В разрешённых пределах

План был приятным и простым: встретиться в уже знакомой кофейне с друзьями, поесть пасты, посмеяться, развеяться после напряженной недели в кругу близких и после предложить подвезти Шарля до дома, возможно снова напросившись к нему в гости. Приятно и просто. Макс, как и ожидалось пришёл первым, заняв большой стол у окна, он заказал минералку и стал ждать. Постепенно начали собираться остальные, завязался шумный, беспорядочный разговор. Он активно участвовал в обсуждении, но ловил себя на том, что косится на дверь чаще, чем следует.        Шарль опаздывал. Макс, нервно постукивая пальцами по стакану, уже начал прокручивать в голове варианты, от «застрял в пробке» до «передумал и не придёт», когда дверь кофейни наконец открылась.        И Макс завис.        Шарль стоял на пороге, снимая с переносицы очки, чтобы протереть их от налетевшего холодного дождя. Он был в очках. В тех самых, тонких, с серебристой оправой, которые носил только для работы за ноутбуком или в кино. Он редко появлялся в них на людях, называя это «своим образом уставшего, нудного библиотекаря». Но сейчас он был не просто в очках. Под строгим пальто на Шарле был надет большой, мягкий свитер песочного цвета, а воротник рубашки под ним слегка прикрывал линию челюсти. Волосы были чуть более волнистыми чем обычно и взъерошенными от ветра, а на высоких скулах играл лёгкий румянец от холода. Он выглядел… недосягаемо. Элегантно, хрупко, сосредоточенно и до невозможности красиво. Это был не тот Шарль, что мог часами дерзко спорить с ним на кухне, резко размахивая ложкой. Не тот, что громко смеялся до слёз, запрокинув голову. Это была другая версия — сосредоточенная, тихая, домашняя и будто слишком личная, слишком сокровенная для этого места. И эта другая версия ударила Макса под дых с силой, которой он не ожидал.        Шарль, заметив их компанию, улыбнулся, извинившись за опоздание, прошёл к столу и сел напротив Макса.        Он снова надел очки.        И Ферстаппен потерял нить разговора. Совсем. Он сидел, будто оглушенный, и изо всех сил старался хотя бы не пялиться так откровенно. Но это было невозможно. Свет из окна играл на стеклах, то слепя Макса отблеском, то внезапно открывая взгляд монегаска — ясный, умный, усиленный линзами. Шарль говорил что-то, жестикулировал, и Макс ловил себя на том, что следит не за смыслом слов, а за тем, как оправа скользит по переносице, как он поправляет дужку пальцами, как мило он щурит свои глаза в притворном возмущении на какие-то фразы.        Его поймали на этом взгляде. Сначала один из друзей, который многозначительно поднял бровь. Потом — сам Шарль. Их взгляды встретились над центром стола, и Шарль слегка наклонил голову (и его очки очаровательно немного съехали с переносицы), будто спрашивая: «Что?». Макс отчаянно покачал головой и уткнулся в меню, чувствуя, как горит шея под воротником рубашки.        Обед тянулся мучительно долго. Макс отвечал односложно, старался смеяться, где это нужно, но всё его существо было сфокусировано на одном: на человеке в очках, напротив. Он замечал всё: как Шарль отодвинул тарелку, как облизал ложку после десерта (Макс чуть не подавился водой), как снял очки, чтобы протереть их специальной тканью из футляра, и на мгновение его лицо стало уязвимым, взгляд расфокусированным — и Максу дико захотелось немедленно нежно прикоснуться к его щеке, чтобы погладить.        Когда спустя чуть больше часа все наконец начали собираться, Шарль встал.        — Хочу посмотреть, что у них там с пирогами на вынос. — сказал он, направляясь к витрине с десертами у стойки.        Сердце Макса бешено заколотилось. Он постарался встать не так резко, но стул всё равно предательски заскреб по полу. — Я… я в туалет, — буркнул он в пространство и пошёл следом, наступая Шарлю практически на пятки.        Он прошел мимо витрины, поймав краем глаза, как Леклер внимательно разглядывает яблочную шарлотку, и свернул в короткий коридор, ведущий к туалетам и служебной комнате отгороженной, плотной шторой. Макс не зашел внутрь. Он прислонился к стене рядом, в тени, и затаил дыхание, слушая приближающиеся шаги. Его мысленный расчёт был верным.        