До самого конца.

Ветер гулял по опустевшим улицам, завывая в разбитых витринах и гоня перед собой клубы пепла и пыли. Вылазка за медикаментами в развалины аптеки обернулась ловушкой. Их было слишком много, тихих и стремительных, вылезающих из каждого темного подъезда. Му Цин отбивался, как всегда, яростно и молча, отступая к машине, прикрывая спину товарища. Он даже не сразу почувствовал боль — лишь резкий рывок за ногу и горячую влагу, просочившуюся сквозь порванную ткань. Оглянулся. Существо, еще недавно бывшее человеком, с мертвыми глазами и окровавленным ртом, уже отпускало его, отшвырнутое ударом приклада. Но дело было сделано. На икре, чуть выше щиколотки, зиял укус, уже почерневших по краям. Он не сказал ни слова, пока они не вернулись за колючую проволоку лагеря . Сказал только тогда, когда предъявил добытые антибиотики и потребовал аудиенции у старосты. Тот посмотрел на рану, на бледное, но абсолютно спокойное лицо Му Цина, и вздохнул. Правила были правилами. Инфекция не щадила никого. Час на сборы. Оружие, пайку на три дня, флягу с водой. И — за ворота. Му Цин не протестовал. Он видел, как это бывало с другими. Просто молча собрал свой тощий рюкзак, кивнул на прощание паре нейтральных лиц и вышел. Ворота захлопнулись за его спиной с тяжелым, окончательным звуком. Он не оглянулся. Не было смысла,не было Его. Его мир сузился до размеров земли вокруг лагеря и тикающих часов в уме, до своей смерти. Он нашел заброшенную мастерскую на окраине. Забаррикадировался, как мог. Ждал. Каждый приступ лихорадки, каждый озноб казался началом конца. Но дни шли, а тьма в сознание не приходила. Только слабость, тошнота и холодный ужас от самого себя. От собственного зараженного дыхания, от каждой царапины, которая могла стать смертельной для другого. Он был ходячей смертью. И он помнил каждое лицо из лагеря. Особенно одно — строгое, с неизменной повязкой на лбу и вечно нахмуренными бровями. Фэн Синь. Его… что? Соперник? Напарник?Возлюбленный?Тихая, невысказанная боль где-то под ребрами. Когда за дверью послышались шаги, Му Цин схватился за нож. Шаги были тяжелые, уверенные, не похожие на шаркающую походку зараженных. Дверь, которую он подпирал шкафом, дрогнула от мощного удара. — Му Цин! — прозвучал за дверью голос. Грубый, знакомый до боли. Сердце Му Цина бешено заколотилось, но не от радости. От ужаса. Нет. Только не он. Только не сейчас. Следующий удар снес засов. В проеме, в облаке пыли, стоял Фэн Синь. Он выглядел уставшим, в пыли и саже, но живым. Целым. Его глаза, острые как лезвия, мгновенно нашли Му Цина в полумраке комнаты. — Нашел-таки, — пробормотал Фэн Синь, переступая порог. — Уходи! — вырвалось у Му Цина, голос хриплый от неиспользования. Он отпрянул в дальний угол, как затравленное животное. — Сию же минуту уходи отсюда! Ты слышишь?! Фэн Синь игнорировал его. Он осматривал убежище, скудные запасы, и наконец его взгляд прилип к ноге Му Цина, к темному пятну на бинтах. — А если не уйду? — Фэн Синь, я серьезно! — Му Цин попытался вложить в голос всю свою былую резкость, но получилось только отчаянно. — Я заражен. Я… я укушен. Это вопрос времени. Убирайся. Вернись в лагерь. — Лагерь? — Фэн Синь фыркнул, беззастенчиво опускаясь на единственный чистый ящик.—Соскучился по лицам, которые тебя вышвырнули? — Они были правы! — Му Цин почти кричал, сжимая рукоятку ножа до побеления костяшек. — Правила существуют, чтобы выживать! Я — угроза. Я — смерть. Для всех. И для тебя. Фэн Синь молча смотрел на него. Долго. Так долго, что Му Цину захотелось провалиться сквозь землю. — Тогда нам по пути, — наконец произнес Фэн Синь, и его голос потерял привычную жесткость, стал странно ровным. — Меня тоже цапнули. Неделю назад. Воздух вырвался из легких Му Цина. Мир поплыл перед глазами. — Что?.. — прошептал он. — Нет…Тебя?.. Я не верю. Фэн Синь небрежно махнул рукой, указывая на свой правый бок под рваной курткой. — Почти зажило. Шрам останется. Но факт есть факт. Вирус в крови. Часы тикают. В его словах не было ни капли лжи. Только усталое принятие. Му Цин, ошеломленный, выпустил нож из рук. Оружие с грохотом упало на пол. Внезапная, дикая и совсем неуместная надежда, жгучая и болезненная, рванулась в его груди. Он не один. Он не один.