По следам твоим

Тишина здесь была особого свойства — густая, вязкая, напитанная гулом дождя за окном и мерным тиканьем настенных часов, отсчитывающих время, потерявшее цену. За стеклом, завешанным каплями, растекался ночной город. Улица тонула во мраке, и лишь алая вывеска соседнего бара, отражённая в чёрной глади лужи у тротуара, пульсировала в такт тишине — неровно, надрывно, как аритмичное сердце. Воздух в комнате был неподвижен и тяжёл. В нём висели знакомые запахи: острый дух старой бумаги, поднятый с полок переплетённых дел; затхлая сладость древесной пыли; и едкий, почти горький аромат остывшего кофе. Чашка стояла на краю стола, забытая, как обещание, которое перестали ждать. Тонкая паутина трещин в эмали сходилась к тёмному осадку на дне — немой свидетель трёх пустых часов, прожитых в неподвижном раздумье. Шепс не смотрел на улицу. Его взгляд, остекленевший от усталости, был устремлён в пустоту перед собой, но видел не её. Он видел обрывки фраз из дела, лица, стёртые временем, немой вопрос в глазах убитой, который не давал покоя. Усталость была не в мышцах, а в душе — тягучее, свинцовое чувство, когда все нити спутаны, и кажется, что истина навсегда ускользнула в этот бесконечный дождь, растворилась в его монотонном шуме. Он был не просто утомлён. Он был приговорён к бодрствованию этой ночью, этой тишиной, этим мерцающим алым светом, бившим прямо в окно — назойливым, как совесть, которую не заглушить даже самым крепким, уже остывшим кофе. Олег сидел в кресле, не снимая промокшего плаща. Тяжёлая ткань отдавала запахом улицы — мокрого асфальта, грозового озона и городской грязи, но он не чувствовал ни холода, ни сырости. Всё его существо было сжато в тугой пружине внутреннего напряжения. Пальцы, впившиеся в виски, сдавливали череп так, что суставы побелели, будто выточены из мрамора — единственное яркое пятно на его смуглых, усталых руках. Перед ним, под холодным светом лампы, лежали фотографии. Третье убийство за месяц. Третье тело. Женщина была уложена в позу, лишённую агонии, полную мрачной, отточенной эстетики. Руки сложены по обе стороны от бёдер, так аккуратно уложено чёрное блестящее платье, слегка измокшее под дождем.  А в ладони правой руки — чёрная лилия, бархатистая и противоестественная, как запятая в неоконченном предложении этой смерти. Полиция сводила концы с концами, строя профиль: шизофреник-ритуалист, одержимый символикой, маньяк с бредовой системой. Их логика была шумной, прямолинейной, как сирена. Олег же всматривался в снимки и видел не ритуал. Он видел тишину Не мирную, а туго натянутую, звонкую, как струна перед обрывом. Тишину между ударами ножа. Тишину, в которой слышен шелест укладываемой ткани и хруст стебля. Тишину настолько совершенную, что она сама становилась уликой — свидетельством не безумия, но леденящего, безразмерного расчёта. Ритуал шумен своей символикой, он кричит о смысле. А здесь… здесь было послание, высеченное из отсутствия звука. Убийца не славил своих богов. Он насмехался. Он доказывал, что может остановить жизнь и оформить её в совершенную, леденящую картину, и всё это — в абсолютной, всепоглощающей тишине. И это страшит его больше всего. Обычно… обычно они говорят. Шепотом, обрывками, болью. Этот же молчал. Молчал так, будто его и не было вовсе. Как будто душу вынули чисто, без остатка. Олег зажмуривается, пытаясь прогнать наваждение — не крики, а именно эту пустоту. Он не верит в проклятия, но верит в следы. А этот убийца не оставляет следов. Ни в мире живых, ни в мире…  

***

Резкий стук в дверь вырывает его из оцепенения. Не клиент — клиенты стучат робко. И не полиция — та ломится сразу. Стук уверенный, почти наглый. Два чётких удара, пауза, ещё три. Олег медленно поднимается. Рука непроизвольно тянется к ящику стола, где лежит тяжёлый старый револьвер. Он не делает выстрелов. Но иногда вес металла в руке успокаивает. — Кто? — голос звучит хрипло, сдавленно. — Влад Череватый. «Ночной дозор». У меня для вас информация, детектив. И бутылка виски, которая явно нужнее. Олег замирает. «Ночной дозор» — бульварная газетка, параноидальные теории и сенсации на крови. Именно таких он терпеть не может. Шарлатаны слова, пока он имеет дело с молчанием смерти. — Уходите. Я не даю интервью. — Я не за интервью. Я за правдой. Или вы предпочитаете и дальше смотреть на эти фотографии, не понимая, почему они такие… тихие? Сердце Олега пропускает удар. Тихие. Слово, которое он никому не говорил. Которое вертелось у него в голове последние три часа. Олег медленно, будто против своей воли, поворачивает ключ. Дверь открывается. В проёме стоит мужчина. Высокий, с такой уверенной осанкой, что кажется, он заполняет собой всё пространство. Волосы тёмные, будто уголь, глаза такие же – карие. Тёмный дорогой плащ, длинный, свободного кроя. Весь этот незнакомец показался каким-то уверенным и статный, даже по своему грозный.  