Система "Мы"

В студии пахло пылью, перегревшимся процессором и тишиной. Долгой, вымотанной тишиной после десяти часов сведения. Мартин щелкал мышкой, удаляя дублирующие треки, и чувствовал, как затылок медленно превращается в один сплошной судорожный узел. Справа от него, за вторым монитором, Джурин уже час сидела неподвижно, уставившись в спектрограмму. Она не моргала. Это было неестественно. — Ладно, — хрипло сказал он, откидываясь на спинку кресла. Оно скрипнуло оглушительно. — Я сдаюсь. Этот брейкбит нас съел. Вырежем его. — Нельзя, — её голос был плоским, без привычной тёплой ясности. — Он держит ритм в пред-припеве. Без него будет ощущение провала. — Ощущение провала у меня уже есть, — проворчал Мартин, проводя руками по лицу. — С момента, как мы его замикшили. Она не ответила. Вместо этого её рука потянулась к кружке на столе — его кружке с треснувшей ручкой. Она обхватила её ладонями, но не подняла. Просто грела. Чай внутри уже давно остыл. — Джурин? — Мм. — Ты там жива? — Работаю. Он видел, как её взгляд скользнул по спектрограмме, но не зацепился за неё. Она была где-то далеко. В её «работаю» было столько же жизни, сколько в звуке фонового шума. Мартин встал, кости похрустели. Подошёл к мини-кухне в углу студии, налил в два стакана воды из фильтра. Лёд в отсеке примерз намертво. Он с силой дёрнул ящик, гранулы с хрустом посыпались в раковину. Он подцепил два кубика, бросил в стаканы. Поставил один стакан перед ней на салфетку, чтобы конденсат не попал на клавиатуру. Она вздрогнула от звука, наконец-то оторвав взгляд от экрана. — Спасибо, — прошептала она. Пальцы отпустили кружку, потянулись к стакану. Прикоснулись к нему, но не взяли. Просто почувствовали холод. Он сел обратно, отхлебнул из своего. Вода была ледяной, больно зубам. — Мы не спим уже, кажется, двое суток, — сказал он, глядя не на неё, а на экран с убитым брейкбитом. — Это уже не работа. Это членовредительство. Всё, выключаемся. — Я не могу, — сказала она так тихо, что он почти не расслышал. — Не можешь что? Не можешь перестать себя гробить? — Не могу… перестать думать. Он повернулся к ней. Она сидела, сгорбившись, что для неё было редкостью. Её плечи были скруглены, будто под невидимым грузом. Взгляд уставленный, пустой, направленный куда-то в область его плеча. — О чём? О брейкбите? — Нет. Тишина снова натянулась, но теперь она была другой — плотной, живой, тревожной. Мартин чувствовал её кожей. — Тогда о чём? — спросил он, и сам услышал в своём голосе ту же усталость, но и что-то ещё — готовность, может быть. Или страх. Джурин медленно, будто против собственной воли, подняла на него глаза. В них не было привычной ясности. Там плавало что-то смятённое, тёмное. — О том, — начала она и замолчала, снова опустив взгляд на свои руки. Они лежали на коленях, пальцы переплелись в тугой, белый от напряжения узел. — О том, что если мы сделаем ошибку, нам некуда будет от неё деться. Мартин почувствовал, как у него похолодело под ложечкой. Он понял, что они уже не про музыку. — Какая ошибка? — спросил он, хотя знал. Знать и слышать — были разными вещами. Она сделала резкий, короткий вдох, будто собиралась с силами. — Ты спрашиваешь, как дела. Не как сведение, а как дела. И я хочу ответить. Правдиво. Не «всё нормально». А правдиво. И я не могу. — Почему? — Потому что если я скажу, то потом не смогу это забрать обратно. — Её голос дрогнул, став тоньше. Она говорила медленно, подбирая слова не как инструменты, а как острые осколки. — И если… если после этого что-то пойдёт не так, мне придётся видеть это каждый день. В коридоре. На кухне. На репетиции. Твою спину, повёрнутую ко мне. Или просто… отсутствие взгляда. Я не смогу уйти в другую комнату и закрыть дверь. Потому что это будет твой дом тоже. И наша группа. Навсегда. Она выдохнула. Казалось, этот выдох длился вечность. Пальцы в её замке впились в кожу. — Я так не умею, — прошептала она. — Я умею чинить. Настраивать. Делать так, чтобы не натирало. А это… это как разобрать единственный инструмент, не имея чертежей для сборки. Рисковать всем. Без гарантий. Мартин сидел, оцепенев. В ушах гудело. Он слышал тихое гудение компьютера, свое собственное сердцебиение. Видел, как на её ресницах блеснула влага, но она тут же моргнула, и ничего не было. — Ты боишься, что мы разругаемся, — сказал он не