Он с тем человеком которого любит . — Почему… почему ты не сказал? В лагере? — с трудом выдавил Му Цин. Фэн Синь усмехнулся, коротко и беззвучно. — Зачем? Чтобы меня выгнали вслед за тобой? Чтобы смотреть, как они отводят глаза? Предпочел уйти сам. Он встал, потянулся, кости хрустнули. — Здесь долго не протянуть. Я нашел более надежное место. На окраине города, старый бункер. Есть припасы. — Он посмотрел прямо на Му Цина. — Пойдем со мной. Это не было просьбой. Это был приказной тон. Тот самый тон который Му Цин слышал во время их вылазок, когда Фэн Синь командовал лишь бы Му Цина не цапнули. Но сейчас в его глазах было что-то еще. Что-то, от чего у Му Цина перехватило дыхание. — Вместе… умирать будем? — глупо, по-детски выговорил Му Цин. Фэн Синь кивнул, его взгляд стал тверже. — Вместе. И Му Цин сдался. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Слабость, которую он так яростно скрывал, накрыла с головой. Он позволил Фэн Синю помочь ему собрать жалкие пожитки, позволил опереться на его неожиданно крепкое плечо, выходя из мастерской в холодный свет угасающего дня. Он не видел, как за его спиной строгое лицо Фэн Синя исказилось гримасой немой боли. Как его пальцы, крепко державшие Му Цина за талию, дрогнули. Фэн Синь смотрел впереди, на руины, ведущие к тому самому бункеру, которого на самом деле не существовало. Он солгал. На его боку не было ни укуса, ни шрама. Только чистая, не тронутая заразой кожа. Но правда, жестокая правда, могла отнять у Му Цина последнее, что у него осталось — крохи достоинства и покоя перед концом. «Хоть так, — думал Фэн Синь, шагая по разбитому асфальту и чувству тяжести плечом легкий вес того, кого он не смог защитить тогда, за воротами лагеря. — Хоть так мы будем вместе. Пока есть время. Пока ты не умер. Я буду рядом. И ты не будешь бояться заразить меня. Ты не будешь бояться вовсе».

***

Шли дни, тягучие и монотонные, окрашенные в серые тона выживания. Фэн Синь вел их через городские руины, к несуществующему бункеру, которого, в глубине души, уже и сам начал почти выдумывать. Он охотился, добывал воду, находил укрытия. А Му Цин, превозмогая слабость и подступающую тошноту, старался помогать. Не мог же он просто сидеть и ждать. Он научился бесшумно расставлять простейшие ловушки на грызунов, чистил скудную добычу Фэн Синя дрожащими, но упрямыми руками, сторожил временный лагерь, пока тот уходил на разведку. Он стал тише, еще более замкнутым, но в его глазах появилась странная решимость — прожить эти отмеренные дни не обузой, а хоть каким-то подобием напарника. Фэн Синь видел это и молчал. Каждое такое проявление силы духа в ослабевающем теле было для него одновременно уколом гордости и ножом в сердце. Однажды ночью все изменилось. Они устроились на ночлег в полуразрушенном книжном магазине, среди грустных груд бумаги. Му Цин лег раньше, свернувшись калачиком на спальном мешке у самой стены. Фэн Синь долго сидел у слабого, почти не дающего тепла огонька, прислушиваясь к его дыханию. Оно было ровным, но слишком частым. А потом послышался стон. Фэн Синь мгновенно был на ногах. Му Цин метался, его лицо, ясно видимое в тусклом свете огня, было покрыто мертвенной бледностью, на щеках горели яркие, болезненные пятна. Он скрипел зубами, бормотал что-то бессвязное. — Му Цин. — Фэн Синь опустился рядом, осторожно коснулся его лба. Кожа была обжигающе горячей. Под пальцами пульсировал бешеный, неровный пульс. Лихорадка. — Холодно… — прошептал Му Цин, не открывая глаз, и его тело содрогнулось в мощной дрожи.—холодно…очень. Фэн Синь набросил на него все, что было под рукой — свою куртку, тряпки, пустой рюкзак. Но дрожь не прекращалась, зубы Му Цина выбивали лихорадочную дробь. И тут худые, горячие пальцы вдруг впились в запястье Фэн Синя, сжались с нечеловеческой силой отчаяния. — Фэн Синь.