Система "Мы"

Тишина в студии была обманчивой. Она была густой, наполненной — не отсутствием звука, а его ожиданием. На больших мониторах застыл демо-трек, кривая волны подрагивала на последнем, не сведённом аккорде. Воздух пах озоном от перегретой аппаратуры и сладковатой пылью от вентиляции. Джурин сидела, вжавшись в спинку кресла, глаза прикрыты. У неё болела голова. Не просто болела — пульсировала ровно в такт этому несчастному, застрявшему на месте биту. Мартин, стоя сбоку, смотрел на экран, но видел не его. Он видел её. Видел, как её пальцы, обычно такие точные, бессильно лежат на клавиатуре. Как тонкая жилка на виске отчётливо бьётся под кожей. Как она сглотнула — почти неслышно, но он уловил движение её горла. — Всё, — тихо сказала она, не открывая глаз. — Выключай. Мозги в кисель. Он потянулся к мышке, его рука прошла в сантиметре от её плеча. Задел свитер. Материал был мягким, тёплым. Он почувствовал это всем телом, кожей — не зрением. И замер. Не было никакого плана. Ни мысли. Просто импульс. Как резкий скачок напряжения в сети. Его пальцы, вместо того чтобы щёлкнуть мышью, разжались. Ладонь легла ей на плечо. Не для утешения. Тяжело, почти грубо, ощущая под тонкой шерстью кость и напряжение. Джурин вздрогнула и открыла глаза. Взгляд был мутным от усталости, но в нём что-то вспыхнуло, когда она увидела его лицо. Не вопрос. Узнавание. Такой же животный, мгновенный отклик на прикосновение. Он наклонился. Не для поцелуя. Он как будто рухнул к ней, теряя равновесие, и его губы нашли её губы не нежно, а с глухим, жадным звуком. Это был не поцелуй усталости. Это был поцелуй голода. Голода по чему-то живому, реальному, после часов цифровой пустоты. Джурин ахнула ему в рот, и её руки, вялые секунду назад, впились ему в бока, цепко, почти больно. Она потянула его к себе, кресло скрипнуло, отъехав на полметра. Он упал на колени перед креслом, теряя всякое понятие о неудобстве, о том, где они. Его мир сузился до вкуса её губ (горький кофе и её клубничная помада), до запаха её кожи (крем и что-то электрическое, пот), до жаркого, частого дыхания, которое било ему в лицо. Её пальцы полезли ему под футболку, ища кожу, и он застонал, прижимаясь к ней всем весом. Разум отключился. Остались только сигналы: хочу, ближе, сейчас. Он стащил её со стула на пол, на ковёр, густо усыпанный обрывками кабелей. Она не сопротивлялась, только резко выдохнула, когда спина ударилась о пол, и тут же вцепилась ему в волосы, притягивая снова к себе. Было тесно, неудобно, провод давил под лопатку, но это только добавляло остроты. Это было здесь и сейчас, вопреки всему. Рубашка Джурин застряла где-то на уровне груди. Мартин рванул её вниз, не справляясь с пуговицами, и услышал тихий звук рвущейся ткани. Его это не остановило. Остановило другое. Щелчок. Чёткий, громкий в тишине. Щелчок дверной ручки. И скрип. Дверь открывалась. Они замерли, слившись в один нелепый, задыхающийся комок на полу среди проводов. Мартин, полуприкрывавший её собой, повернул голову к входу. Джурин резко дернула сорванную рубашку наверх, пряча лицо у него в груди. В дверях стояли Арин и Джеймс. Арин с двумя стаканами кофе в держателе. Джеймс — с папкой в руках. На лице Арин сначала отразилось обычное ожидание увидеть рабочих биороботов. Потом — замешательство. Потом — медленное, безошибочное понимание. Её глаза расширились, брови полезли к волосам. Один из стаканов дрогнул, кофе опасно хлюпнул. Джеймс не моргнул. Его каменное лицо осталось каменным. Он просто скользнул взглядом по сцене: Мартин на полу, на коленях, футболка задрана, волосы взъерошены. Джурин под ним, спрятавшаяся, с растрёпанными волосами и явно не на своём месте рубашкой. Пауза длилась три вечности. — Опа, — тихо, на выдохе, произнесла Арин. Не ехидно. С чистой, первобытной констатацией факта. Джеймс медленно, очень медленно поднял папку