Шарль, завернув за угол, чуть не врезался в него. — Ой, ты чего тут сто… — он не закончил. Макс не дал ему договорить. Он аккуратно схватил его за свитер, впился пальцами в мягкую ткань и втянул в узкое пространство между стеной и углом, за тяжёлую штору, скрывавшую их от посторонних глаз. Здесь было тихо, полутемно и приятно пахло кофе.        — Макс, что… — Шарль попытался отстраниться, но его движение было вялым, больше для виду. Он смотрел на него широко открытыми глазами за стёклами очков.        Он не ответил. Вместо этого Макс мягко прижал его к стене всем телом, одной рукой все еще сжимая свитер на талии, а другой поднявшись к его лицу. Он медленно, будто боясь спугнуть, снял с него очки. — Не надо… — смущённо попытался протестовать Шарль, но голос его был беззвучным шёпотом.        Макс сложил оправу, положив её в передний карман своей джинсовки. Теперь уже ничего не мешало, и он пристально посмотрел в лицо Шарля. Сейчас после часа в них, без стёкол оно казалось ещё более обнаженным.        — Ты, — начал Макс, и его голос был хриплым от сдерживаемой всё это время лавины. — ты сегодня… ты просто невыносимо красивый. Понимаешь?        И прежде чем Шарль успел что-то сказать, или смутиться, или рассмеяться, Макс прижался к его губами. Это был не быстрый, украденный поцелуй. Это было долгое, неспешное, исследующее погружение. Он целовал его как будто пытался запомнить вкус и форму его губ, отдавая всего себя этому моменту. Руки Ферстаппена нежно обхватили его лицо, большие пальцы провели по скулам, по линии бровей.        — Эти очки… этот чёртов свитер… — бормотал Макс между поцелуями, перемещаясь к уголку его рта, к челюсти, к шее, не скрытой мягким воротником. — Ты выглядишь так, будто сошёл с той картинки, которую я держу в голове, когда тебя нет рядом… Только в тысячу раз лучше.        Шарль, сначала ошеломлённый, начал оттаивать. Его руки обвились вокруг шеи Макса, он ответил на поцелуй, уже не смущаясь, а с той же жадностью. Его тело, только что такое сдержанное за столом, теперь полностью отдалось, прижимаясь к Максу как можно ближе.        — Ты… ты весь обед пялился, как сумасшедший, — прошептал Шарль ему в губы намерено задевая их, и в его голосе звучала смесь упрека и торжества. — Не мог не пялиться, — честно признался Макс, снова целуя его, глубже, влажнее. — Ты сводишь меня с ума в этом своём амплуа. Не надевай их больше на людях. Или надевай. Но только когда мы можем уединиться. Чтобы я мог вот так…        Он прикусил его нижнюю губу, заставив вздрогнуть, а потом снова покрыл его лицо бесконечными, нежными поцелуями — на веки, на переносицу — то самое место, где сегодня лежала оправа.        Шарль рассмеялся тихо, счастливо, прижимаясь лбом к его плечу.        — Ладно, псих. Отдай очки. А то я без них сейчас как слепой котёнок.        — Ни за что, — заявил Макс, но все же полез в карман. Он не отдал их сразу, позволив себе ещё несколько мгновений полюбоваться лицом монегаска без очков. Затем Ферстаппен надел их на Шарля сам, с преувеличенной осторожностью, поправляя дужки за его ушами, проводя по ним кончиками пальцев. Потом отступил на шаг, чтобы посмотреть. И снова замер. — Да, вот так. Идеально.        Он ещё раз быстро, жадно поцеловал его, уже в очках, почувствовав, как холодное стекло касается его кожи. — Быстрее выбирай свой пирог. И поехали, я довезу тебя до дома. Сейчас же. Иначе я прилюдно сделаю что-нибудь непоправимое.        Шарль с ярким румянцем и с покрасневшими губами, только кивнул. Когда они вышли из-за шторы, в коридоре никого не было. Но напряжение между ними теперь было густым и звенящим, как натянутая струна. И Макс знал, что весь оставшийся вечер он будет видеть перед собой только одно: это лицо в очках, такое сконцентрированное и прекрасное, и чувствовать на губах его вкус, смешанный с кофе и сладостью десерта.       