… — имя сорвалось с губ Му Цина на тяжелом, хриплом выдохе. Он открыл глаза. Взгляд был мутным, невидящим, полным животного страха. — Не уходи… Не уходи… — Я здесь, — голос Фэн Синя звучал хрипло, он попытался его смягчить, но получилось только резче. — Все в порядке. Но ничего не было в порядке. Му Цина начало бить в настоящей горячке. Он выгибался, сдавленно кричал от судорог, его дыхание стало рваным и сиплым. Он не отпускал руку Фэн Синя, вцеплялся в нее, как утопающий в соломинку, и каждое его сжатие было криком без звука. Фэн Синь сидел рядом, беспомощный, как никогда в жизни. Он, который мог отбиться от стаи зараженных, найти воду в пустыне, починить любой механизм, — он не мог сделать ничего. Ничего, чтобы облегчить эту агонию. Не мог снизить температуру, остановить дрожь, вырвать из его крови невидимого убийцу. Это была пытка. Больше, чем любая физическая рана. Видеть, как он тает на глазах, как боль и жар пожирают последние силы, и знать, что ты обрек его на это одиночество своей ложью. Что он верит, будто ты идешь с ним на дно, а на самом деле стоишь на берегу и смотришь, как он тонет. — Больно… — всхлипнул Му Цин, и по его исхудавшим щекам, обожженным жаром, покатились слезы. Они были горячими, как его кожа. — Фэн Синь… прости… прости… — Не за что просить прощения, — сквозь стиснутые зубы процедил Фэн Синь. Он другой рукой, жесткой и неумелой, вытер ему слезы. — Держись. Просто держись. Но Му Цин, казалось, его не слышал. Его сознание плавало где-то между бредом и паникой. Он притянул руку Фэн Синя к своей груди, прижал ладонь к бешено колотящемуся сердцу. — Останься… — это было уже не просьбой, а мольбой, выкованной в горниле страдания. Последним якорем в мире, который расползался на части. — Пожалуйста… пока… пока все не кончится… Не оставляй одного… Голос его оборвался на полуслове, тело снова скрутила судорога. Но пальцы, сжимающие руку Фэн Синя, не ослабли. И в этот момент что-то в Фэн Сине сломалось. Не тихо, а с грохотом обвалившейся стены. Весь его железный контроль, вся ложь, за которой он прятался, рассыпались в прах перед этим простым, невыносимо горьким «не оставляй». — Я здесь, — повторил он, но теперь в его голосе не было ни металла, ни фальши. Только голая, беззащитная правда. Он лег рядом на холодный пол, осторожно, чтобы не напугать, обвил Му Цина рукой, притянул его горящую спину к своей груди. — Я не уйду. Никуда не уйду. Слышишь? Я с тобой. Му Цин вздрогнул, потом его тело, на секунду, расслабилось. Глухой, надрывный стон сменился тихим, прерывивым всхлипом. Он прижался спиной к Фэн Синю, как будто искал спасения от внутреннего холода в его тепле, и слабо, но отчетливо кивнул. Фэн Синь прижал его голову к своему плечу, закрыл глаза. Боль, острая и всепоглощающая, пронзила его насквозь. Он чувствовал каждый вздрагивающий мускул Му Цина, каждый прерывивый вздох. Он ненавидел себя за эту ложь. Ненавидел мир, который довел их до этого. Но больше всего он ненавидел бессилие. «Я с тобой, — мысленно повторял он, как мантру, сжимая в своих ладонях горячие, беспомощные пальцы. — До самого конца. Я буду здесь. И когда все кончится… я тоже уйду». Он не знал, была ли это правда. Не знал, хватит ли у него духу. Но в эту долгую, кошмарную ночь, под завывание ветра в разбитых витринах, он держал его. Держал, пока лихорадка не стала отступать, оставляя после себя ледяную испарину и истощенное, полубессознательное тело. Держал, не отпуская его руки, давая ту единственную помощь, которая была в его власти — просто быть рядом. А на рассвете, когда Му Цин, бледный как смерть, но пришедший в себя, смущенно попытался отодвинуться, Фэн Синь не позволил. Он лишь туже притянул его к себе, положив свою грубую ладонь ему на все еще горячий лоб. — Молчи, — сказал он тихо, но так, что спорить было невозможно. — Спи. Я на месте.