Но улыбка — не журналистская, приторная, а острая, любопытная, почти хищная. В руках — бутылка односолодового виски и потрёпанная папка. — Влад, — представляется он, не протягивая руки, а просто шагая внутрь, будто здесь всегда был своим. — А вы –  именно такой, каким я вас представлял. Уставший. Видящий слишком много. И совершенно одинокий. Олег не двигается с места, блокируя путь дальше в кабинет. — Откуда вы знаете про «тишину»? — спрашивает он прямо, опуская формальности. Его голос теперь ровный, профессиональный. Но внутри всё сжалось. Влад ставит бутылку на тумбу в прихожей. Он заглядывает внутрь этой диковинно старой квартиры, будто пытаясь что-то найти. С интересом исследователя. — Потому что я смотрю не только на то, что оставил убийца. Я смотрю на то, чего он не оставил, — говорит он, снимая шляпу и кидая её на вешалку. — Нет следов борьбы. Нет страха на лицах жертв. Только… совершенство. Как будто это не преступление, а искусство. И зритель у этого искусства только один. Олег молча смотрит на него. Рациональная часть кричит, что это ловушка, что этот человек опасен. Но та часть, что три ночи не спала, та часть, что тонула в этом молчании, хватается за его слова как за соломинку. — Зачем вам это? Сенсация? Продадите историю, когда всё кончится? Влад усмехается и уже просто входит в квартиру, пока Олег теряет бдительность и опускает руку. Он проходит дальше, наливает два бокала виски, протягивает один Олегу. Его глаза — тёмные, хитрые, кажется, видят всё насквозь и в особенности самого детектива, все его поаны и теории. — Мне интересна истина. А вы — единственный в этом городе, кто ищет её не в уликах, а в пустоте. Давайте работать вместе. Не как детектив и репортёр. Как… два человека, которые поняли, что эта игра ведётся не по правилам полицейских протоколов. Олег медленно принимает бокал. Он не пьёт. Он смотрит на Влада, пытаясь разглядеть ложь, игру, скрытый мотив. Видит лишь уверенность и странное, почти интимное понимание. — Допустим, — наконец говорит Олег, и его голос звучит устало. — С чего начнём, господин Череватый? Влад улыбается, и в уголках его губ играет что-то тёмное, недосказанное. — С того, что я принёс вам подарок от вашего молчаливого друга. — Он открывает папку. Внутри — фотография, которой нет в полицейском отчёте. Крупный план руки жертвы. На внутренней стороне запястья, почти невидимо, процарапаны два знака. Не буквы. Символы. — Он оставляет метки. Но только для тех, кто умеет смотреть. Для вас, Олег. Олег замирает, его взгляд прикован к символам. Он видел их раньше. В старом оккультном фолианте, который хранил как курьёз. Символы, означающие «свидетель» и «посвящение». — Вы ведь не заметили эти отметины на запястье девушки, верно? Мне довелось побывать в том доме….не спрашивайте как… и собственно теперь я здесь вместе с этими фотографиями. Улыбнулся брюнет и посмотрел своими глазами на Олега, пытаясь прочитать то, о чем сейчас думает этот молодой человек. — Предположительно, что могут обозначать эти символы? В оккультизме они означают свидетель и посвящение…возможно кто-то является свидетелем чего-то… может жертва видела убийство этого маньяка, поэтому поплатилась жизнью? Ладно, согласен, сомнительно… и банально. Задумался Череватый и стал крутить в руках бокал со спиртным, пока жидкость мягко опоясывала стенки бокала, оставляя на них еле заметный след. Олег слушает, не двигаясь. Глаза его прикованы к фотографии, а в ушах — ровный, уверенный голос Влада, раскладывающий всё по полочкам. Слишком уж гладко. Слишком уж… осведомлённо. Каждая деталь, которую он произносит — точна. Слишком