👓👓👓

Дорога до дома Шарля была самой долгой и самой сладкой пыткой в его жизни. Макс вёл машину по знакомым улицам на автомате, чувствуя, как каждое переключение передачи отдаётся в напряжённых пальцах. Он старался не смотреть на монегаска — боялся. Боялся, что если увидит его профиль, очерченный тонкой серебряной оправой в свете фонарей, то тут же свернёт не туда. Но собственный взгляд предательски раз за разом возвращался к соседнему сиденью. Шарль сидел, слегка развернувшись к нему. Смущение уже сменилось заинтригованностью. Его пальцы медленно водили по дужке оправы, а глаза то и дело скользили по Максу, изучая его. — И всё-таки, — тихо начал он, и в голосе зазвенела улыбка, — объясни. Что в этом такого? Я же в них, как скучный клерк или нудный учитель математики. — Ты в них не скучный, — тут же парировал Макс, чувствуя, как горит шея. — Ты... другой. — Другой? — Шарль наклонился ближе. — Более умный? Более строгий? — Более... открытый. Более настоящий. — сорвалось у Макса, и он тут же стиснул руль, ненавидя свою прямоту. Но вместо ожидаемого смешка или усмешки он услышал тихий вдох. Молчание ненадолго повисло между ними, насыщенное и значимое. — «Настоящий», — наконец повторил Шарль, пробуя слово. Оно было неожиданным и даже приятным. — А в коридоре... это было так несдержанно из-за них? Из-за этого... образа? Макс кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он был полностью разоблачён, и это было одновременно невыносимо и отчаянно желанно. — Странно, — усмехаясь, задумчиво произнёс Шарль. — Для меня они просто кусок пластика и стекла, необходимость чтобы видеть. А для тебя... — Для меня они — как рамка для самой прекрасной картины, — прервал его Макс, и на этот раз голос не подвёл. — Они делают тебя... законченным. Сосредоточенным. Таким, на которого можно смотреть часами и не понять, сколько уже прошло времени. Где тут реальность, а где уже моя навязчивая идея. Он рискнул взглянуть. Шарль смотрел на него широко открытыми глазами, и за стёклами что-то дрогнуло — защитная насмешка растаяла, остались только уязвимость и любопытство. — Навязчивая идея, — прошептал он. — Мне... нравится, как это звучит. Макс не выдержал, это было выше его сил. Он свернул в ближайший тёмный переулок, заглушил двигатель и, не говоря ни слова, потянулся к Шарлю. Это не было похоже на взрыв в кофейне — дерзкий, быстрый, ошеломляющий. Этот поцелуй рождался из тишины и взаимного понимания. Макс лишь прикоснулся к его губам сначала, давая Шарлю выбор — отстраниться или продолжить. И Шарль продолжил. Медленно, осторожно, как будто боялся разбить хрупкое стекло настроения между ними. Нежный обмен дыханием, губы, скользящие друг о друга, то чуть сильнее, то едва касаясь. Макс чувствовал, как оправа очков холодком ложится на его щёку, и этот контраст — жар кожи Шарля и холод металла — кружил ему голову. Он вложил в этот поцелуй всю свою благодарность за то, что его не оттолкнули, за то, что его странность была принята. И Шарль, кажется, понимал. Его ответ был таким же — мягким, вопрошающим, лишённым всякой спешки. Они словно говорили на новом, тактильном языке, и первые фразы были робкими и восхитительно чистыми. — Я не знаю, как доехать, — отрываясь чуть позже, признался Макс, прикасаясь лбом к его лбу, снова чувствуя холод оправы на своей коже. — Я всё время вижу только тебя. — Я знаю, — улыбнулся Шарль отстраняясь, создавая между ними большее пространство. — Это... очень лестно. И они поехали снова, но теперь уже Шарль не скрывал своих взглядов — внимательных, с искрой нового, тихого знания. Когда машина остановилась у его дома, никто не торопился выходить. Макс, крепко державший руль и пытавшийся собрать мысли воедино, уже хотел было что-то сказать (наверняка выдал бы глупость), как вдруг почувствовал тёплые пальцы на своём подбородке. Чёрт. Прикрыв глаза и подавшись за этим мягким движением, он повернул голову, сталкиваясь с Шарлем близко, лицом к лицу. Леклер смотрел прямо на него, в то время как глаза Макса неспешно скользили от очков Шарля к его невероятным зелёным глазам за стёклами, к его губам и обратно. Он не мог, да и не хотел себя сдерживать. — Ты такой красивый, Ша, безумно... Самый красивый из всех. — то было самое честное признание, не комплимент, не лесть. Правда, прошептанная тихо прямо в губы напротив, разбитым голосом. Макс успел почувствовать неровный, дрожащий выдох на своей коже, а затем тёплые губы Шарля на своих собственных. Это