В разрешённых пределах

Две недели. Четырнадцать дней, прожитых в режиме ожидания. Видеозвонки стали их единственным спасательным кругом в бескрайнем море разлуки. Но даже это всё ещё было мучительным — видеть пикселизованную улыбку, слышать голос с легкой задержкой, но не чувствовать тепла, не вдыхать запаха кожи. Шарлю позвонил Макс. Леклер, только что вышедший из душа, с полотенцем на бедрах и каплями воды, стекающими по телу, наспех вытер руки и сразу же принял вызов. Изображение сфокусировалось, и он увидел не привычный фон гостиничного номера Макса, а его лицо крупным планом. Влажные от пара волосы, капля, застывшая на скуле. Ферстаппен тоже только из душа. — Эй, — хрипло сказал Макс, его голос звучал ближе, интимнее из-за наушников, которые подключил Шарль. — Эй, — улыбнулся монегаск, устраиваясь на кровати, прислонив телефон к сбитому одеялу. Полотенце сползло, обнажив линию бедер. Он не стал его поправлять. — Тоже помылся? — Угу, — кивнул Макс. Камера дрогнула, и Шарль увидел, что теперь он тоже лежит на кровати, голый по пояс, с простыней, натянутой до талии. — Жара нереальная. Только душ и спасает.        Они говорили о ерунде. О работе, о погоде, о том, как Шарль сжег тост на завтрак. Но разговор был вялым, слова еле цеплялись друг за друга. Взгляд Шарля неосознанно скользил по капле воды, медленно сползающей с шеи Макса в яремную впадину. Макс, в свою очередь, замер, когда Шарль потянулся за стаканом воды с тумбочки, и движение заставило полотенце окончательно разъехаться.        Тишина повисла неловкая, густая. Не та, что бывает от нехватки тем, а от переизбытка чего-то другого. — Скучаю, — вдруг тихо сказал Макс, не глядя в камеру, а куда-то в сторону, будто стесняясь этих слов.        — Я тоже, — ответил Шарль, и его голос сорвался. Он видел, как сжались челюсти Макса на экране, как его рука бессознательно легла на собственный живот, как пальцы слегка впились в кожу.        И тогда Леклер, не думая, повторил жест. Он провел ладонью по своему мокрому от душа животу, ниже, к краю полотенца. Его движение было медленным, задумчивым. На экране он увидел, как взгляд Макса прилип к этому месту, как его взгляд стали более пристальными.        — Шарль… — предостерегающе прошептал Ферстаппен, но в его голосе не было силы. Была хриплая, натянутая как струна просьба.        — Что? — так же тихо спросил Шарль. Пальцем он отодвинул край полотенца ещё на сантиметр. — Ты же видишь. Я тут. А ты там.        Он видел, как дёргается кадык Макса. Видел, как его грудь вздымается под быстрым дыханием.        — Это… не надо, — попытался возразить голландец, но его собственная рука, лежавшая на животе, предательски поползла ниже, под край простыни. — Почему? — Шарль отпустил полотенце. Оно упало, открывая его полностью. Он не смутился. Наоборот, его охватила странная, дерзкая откровенность. Он был здесь, в своей спальне, но чувствовал взгляд Макса на своей коже как физическое прикосновение. — Мы же одни, только ты и я. И ты… ты же тоже хочешь. На экране Макс зажмурился, как будто от боли. А потом кивнул. Один раз, сдавленно. Его рука под простыней явно зашевелилась. Так начался их самый странный танец. Без возможности прикосновений к друг другу, но с максимальной синхронностью. Шарль, глядя в горящие глаза Макса на экране, начал ласкать себя. Медленно, наблюдая за каждой реакцией. Когда он провел большим пальцем по своей головке, Макс ахнул — тихо, но микрофон уловил этот сдавленный, стонущий выдох.        — Тебе нравится смотреть? — прошептал монегаск, сжимая руку крепче, ускоряя движение.        — Да… — выдохнул Макс. Его камера задергалась, он, видимо, тоже взял себя в руку. — Чёрт, Шарль…        Они больше не говорили, только дышали в унисон, их стоны смешивались в общий хриплый хор, искаженный цифровой передачей, но от этого не менее настоящие. Шарль командовал, шепча:       — Покажи мне. Отодвинь простыню.        И Макс, покорный, откинул ее. Вид его напряженного члена и полностью отданного процессу, заставил Шарля стонать громче.        — Двигайся… да, вот так… Ты такой… ты так это делаешь, когда я смотрю… — Леклер терял нить фраз, его захлёстывало. Он приблизил лицо к камере, чтобы Макс видел его полуприкрытые глаза, красные от жара щёки. — Я хочу… хочу чувствовать твою руку вместо своей… хочу твой рот на своём члене…        — Пожалуйста … — вдруг вырвалось у Макса, моляще, разбито.        — Что, милый? — тут же откликнулся Шарль, и его голос дрожал. — Что «пожалуйста»?        — Кончай… пожалуйста… Я не могу… я хочу видеть…        Это было всё, что было нужно. Похвала и просьба, смешавшиеся в один коктейль, взорвали его изнутри. Шарль, не отрывая взгляда от экрана, где Макс, закусив губу, двигал рукой с отчаянной скоростью, позволил волне накрыть себя. Его тело выгнулось, он закричал — громко, потому что стены их квартиры позволяли это, и в этот крик он вложил всю тоску прошедших двух недель.        На экране через секунду вздрогнул и Макс. Его лицо исказила гримаса немого крика, он бросил телефон на грудь, и камера на мгновение показала потолок, а потом — его расслабленное, залитое потом лицо, с закрытыми глазами.        Тишина. Только тяжелое, приходящее в норму дыхание в двух разных городах, на разных частях света. Шарль первым нашел в себе силы поднять телефон.        — Макс?        Тот открыл глаза. Они были влажными, уставшими, и невероятно мягкими.        — Я здесь, — без сил прошептал тот. — Блять. Это было…        — Реально, — закончил за него Шарль, слабо улыбаясь. Он чувствовал опустошение, но и странную близость, более острую, чем после многих физических встреч.        — Ещё две ночи, — сказал Макс, и в его голосе снова зазвучала знакомая, твердая нота. Но теперь в ней не было тоски. Было терпение и обещание. — А потом…        — А потом, — перебил его Шарль, всё ещё глядя в камеру — Я тебя отымею так, что ты забудешь, где ты был и, что делал.        Уголок губ Макса дрогнул в тени улыбки, глаза были ласково прищурены смотря на Шарля.        — Угрозы? Это мне нравится, продолжай, дорогой.        И даже через тысячи километров, через цифровой шум, это обращение достигло Леклера заставив его сердце ёкнуть, ощутить на сколько он любим и как сильно соскучился. Они смотрели друг на друга ещё несколько минут в тишине, не в силах разорвать эту хрупкую, электронную, но такую жизненно важную связь, пока экраны не потемнели, оставив их в своих комнатах наедине, но уже не совсем одиноких.