точна для журналиста, который «пробрался в дом». Олег знает, как охраняют места преступлений. Пробраться можно. Но рассмотреть едва заметные царапины на запястье под трупным окоченением? Это требует хладнокровия, которого нет у любопытствующего репортёра. Поэтому Шепс молчит и слушает дальше. — Посвящение в… погодите! Убитая ведь…Виктория Райдос если я не ошибаюсь? Так? Что о ней известно? Эта известная жрица культа предков. Она занимается родословной и состоит… кажется… в одном сообществе. А знаете почему в её руках чёрная лилия? Потому что её прозвище в этом отряде «Чёрная лилия»… это многое объясняет. Может копать стоит в области этого отряда? Удивительно как много Влад рассказал про эту девушку. Да… это известная личность в своём кругу. Кстати она тоже работает с мёртвым, как и Олег, вот только сам Олег отказался участвовать в их сделках, но ведь в том отряде есть его брат - Саша. Благо к нему он точно больше не обратится за помощью. Олег медленно поднимает взгляд. Он отставляет бокал — не выпив ни глотка. — Вы хорошо осведомлены, господин Череватый, — говорит он, и его голос звучит сухо, профессионально, без намёка на ту усталую уязвимость, что была минуту назад. — Слишком хорошо для человека, который сегодня впервые увидел это дело. Фотографию — возможно, стащили. Но прозвище «Чёрная лилия»… его не найти в открытых сводках. Его знают только внутри культа. Или те, кто… глубоко интересовался жертвой. Олег встаёт, медленно обходя стол. Он не приближается к Владу, но его присутствие теперь ощутимо давит. Это уже не уставший медиум, а детектив, почуявший ложь. — Вы сказали, вам интересна истина. Позвольте тогда задать вам вопрос, — он останавливается, смотрит прямо в карие глаза Влада. — Как вы узнали про тишину? Не про отсутствие улик. Про именно ту… пустоту, что остаётся после. Вы почувствовали её? Или вы её создали? Пауза тянулась тяжело, как густой сироп, налитая невысказанным, почти физическим присутствием иного вывода. Олег не обвинял полицейских отчеты — он просто смотрел сквозь их аккуратные построения, как сквозь мутное стекло. Весь его скептицизм, выкованный годами разочарований и грязной реальности, его отточенное недоверие ко всему, что пахнет мистикой или иррациональным всплеском, наконец-то нашёл свою истинную цель. Не шизофреника. Не фанатика. А его — слишком идеального союзника. Человека, который мыслил не образами безумия, а ледяной, безупречной логикой убийственного театра. Кто не верил в ритуал, а использовал его форму как насмешку, как ширму. Кто оставлял не символ веры, а подпись — вычурную, спокойную, невыносимо рациональную. Это был его антипод и двойник; тот, кто взял скепсис Олега к миру и довёл его до абсолютного, чудовищного предела. — Кто вы на самом деле, Влад? И почему убийца оставляет символы, которые может расшифровать только тот, кто разбирается в оккультной символике… как, например, вы? И прежде чем мы продолжим «работать вместе», ответьте. Потому что я устал от тишины. И ещё больше устал от тех, кто думает, что может играть на ней. Но Владислав не теряется под столь уверенным и давящим взглядом шатена. Его наоборот это заряжает и интересует, от чего по лицу растекается довольная улыбка победителя, будто это он заставил Олега задавать вопросы, да ещё те, на которые может ответить лишь слишком хорошо осведомлённый репортёр. — Конечно, Шепс, без проблем. Начнём с Чёрной лилии? Так как я занимаюсь журналистикой, а Виктория известная личность, мне давалось побывать в её доме. Моей миссией было узнать про её способности, не только как жрицы, но и как матери, девушки, жены. Для такой потомственной ведьмы, Райдос очень семейная и хорошая хозяйка. У неё трое детей, замечательный муж,  так вот… муж дарил ей цветы и без повода, но они всегда стояли лишь на кухне…но в спальне я обнаружил чёрные лилии, живые, полные сил и энергии. Затем она сама рассказывала о своей книге мёртвых, о своих свечах и методах, очень общительная женщина. Так вот все её свечи из прозрачного воска с примесью чёрных лепестков…как вы знаете чего? Чёрной лилии. И так как она состоит в том союзе, и так как я встречался с ней не раз…всегда на сборы к отряду она надевала чёрные кружевные перчатки с изображением цветка лилии. Это и ещё пару