был плавный, томный танец. Их губы мягко скользили друг по другу, словно запоминая каждую линию, каждую едва уловимую неровность. В тишине салона слышалось лишь их прерывистое дыхание и тихий, стонущий звук, который невозможно было отнести лишь к одному из них — он рождался где-то между ними, в этом тёплом, влажном пространстве. Поцелуй углублялся сам собой, теряя первоначальную медлительность. Он становился влажнее, увереннее. Макс почувствовал, как язык Шарля робко коснулся его нижней губы, и ответил тем же — не настаивая, а приглашая. Языки горячо сплетались, это был уже не танец, а утоление долгой жажды. Воздуха стало не хватать. Сердца колотились в унисон где-то в горле. Когда они наконец разъединились, чтобы глотнуть воздух, Шарль вздохнул — глубоко, с лёгким, почти стонущим звуком. Его рука, лежавшая на щеке Макса, дрогнула. Он сам, чуть отстранившись, потянулся к дужке очков, чтобы снять их — рефлекторный жест, чтобы убрать помеху, чтобы ничего не мешало прикасаться кожей к коже. Но Макс накрыл его пальцы своими, остановив движение. — Не надо, — прошептал он. Голос был хриплым от поцелуя. Это была просьба. — Оставь, пожалуйста... Так идеально. Шарль замер, глядя на него сквозь чуть запотевшие от их дыхания стёкла. В его взгляде промелькнуло понимание, а затем — та самая, новая, тёплая уступчивость, смешанная с собственным желанием. — Хорошо, — просто сказал он, и его губы, покрасневшие и влажные, растянулись в смущённую улыбку. Он приник к Максу, положив голову ему на плечо, и его следующая фраза прозвучала прямо у его шеи, горячим шёпотом, лишённым всякой игры: — Не могу больше ждать. Пойдём ко мне. Сейчас. Фраза, такая простая и такая прямая, ударила Макса горячей волной. Он кивнул, не в силах произнести ни слова, и потянулся к дверной ручке. Его пальцы уже обхватили холодный металл, когда взгляд Шарля, скользнувший через лобовое стекло, вдруг застыл. Вся мягкость, всё томное блаженство в одно мгновение испарились с его лица. — Нет, — вырвалось у него почти беззвучно. Это было не слово, а стон разочарования. Макс обернулся. В окне квартиры Шарля, на третьем этаже, ярко горел свет. А под подъездом, ранняя ими не замеченная, стояла знакомая машина его старшего брата. Молчание в салоне стало иным — подавленным, красноречивым, полным обрушенных планов. — Братья, — пробормотал Шарль, закрыв глаза. — Они говорили, что заскочат... но я думал, завтра. Точно завтра. Вся сладкая, звенящая нить, что тянулась между ними с момента кофейни, лопнула, оставив после себя пустоту. Макс почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Это была тоска — острая и детская. Он потянулся, обхватил Шарля за затылок и притянул к себе, прижавшись губами к виску монегаска, чувствуя под ними тонкую металлическую дужку. Макс не торопился отпускать его, просто держал, чувствуя, как бьётся его сердце. Он почти ненавидел мысль, что им нужно разойтись сейчас. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — тихо признался он. Это было прямо и честно. — Я тоже, — так же тихо ответил Шарль. — Но... — Знаю. — Макс вздохнул. — Значит, завтра... Ты свободен завтра? — После обеда — полностью. Целиком. — Шарль поймал его взгляд. — Приезжай. Пожалуйста. В этом «пожалуйста» был весь вечер: и смущение, и желание, и надежда. — Приеду, — пообещал Макс. Он вдруг понял, что хочет не просто прийти, а вернуться. Это было сильно и ново, немного пугающе, но от того не менее желанно и правильно. — Ладно, — Шарль кивнул, нарочито-торжественным жестом снимая очки и складывая их. В его глубоких, зелёных глазах блеснула та самая, хитрая искорка. — Но пока... пусть побудут у тебя. Напоминание. Чтобы ты точно не забыл, куда тебе нужно. Он бережно вложил сложенную оправу в уже протянутую ладонь Макса, и его пальцы на мгновение задержались на его коже — тёплое, прощальное прикосновение. Шарль бросил последний, быстрый взгляд на Макса, и его улыбка стала мягкой, почти нежной. — До завтра, — сказал он, и это звучало как самая важная договорённость в мире. — До завтра, — эхом отозвался Макс. Он смотрел, как монегаск скрывается в подъезде, а потом поднял очки. Мир в них был чуть иным, чуть чётче, чуть более определённым. Он аккуратно убрал их во внутренний карман куртки, прямо у сердца. Не залог. А ниточка. Тонкая, серебристая ниточка, которая уже тянулась от этой встречи к завтрашнему дню. Он тронулся с места, и на душе было не пусто, а наполнено ожиданием. Завтра. Уже завтра.