и прикрыл ей нижнюю часть своего лица. Глаза его были непроницаемы. Он сделал шаг назад. — Мы… — начал Мартин хриплым, совершенно посторонним голосом. — Мы… — Видим что, — закончил за него Джеймс. Его голос был ровным, но в нём висела стальная тяжесть. Он опустил папку. — Конхо внизу пиццу заказывает. Спрашивал, спуститесь ли вы. Арин, наконец, пришла в себя. Она поставила кофе на ближайший стол с таким видом, будто разряжает бомбу. — Я… мы… — она ткнула пальцем за дверь. — Мы забыли. Вспомнили. Ладно, мы ушли. Она схватила Джеймса за рукав и потащила назад. Джеймс позволил себя увести, его последний взгляд, брошенный через плечо, был не осуждающим. Диагностирующим. Как будто он только что получил исчерпывающие данные для очередного точного вывода. Дверь захлопнулась. В студии воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только их прерывистым, стыдливым дыханием. Жар страсти испарился, оставив после себя ледяное, липкое осознание происшедшего. Мартин отполз от Джурин, сел на пол, спиной к пульту. Он чувствовал, как горит лицо. Джурин лежала неподвижно, закрыв глаза ладонью. Её плечи слегка вздрагивали. — Боже, — выдохнул он, уткнувшись лицом в колени. — Боже, боже, боже. — Молчи, — прошептала она из-под ладони. Голос был сдавленным, хриплым. — Просто… молчи. Они просидели так минуту. Потом Джурин резко села, начала лихорадочно застёгивать рубашку. Не та пуговица в ту петлю. Она выругалась по-японски тихо и зло. Мартин поднялся, поправил свою футболку. Подошёл к пульту и с такой силой ткнул в кнопку выключения монитора, что тот жалобно пискнул. — Пойдём, — сказал он, не глядя на неё. — Куда? — её голос прозвучал потерянно. — Наверх. В комнату. Потому что, если мы сейчас выйдем… — он не договорил. Они вышли из студии, не глядя друг на друга, и почти бегом преодолели коридор до лифта. Лифт ехал мучительно медленно. Они стояли по разные стороны кабины, уткнувшись взглядами в пол. Воздух между ними висел тяжёлый, густой от невысказанного стыда и дикой, неуместной иронии ситуации. Когда двери лифта открылись на их этаже, Мартин наконец рискнул на неё взглянуть. Она смотрела прямо перед собой, её щёки горели румянцем, но подбородок был поднят с привычным, ледяным достоинством. — Прости, — выдавил он. Она резко обернулась к нему, и в её глазах было не смущение, а ярость. Чистая, искренняя ярость. — За что? За то, что нас поймали? Или за то, что начал? — она отрезала каждое слово. — Не извиняйся. Это глупо. Она развернулась и пошла к своей комнате. Он стоял, смотря ей вслед. Потом пнул ногой стену, тихо и зло, и побрёл к своей. В общей кухне Конхо раскладывал пиццу по тарелкам. Арин и Джеймс сидели за столом. Джеймс что-то писал в своём вечном блокноте. Арин крутила в руках вилку. Когда вошёл Мартин, все трое замолчали. Конхо ухмыльнулся, но, встретив взгляд Мартина, спрятал улыбку. — Пицца есть. Пепперони и маргарита. Джу позвать? — Не надо, — пробурчал Мартин, наливая себе воды. Рука дрожала. Джеймс поднял глаза от блокнота. — Студия, — сказал он тем своим ровным, диагнозным тоном, — имеет функцию блокировки двери изнутри. Маленький чёрный рычажок под ручкой. На будущее. Арин фыркнула, закашлялась, изображая, что подавилась. Мартин выпил воду залпом, поставил стакан со стуком и, не сказав больше ни слова, вышел. За его спиной воцарилась тишина, а потом Конхо не выдержал: — Ну что, кто ставит на то, через сколько минут она к нему приползёт? Я даю час. И беру маргариту в залог. Джеймс ничего не ответил. Просто перевернул страницу. Мартин побрёл к своей комнате, но рука сама потянулась к ручке двери Джурин. Он остановился. Нет. Сейчас — нельзя. Ей нужно пространство. Ему — тоже. Он зашёл к себе, закрылся, прислонился спиной к двери и сполз на пол. И только тогда, в полном одиночестве, позволил себе закрыть лицо руками и тихо, бешено выругаться. Стыд