моментов натолкнули меня на мысль про её псевдоним в клане. Спокойно и уверенно рассказывал Влад, а сам даже взглядом не повёлся, как Олег оказался у него за спиной и смотрел за каждым его действием, как бы не вскрылась ложь в словах. — Далее, вас удивила тишина? Хаха, это ведь просто. Просто если только ты сам обладаешь некими способностями. Ведь простой человек тишину слышать не может. А знаете как говорят в экстрасенсорной области? Почему мертвец молчит? Потому что он самоубийца,  вам ли не знать…правда, мистер Шепс? Олег замер. Словно ледяная вода медленно заполнила его лёгкие. Он не дышит. Глаза, секунду назад такие острые и подозрительные, теперь стали стеклянными, утратив фокус. Всё звучит приглушённо: шум дождя за окном, отдалённый гудок автомобиля. Но слова Влада звонят в тишине его черепа с пронзительной, невыносимой ясностью. «…почему мертвец молчит? Потому что он самоубийца… вам ли не знать…» Эта фраза прозвучала с издёвкой, будто Влад хотел затронуть за живое. Какие-то прошлые мысли Олега, в далёком детстве. Когда мальчишкой Олега не столь замечали в семье, чем старшего брата. Эта незамеченность оставила глубокий шрам в душе мальчика, и шрам на его шее, после неудачной попытки повеситься. Откуда об этом мог знать Влад? Шрам на шее, скрытый высоким воротником рубашки, начинает жечь как свежая рана. Он не думал об этом годами. Вытеснил. Зарыл под тоннами рациональных объяснений, скепсиса, работы. Это его личная тишина. Самая глухая. — К слову я намекаю о том, что я тоже имею силы что-то видеть и слышать. Только вам это не понравится. Но…тишину я ощущаю достаточно громко в этом убийстве.  А про брата… мы с ним знакомы…украдкой. Быть может о нашем знакомстве он расскажет больше. Не хотите прогуляться к нему в гости? Влад повернул голову в сторону Олега и оставил свой пустой бокал на столик, вставая с места и оказываясь на голову выше Шепса.  Взгляд Шепса медленно, с трудом возвращается к лицу Влада. К этой улыбке, в которой теперь читается не просто насмешка, а знание. Глубокое, личное, невозможное. Голос, когда Олег наконец говорит, звучит чужим — тихим, безжизненным, будто выходящим из той самой пустоты. — Вы… — он делает паузу, сглатывая ком, что встал в горле. — Вы перешли черту, о которой не могли знать. Её не существует в документах. Её не знает никто. Даже Саша. Олег медленно, почти механически, проводит ладонью по шее, как бы проверяя, что воротник на месте. Это бессознательный жест, выдавшая его слабость. — Вы либо экстрасенс гораздо сильнее, чем я думал… — его голос крепчает, в нём появляется сталь. — Либо вы не имеете к экстрасенсорике никакого отношения. Вы имеете отношение к ней. К жертве. Вы знали её лично. Близко. Настолько близко, что она могла… рассказать. Череватый ожидал такой реакции. Конечно, как человек может реагировать иначе, когда другой, совершенно незнакомый самозванец, называет его главные слабости и страхи. Он буквально обнажает Шепса, раскрывая ему обёртку самого себя, что Олег бы предпочёл закрыть ото всех воротником рубашки. Олег делает шаг вперёд. Не для угрозы. Чтобы уменьшить дистанцию, чтобы видеть каждую морщинку вокруг этих слишком-знающих глаз. — Или третий вариант, — шепчет он, и в шепоте слышится ледяной ужас. — Вы и есть та тишина. Вы тот, кто её создаёт. Вы спрашиваете, почему мертвец молчит? Потому что вы разбираете не только жизнь. Вы разбираете сам след. Души. Вы оставляете только… пустоту. И приходите сюда, чтобы полюбоваться на того, кто эту пустоту пытается услышать. Олег не отводит взгляда. Его собственный страх теперь превратился в холодное, ясное оружие. — Мне бы понравился первый вариант про экстрасенса, — Посмеялся Влад, разбавляя эту душную атмосферу в кабинете. В его привычке шутить и саркостично отзыввться об ситуации, когда смех становится защитной маской. — Мы никуда не пойдём, господин Череватый. Вы останетесь здесь. И вы ответите на один вопрос. Прямо сейчас. Кто для вас была Виктория Райдос? Рука Олега незаметно скользнула к ящику стола. Он ещё не достаёт револьвер. Но он помнит его вес. Помнит, что иногда единственный способ заставить говорить — это создать угрозу более примитивную, чем магия или пустота. — А что касается реальности… давайте посмотрим иначе. Виктория – жрица, которая сама забирает души и успокаивает их. Я – по вашему мнению экстрасенс-шарлатан, который каким-то образом забрал такую сильную душу ведьмы. Это…мало возможно. Райдос в своём деле незаменима, я бы не смог опустошить её, если только…. (пауза) .. это не сделал кто-то за меня? Улыбнулся журналист и встал напротив камина, где играли будто живые искры. За спиной Владислава всплыла тень, вроде обычная человеческая, но с другой стороны у неё будто прорисовывались еле заметные ушки, или рога, что едва заметно выдавало их острые как пики кончики.  