь логично, верно?             Скарлетт относится к нему так, что это одновременно приятно и страшно. Неизвестно. Слишком удушающи для такого ребёнка, как Эндрю Доу.             Она проводит рукой по его плечу мягко, почти заботливо, но сжимает его пальцы чуть сильнее, чем нужно, словно хочет переломать.             Он морщится, она дёргает щекой, словно сдерживая плотоядную улыбку.             И именно это заставляет его тянуться к ней снова и снова.             Дурак.             Дурочок. Чок-Чок.             Д у р а ч е л а.             Как потерянный мотылек на огонь. Скарлетт ему порой рассказывает познавательные факты, что обязательно ему пригодятся нет в жизни.             Например, что мотыльки летят на свет из-за инстинкта навигации по Луне, сбиваются искусственным светом: они пытаются лететь, сохраняя постоянный угол к свету, что приводит к кружению и падению прямо в пламя.             Эндрю внутренне признаёт, что между ними и мотыльками оказывается много общего, но вслух никогда даже себе не признается.             Эндрю думает, что любит Скарлетт.             Это является естественным исходом их дружбы, верно?             Скарлетт в приюте любят все: начиная от воспитателей, заканчивая растениями в саду, за которым воспитатели ухаживают, подгоняя и старших детишек, и детей, что даже таблицы умножения не знают.             Как такую, как она, не любить?             Всегда поможет, всегда поддержит, всегда развеселит.             Ангел воплоти, и внешность у неё ангело подобная.             Светлая-светлая кожа — прикоснись к ней, пройдёт сквозь. Пару раз он видел на её теле синяки, оставленные скорее случайно, чем преднамеренно. Вздернутый носик, по которому он часто щёлкал, чтобы позлить. Медно-рыжие длинные волосы, что водопадом спускаются до самых бёдер, заставляя её каждое утро заплетать; на ощупь они нежнее шелка. Неестественные для такого места, как приют.             Глаза же цвета стали, но такие мягкие.             Само совершенство, достойное внимания. И она его получает. Иногда слишком много, но ей это льстит, она не жалуется и впитывает его как губка.             Дети тянутся к ней, как к солнцу.             Воспитатели улыбаются ей чаще, чем остальным.             Её зовут первой.             Её ставят в пример.      

Скарлетт. Скарлетт. Скарлетт.

      Эндрю стоит рядом, чуть в стороне, как тень, как луна, что является лишь спутником для Земли.             Тень, призрак, дополнение, с которым она так отчаянно хочет слиться в одно.             И всё равно ему кажется, что быть её тенью — честь.             Сегодня к нему подходит девочка из младшей группы.             Смешная. Вся измазанная краской, воспитатели обязательно как поймают отругают.             Она смущенно уточняет о дружбе, правда, она не учла, что из Эндрю плохой собеседник, да и друг.             Весь интерес стушевался, та оробела, также смешно извинилась и умчалась. Но Скарлетт эту попытку заметила.             Только чуть уже стала улыбка, но никак не прокомментировала.             Лишь ночью утянула в комнату, что делилась на троих, но соседок не было, и без какого-либо сожаления заставила лечь с ней в койку.             Она узкая, заставляющая прижаться телами сильнее лишь чтобы уместиться. Эндрю это не нравится, но он смыкает руки свои на талии подруги.             — Понравилась? — неожиданно уточняет она, подобно кошке, утыкаясь ему в ключицу, вот-вот и заурчит.       — Ты о ком? — зачем-то уточняет он, большой палец правой руки неосознанно отбивает ритм размеренного сердцебиения. Толи своего, толи её.             — О, Николь. Девочке, что к тебе подошла с предложением пообщаться. Милая же. А ты на неё волком.             — Мне это не интересно, — честно сердечно признаётся он, и чувствует даже через ткань свитера улыбку Скарлетт.             Скарлетт тёплая, родная, добрая.      

Зачем ему другие?

      Они так засыпают, в обнимку, ничуть не меняя позы.             А утром в приюте говорят, что девочка из младшей группы плакала всю ночь.             Потому что кто-то сказал ей, что с такими, как она, лучше не дружить.             Эндрю не знает, кто это сказал.             Но Скарлетт сегодня особенно ласковая и отзывчивая.             Эндрю думает, что любит свою Летту.             Потому что после неё рядом с ним никого не остаётся.             И, возможно, дело лишь частично в ней.             Эндрю знает, что с ним что-то не так.             Он слишком спокойно смотрит на боль.             Слишком быстро привыкает к страху.             Слишком легко позволяет делать из себя вещь, хотя ненавидел это в приёмных семьях.             Ему не нужны друзья.             Не нужны игры.             Не нужны разговоры.             Ему нужна рука на запястье, пока другая сжимает поводок, что он позволил себе одеть.             Голос, который мурлычет прямо в ухо приказы.             Кто-то, кто решает за него, куда смотреть и кого любить.             Без Скарлетт он не знает, кто Он.             Она придаёт ему сносную форму.             Даёт ему границы.             Даёт ему право быть чьим-то.             Только её. Её малыш Эндрю — только её.      

Её. Её. Её.

      И, может быть, если бы не он, Скарлетт пришлось бы искать другую жертву.             Но именно он не сопротивляется.             Именно он не убегает.             Именно он остаётся добровольно.      

      Эндрю л ю б и т свою Летту.

      Потому что только рядом с ней его боль имеет смысл и не обесценивается.             А Летта, возможно, любит его за то, что он единственный, кто не пытается спастись.             Принимает её такой, какой она есть, совсем с её ебнутыми таракашками.