***

Утро принесло с собой серый, безрадостный свет и хрупкое перемирие после ночного кошмара. Му Цин лежал, притворяясь спящим, чувствуя, как по телу разливается леденящая слабость — отступление лихорадки оставило после себя лишь выжженную пустыню. Каждая кость ныла, голова была тяжелой и пустой. Но он был в сознании. И это было хуже. Он слышал, как Фэн Синь встал, стараясь двигаться бесшумно, как развел на почти потухших углях новый, скупой огонек. Через прищуренные ресницы Му Цин наблюдал, как тот молча, с привычной эффективностью, начал разделывать тушку какого-то крупного грызуна, добытого накануне. Белки что ли?.Движения Фэн Синя были резкими, почти злыми, как будто он вымещал на несчастной добыче всю ярость и беспомощность, накопившиеся за ночь. Му Цин видел его профиль в тусклом свете — сжатые челюсти, тень от длинных ресниц на щеке. Он видел, как тот натягивает кожу, как лезвие ножа, туповатое от частого использования, соскальзывает… И тут Фэн Синь резко втянул воздух между зубами. Небольшой, сдержанный звук боли. Он отдернул левую руку. На указательном пальце, чуть ниже сустава, зиял неглубокий, но рваный порез. Алая кровь мгновенно выступила каплей, потом побежала тонкой струйкой, яркой, живой, невероятно контрастной на фоне грязи и пепла. Запах ударил в ноздри Му Цина, как удар тока. Сначала он даже не понял, что произошло. Это был не просто запах. Это был зов. всепоглощающий, жгучий голод, исходивший не из желудка, а из самой глубины его существа, из той черной точки заражения, что пульсировала в его крови. Во рту мгновенно набралась слюна, густая, обильная. Горло сжалось спазмом, а в висках застучал дикий, безумный ритм Еда. Му Цин судорожно сглотнул. Звук был настолько громким в его ушах, что он боялся, будто Фэн Синь его услышит. Его взгляд прилип к той тонкой алой ниточке на пальце. Он представил, как подносит эту руку к губам. Как тепло крови заполняет его рот, смывая сухость и горечь. Как этот простой, животный акт утоляет нестерпимый внутренний огонь, дает силу, которую он потерял. Вся его воля, все, что еще оставалось от него самого, сжалось в один крошечный, невероятно тяжелый комок где-то под ребрами. Он с силой, от которой потемнело в глазах, оторвал взгляд от пореза. Резко, почти грубо, повернулся лицом к стене.Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли круги. Нет. Нет. Нет. Это был не он. Это оно. Тот вирус, тот монстр, который медленно, но верно выжигал изнутри Му Цина и оставлял на его месте вот это… это существо, жаждущее плоти и крови. Жаждущее крови Фэн Синя. Ужас, холодный и тошный, подступил к горлу. Не страх смерти. Страх стать этим. Прямо здесь, на глазах у него. Превратиться в то, от чего они оба бежали все эти годы. Он лежал, не двигаясь, стиснув зубы до боли, слушая, как за спиной Фэн Синь что-то бормочет себе под нос, отрывает клочок ткани от рубашки, перевязывает палец. Звуки были приглушенными, будто доносились из-под воды. Весь мир сузился до битвы внутри его черепа. До дикого голода, рвущегося наружу, и хрупкой, трещащей по швам плотины его человечности. Скоро, — прошептал в его сознании ледяной, безошибочный голос. — Скоро ты не сможешь сопротивляться. Скоро конец.Ты умрешь.Ты убьешь любовь всей своей жизни. Он понял это с ясностью, от которой захватило дух. Это был не просто очередной приступ слабости. Это был предвестник. Последняя черта, которую он видел так отчетливо. Следующий шаг — и он станет угрозой для Фэн Синя. Фэн Синь, закончив перевязку, бросил взгляд на его ссутулившуюся спину. — Ты как? — спросил он, голос был нарочито грубым, но в нем пробивалась трещина беспокойства. Му Цин не ответил. Он не мог. Он боялся, что если откроет рот, то вырвется не слово, а рычание. Он лишь слабо, почти незаметно, мотнул головой, надеясь, что это сойдет за «нормально» или «оставь меня в покое». Но внутри все было кончено. Он понял. Конец близок. И теперь, глядя в лицо этой последней, самой страшной правде, он знал, что должен сделать.