жёг изнутри, как кислота. Но под ним, к его собственному ужасу, клубился дикий, неуместный смех. Всё было так чудовищно, так идиотски... *** На следующее утро атмосфера в общежитии была густой, как кисель. За завтраком все были неестественно оживлённы. Конхо с упоением рассказывал о новом меме, который он нашёл в интернете. Сонхён внимательно жарил тосты до угольного состояния. Джеймс пил кофе, уставившись в стену. Джурин вышла последней. Она была безупречно одета, волосы убраны в тугой, гладкий пучок. Но под глазами лежали синяки бессонной ночи. Она молча села на своё место, налила чаю. Ни на кого не смотрела. Арин, сидевшая напротив, изучала её с непроницаемым видом. Потом её взгляд скользнул на Мартина, который старательно намазывал масло на холодный тост. — Так, — звонко сказала Арин, нарушая гнетущее молчание. — План на сегодня. После обеда у нас интервью для того японского журнала. Вопросы прислали, вроде стандартные. Но, — она сделала паузу, и все невольно замерли, — мне кажется, нам стоит подготовить универсальные ответы на... нестандартные ситуации. Чтобы никто не растерялся. Конхо фыркнул в свой сок. Джеймс медленно перевёл взгляд на Арин, потом на Мартина, потом на Джурин. Его лицо ничего не выражало. — Какие, например, ситуации? — спросил Мартин, и голос его прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Ну, например, — Арин подперла подбородок рукой, её глаза блеснули холодной сталью, — что делать, если во время важной рабочей сессии... внезапно срочно понадобится обсудить личные отношения? Или проверить акустику помещения... нестандартными методами. Вдруг журналисты спросят о методах снятия стресса в коллективе. Нужно же быть готовыми ко всему, верно? Стол накрыло ледяным молчанием. Джурин застыла с чашкой у губ. Её пальцы побелели. И тогда вмешался Джеймс. Негромко, чётко, как отчитывая отчёт. — Универсальный ответ номер один, — сказал он, отхлебнув кофе. — «В творческом процессе важно поддерживать открытый диалог и оперативно решать возникающие вопросы, не откладывая их на потом. Иногда это требует срочного совещания тет-а-тет». — Он посмотрел на Арин. — Подходит? Арин смотрела на него с открытым ртом, потом медленно начала улыбаться. Широко, почти с восхищением. — Идеально. Прямо в методичку. Напряжение за столом лопнуло, как мыльный пузырь. Конхо загоготал. Сонхён с понимающим видом кивнул, хотя, скорее всего, не понял и половины. Джурин поставила чашку с тихим стуком, и в уголках её глаз дрогнуло что-то — не улыбка, но близко к тому. Она бросила быстрый взгляд на Мартина. Он поймал этот взгляд. И в нём уже не было паники. Была усталость, стыд, но и... облегчение. Самый страшный момент — момент разоблачения — прошёл. И его пережили. Не изящно, но пережили. Группа, их странная, абсурдная семья, переварила это. Превратила в шутку, в рабочий момент, в ещё одну главу их коллективного фольклора. — Универсальный ответ номер два, — неожиданно сказала Джурин тихим, но твёрдым голосом. Все снова замолкли, смотря на неё. — «Все технические помещения оборудованы соответствующими средствами для обеспечения конфиденциальности. При необходимости, мы ими пользуемся». Наступила секунда ошеломлённой тишины. Потом Конхо завизжал от восторга и упал со стула. Арин закатилась смехом, хватая себя за живот. Даже Джеймс прикрыл глаза, и его плечи слегка затряслись. Мартин смотрел на Джурин. Она выдержала его взгляд, и в её глазах, наконец, появился тот самый стальной блеск, который он любил больше всего. Блеск человека, который, даже упав в лужу, найдёт способ отжать костюм и сделать вид, что так и задумано. Она подняла чашку, сделав вид, что пьёт, но за краем фарфора он увидел, как её губы дрогнули в смущённой, победоносной улыбке. Шторм прошёл. Корабль дал течь, но не утонул. И жизнь, их странная, сложная, неудобная жизнь, продолжалась. Как всегда.