Чудо.

— Пусть случится чудо! Ангел жмурит глаза. Воздух, время, снег за окном — всё останавливается, словно готовясь к фотографии. Ангел открывает глаза и улыбается, смотря на Эрика, застывшего так же, как и всё вокруг, напротив открытого окна. Бедный композитор, упустивший всё: признание, известность и, в конце концов, любовь. Если бы Ангел был не невидимой материей, а человеком, коим уже пребывал на Землю, он бы поддержал его, как поддерживают друг друга старые друзья, знающие, что точно поможет товарищу. Этот юноша, забитый, робкий, конечно, раздражал ужасно сильно, но задача Ангела, каким бы аморальным он ни был, постараться сделать всё, чтобы человек был счастлив. Ангел широко улыбается и хватает застывшее тело, зная, что Эрик его не ощущает, и от радости трясёт. — Спасибо… Спасибо, отец! — восклицает Ангел и поднимает взгляд на потолок. — Я знал, что ты поймёшь меня! Спасибо! Щелчок пальцами — и всё вокруг вновь оживает. Вот-вот в квартиру зайдёт Мишель, сказав, что просто выходила искать несчастного композитора, а вместе с ней и Виктор с Изольдой. И всё будет хорошо. Эрик сжимает руки в кулаки и отходит от окна, держа в руке портрет и смотря на свою звезду. Он выглядит уставшим и потерявшим хоть какой-то смысл своего существования. Но это ничего. Это пройдёт. Буквально минут через 10-15. Ангел толкает входную дверь — она оказывается открыта, и выходит на лестничную клетку, подходя к перилам лестницы и опуская взгляд вниз. По лестнице наверх бежит Мишель — чёртов лифт сломался, словно желая оттянуть момент долгожданной встречи. Подниматься на седьмой этаж высокого многоквартирного дома, но девушке плевать. Ей главное — забежать в квартиру и обнять своего глупого, своего милого и самого талантливого композитора. — Давай, крошка, минута счастья совсем близко! — восклицает Ангел, зная, что его никто не слышит. — Каблуки хоть сними, чтоб быстрее подниматься, дурёха. Они заходят в квартиру вместе, ожидающие встретить Эрика, сидящего на диване с бутылкой шампанского, ожидающего свою возлюбленную и своего друга. Но вместо этого они застают юношу, чьё лицо искажено удушьем, висящего, с закатанными глазами и со сломанной шеей. Старая табуретка, лежащая на полу, сломана так же, как и шея — у неё переломило ножку, связанную уже три месяца простой изолентой. — Что за херня… — Ангел смотрит на тело, пока ещё тёплое, но в котором уже несколько минут нет жизни, и ухмыляется, пытаясь убедить себя в том, что это бред. Что это просто шутка. Что отец не может быть таким жестоким. Но крик Мишель, переходящий в хрип, и слёзы, текущие из её глаз, уверяют в обратном. Она падает на колени, закрывая рот ладонями, и не может оторвать свой полный ужаса взгляд от Эрика. Она пытается шептать «прости», но вместо этого лишь плачет. Да и смысла в извинениях нет: их всё равно уже никто не услышит. Ангел хватается за волосы и смеётся, смотря на эту безобразную, наполненную отчаянием и холодом картину. Он бы с радостью сейчас расхерачил здесь всё, если бы был в теле человека. Внутри всё сжалось и стало трудно дышать, как становится трудно дышать людям. Ангел никогда этого не испытывал, это новые чувства, пугающие и заставляющие сходить с ума ещё сильнее. — Отец, как ты мог? — Ангел это шепчет, направляя взгляд на потолок. — Как ты мог?