***

Ночь опустилась над их последним приютом — чердаком полуразрушенного склада. Воздух был неподвижным и густым, пахнущим пылью, плесенью и медленно тлеющей надеждой. Му Цин сидел, прислонившись к грубой кирпичной стене, и смотрел, как Фэн Синь, стоя у окна, всматривается в темноту. Его силуэт был четким и непоколебимым, как всегда. —Фэн Синь — его голос прозвучал тихо, но настолько четко в тишине, что Фэн Синь вздрогнул и обернулся. — Что? Не спишь? Ложись, отдыхай. — Я не могу, — Му Цин покачал головой. Он чувствовал странную, ледяную ясность. Борьба внутри прекратилась. Осталось только решение и тихая, всепоглощающая грусть. — Мне нужно сказать тебе. Пока я еще могу. Фэн Синь нахмурился, подошел ближе, присаживаясь на корточки перед ним. В его глазах читалась тревога, которую он уже не мог скрывать. — Говори. Но не глупи. Завтра… — Завтра для меня не наступит, — перебил его Му Цин. И произнес это так просто, так окончательно, что у Фэн Синя перехватило дыхание. — Я чувствую это. То, что внутри… оно почти готово. Сегодня утром, когда ты порезался… — он с трудом сглотнул, но голос не дрогнул. — Я хотел твоей крови, Синь. Я чуть не кинулся. Это был не я. Но скоро «не я» станет единственным, кто здесь есть. Фэн Синь побледнел. Его рука непроизвольно потянулась к перевязанному пальцу. — Му Цин, нет… это просто слабость, лихорадка… — Нет — в голосе Му Цина впервые зазвучала сила. Он посмотрел прямо на него — Это конец. Я знаю. И я не хочу… — голос на секунду сорвался, — я не хочу, чтобы ты видел, как я превращаюсь в это. Как я могу попытаться тебя укусить. Охотиться на тебя. Ты понимаешь? Фэн Синь молчал. Казалось, он окаменел. Каждое слово вонзалось в него, как нож, подтверждая худшие, тайные страхи. — И есть еще одна вещь, — продолжил Му Цин, и теперь его голос стал тише, мягче, обретая какую-то невыносимую нежность. — Самая важная. Я должен был сказать это давно. Может, если бы сказал… но теперь уже поздно. Я люблю тебя, Фэн Синь. Всегда любил. Даже когда злился, когда спорил, когда делал вид, что ненавижу. Это была ложь. Единственная ложь в моей жизни, которая стоила чего-то. А твоя ложь… о том, что ты заражен… — он слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько боли и благодарности, что Фэн Синь не выдержал и опустил глаза. — Она была самой доброй вещью, которую для меня кто-либо делал. Спасибо. За эти дни. За то, что был рядом. Слезы, горячие и предательские, выступили на глазах Фэн Синя. Он пытался сдержаться, стиснул зубы, но они катились по его грязным щекам, оставляя чистые полосы. — Не надо… — хрипло прошептал он. — Надо, — Му Цин протянул руку, осторожно, как будто боясь обжечься, коснулся его лица, смахнул слезу грубым подушечком большого пальца. — Синь. Последняя просьба. Самая важная. Убей меня. Пожалуйста. Фэн Синь отшатнулся, как от удара током. — Нет! Я не могу! Ты с ума сошел?! — Я в полном сознании— настаивал Му Цин, —Это не самоубийство. Это… милосердие. Для меня. И защита — для тебя. Ты дал мне достойно дожить последние дни. Теперь дай мне достойно умереть. Остаться собой в твоей памяти. Не чудовищем. Умоляю тебя. Он посмотрел на Фэн Синя, и в этом взгляде было