вопросом, а констатацией. Голос был чужим. — Я боюсь, что мы даже разругаться нормально не сможем, — поправила она, и в её голосе прорвалась горькая, сдавленная нота. — Потому что нам ещё петь вместе. Улыбаться на камеру. Делать вид. И я… я не знаю, смогу ли я делать вид после того, как узнаю, каково это на самом деле. Потому что я уже знаю. Он замер. — Знаешь что? Она закрыла глаза. Кажется, это было самое мучительное действие, которое он когда-либо видел. — Знаю, что когда ты приносишь мне чай, ты поворачиваешь ручку точно к моей правой руке. Знаю, какой звук делает твоё дыхание, когда ты засыпаешь за пианино. Знаю, как пахнет твой свитер, когда ты его не стирал неделю. И это не просто факты. Это… места. Куда мне теперь хочется возвращаться. И это страшно. Потому что эти места — ты. И если ты станешь недоступным… у меня не будет карты. Слёзы наконец выкатились, две чёткие линии по щекам. Она не пыталась их стереть. Сидела с закрытыми глазами, как приговорённая. Мартин чувствовал, как всё внутри него переворачивается, ломается и собирается заново. Не в порыве, а в тихом, сокрушительном понимании. Он видел не девушку, которая признаётся в чувствах. Он видел Джурин — архитектора, инженера, человека, чья вселенная держится на порядке и предсказуемости, — и видел, как эта вселенная трещит по швам от хаоса, который он в неё принёс. Не нарочно. Просто своим существованием. Он встал. Стул отъехал с тихим скрипом. Он сделал два шага, опустился на корточки перед её креслом, чтобы оказаться ниже её взгляда. Не заслонять свет. Не давить. Её глаза открылись. Они были огромными, мокрыми, полными чистого, неподдельного ужаса. — Слушай, — сказал он тихо, глядя на её сцепленные пальцы. — Я тоже не знаю чертежей. Я вообще редко знаю, что будет в следующем такте. Но я знаю кое-что другое. Он осторожно, давая ей время отдернуть руку, прикрыл своими ладонями её сжатый кулак. Её пальцы были ледяными. — Если что-то натрёт, — сказал он, глядя на их руки, — мы это починим. Если будет грязь в миксе — найдём и уберём. Если… если станет неловко в коридоре — мы придумаем какой-нибудь идиотский код. Моргнуть три раза. Или говорить о погоде особым тоном. Мы же с тобой профессионалы, мы придумываем системы на пустом месте. Он поднял на неё взгляд. — Но я не хочу делать вид. Ни с тобой, ни с группой, ни с COER. Это будет слишком тяжело. И… и мне тоже страшно. Потому что ты — мой основной микрофон. Без тебя всё звучит фальшиво и криво. И если я сломаю это… я сломаю свою настройку навсегда. Она смотрела на него, и её дыхание стало чуть более ровным, чуть менее надрывным. — Ты не умеешь чинить микрофоны, — хрипло выдохнула она, и в углу её рта дрогнуло что-то, почти неуловимый намёк на что-то, не являющееся болью. — Научусь, — без тени улыбки сказал он. — Буду смотреть туториалы. Куплю паяльник. Буду мучить Джеймса вопросами. Он видел, как её плечи понемногу опускаются, сбрасывая часть невидимого груза. Её палец пошевелился под его ладонью. — Это самый плохой план из всех, что я слышала, — сказала она, и голос её наконец приобрёл слабый, сбитый оттенок её обычной, тёплой ясности. — Зато наш, — сказал Мартин. — Наш кринжовый, дурацкий, безгарантийный план. Она медленно, будто всё ещё не веря, разжала пальцы. Её ладонь была влажной от пота и отметинами от ногтей. Она не отняла руку. Просто позволила ей лежать в его руках, хрупкая и уязвимая. — Я не обещаю, что не будет страшно, — прошептала она. — Я тоже не обещаю, что не накосячу, — ответил он. — Но починим? — Но починим. Она кивнула. Один раз, коротко. Потом осторожно, как бы проверяя прочность материала, переплела свои пальцы с его. Холод её кожи постепенно сменялся теплом. — Ладно, — выдохнула она, глядя на их соединённые руки. — Тогда… для начала, можешь принести мне настоящий чай? А этот… — она кивнула на остывшую кружку, — уже просто грусть. Мартин рассмеялся. Коротко, с облегчением. Это был первый нормальный звук в этой комнате за много часов. — Могу, — сказал он, но не двинулся с места. Ещё минуту. Ещё одну минуту он просто сидел на корточках, держа её руку, слушая, как её дыхание выравнивается и становится глубже, спокойнее. Как инженер, нашедший причину сбоя. Не устранивший её до конца, но уже видящий путь к ремонту. Потом он поднялся, чтобы вскипятить воду. На этот раз — для них обоих.