все: любовь, мольба, прощание и бездонное доверие. — Я не смогу сделать это сам, — тихо добавил Му Цин. — И когда оно проснется… ты, может, и не сможешь. Пожалуйста. Сделай это сейчас. Пока я еще я, пока я помню твое имя. Фэн Синь смотрел на него, и мир вокруг рушился. Все правила, вся воля к выживанию, вся ложь, за которую он цеплялся — все рассыпалось в прах перед этой ужасной, единственно верной просьбой. Му цин был прав, это надо было сделать, это будет правильным. Его рука дрожала, когда он потянулся за ножом у пояса. Рукоять, знакомая до боли, была холодной и чужой. Му Цин увидел это движение и… улыбнулся. По-настоящему, светло и печально. Он распахнул объятия. — Обними меня. В последний раз. И Фэн Синь, сраженный, сломленный, утонувший в боли, от которой не было спасения, бросил нож на пол и прижал его к себе. Крепко, отчаянно, как будто мог вобрать его в себя, спрятать от всего мира, от смерти, от вируса. Му Цин обвил его шею руками, прижался лицом к его плечу, вдохнул знакомый запах пота, пыли и железа. — Спасибо, — прошептал он ему в ухо, голос уже терял силу, но был безмерно нежным. — За все. Я люблю тебя. Всегда. Фэн Синь не мог говорить. Горло сжал спазм. Он лишь кивнул, прижимая его еще сильнее, чувствуя, как худое тело Му Цина беззащитно трепещет у него в руках. Потом, движением, на которое ушла вся его воля, он одной рукой продолжал держать Му Цина, а другой нащупал на полу рукоять ножа. — Прости, — выдавил он хриплым, разбитым шепотом.Слезы текли по щекам — Прости меня… — Не за что, — так же тихо ответил Му Цин, закрыв глаза. — Я готов. Это был последний миг. Фэн Синь вонзил нож. Быстро. Точно. Прямо в сердце, как его учили когда-то добивать, чтобы не мучились. Му Цин вздрогнул всем телом, тихо ахнул — не крик, а короткий, удивленный выдох. Его объятия на мгновение ослабели, но он не отпустил. Фэн Синь чувствовал, как жизнь быстро уходит из тела, прижатого к нему, как дрожь в нем затихает. Он опустил его на пол, все еще не вынимая клинка, и опустился рядом на колени. Слезы текли по его лицу безостановочно, беззвучно. Му Цин лежал на спине, глаза были открыты, смотрели куда-то вверх, в темноту чердака, но взгляд уже терял фокус. Дыхание стало прерывистым, тихим. Он медленно повернул голову к Фэн Синю. И тогда Фэн Синь взял его руку — тонкую, холоднеющую — в свои. Не для того, чтобы удержать. А чтобы погладить. Медленно, нежно, проводил большим пальцем по его ладони, по линиям жизни, которой больше не было, по выступающим костяшкам пальцев, которые больше не сожмутся в кулак. Это был жест, не принадлежавший этому жестокому миру. Жест из другого времени, о котором они оба мечтали, но так и не решились произнести вслух. На губах Му Цина тронулась последняя, едва уловимая улыбка. Его взгляд, уже мутный, нашел лицо Фэн Синя. В нем не было ни боли, ни страха. Только бесконечная усталость и… покой. — Синь… люблю. Очень. И он перестал дышать. Рука в руке Фэн Синя обмякла, стала совершенно безжизненной. Но он не отпускал ее. Он сидел на коленях в пыли, гладя его остывающую ладонь, и смотрел в его застывшие, наконец-то спокойные глаза. Он обещал быть до конца с ним. Он был до самого конца.