Но за секунду всё растворилось, будто Олег спугнул эту тень, когда коснулся револьвера, и она уже стала обычной, человеческой. — Виктория Райдос была для меня человеком в первую очередь, которая с удивительной расстановкой смогла отделить свою экстрасенсорную жизнь от личной жизни, и смогла преуспеть во всём. Кроме того, она мне очень импонировала и если бы мы вдруг соревновались, я бы хотел видеть её своим соперником, может даже видеть в итоговом сражении в финале… кстати…. Вашего брата тоже, он ведь тоже глубоко связан с эзотерикой, не так ли? Влад уже без напора и смеха взглянул на Олега и спрятал руки в карманы, будто показывая таким образом, что тоже имеет оружие и устраивать перестрелку сейчас будет неуместно. Олег следил за тенью. Он видел. Не рога — может, игра света. Не уши — возможно, тень от вазы на камине. Но излом, рывок, неестественное движение, когда его рука коснулась рукояти… Это было не от огня. Это было от него. Его страх, его угроза что-то спугнули. Олег медленно убирает руку от ящика. Он не отводит взгляда от Влада, но его поза меняется — из обороняющейся она становится собранной, аналитической. Он возвращается в роль детектива, для которого даже собственные демоны — лишь улики. — Вы предлагаете версию наёмника? Или одержимости? — Его голос снова ровный, почти клинический. — Сильная жрица, убитая так чисто, что не оставила даже эха… Это работа либо профессионала высочайшего класса, который знает, как обойти любую защиту. Либо… кого-то, кого она не воспринимала как угрозу до последнего мгновения. Кого-то из своего круга. Олег делает шаг к камину, останавливаясь в метре от Влада. Он смотрит не на его лицо, а на стену за его спиной, где секунду назад танцевала тень. — Вы говорите о ней с восхищением. Как о достойном сопернике. — Он паузирует, выбирая слова. — Вы знаете, что в криминалистике это называется? «Почерк нарцисса». Убийца, который видит в жертве отражение себя. Или… материал для своего «искусства». Теперь Олег смотрит прямо в глаза Владу. В его взгляде нет страха, только холодный, беспристрастный интерес, как к сложной головоломке. Влад не двигается с места, но и тень сейчас не искажается и не кажется какой-то странной. Вполне прямая, расслабленный, как и её хозяин сейчас. Он полностью спокоен, а в глазах карих отражается огонь, который играет в камине напротив него. Но этот огонь пропадает, когда Олег оказывается в метре от него и перекрывает вид на огонь. Череватый тихо смеётся и закатывает глаза, пряча взгляд в ладони, прикрывая ею глаза. — Почему ваши слова будто пытаются заставить меня думать, что я её убил? С точки криминалистики убийца пришёл бы к детективу, который расследует дело его жертвы и стал бы ему помогать выйти на себя же? — Улыбнулся брюнет, не понимая зачем Олег так нагнетает. — Вы правы. Устраивать перестрелку бессмысленно. Я не полицейский, чтобы арестовывать. Я детектив, чтобы понимать. — Он поворачивается, берёт со стола фотографию с символами. — «Свидетель» и «Посвящение». Вы знаете, что это значит в ритуальных убийствах? Жертва — не просто цель. Она — часть церемонии. Её смерть что-то открывает. Что-то… или кого-то. Олег кладёт фотографию перед Владом. — Вы хотите, чтобы я поверил, что вы просто наблюдатель? Хорошо. Допустим. Тогда давайте действовать как партнёры. Прямо сейчас. Ответьте мне как журналист, который знает её круг: кто из «отряда», из её ближайшего окружения, мог бы желать её смерти, но при этом обладать знаниями и навыками, чтобы осуществить это… бесшумно? Олег снова садится в кресло, его движения медленные, контролируемые. Он не пьёт виски. Он лишь смотрит на Влада, ожидая ответа. Внутри же всё кричит. Он знает про шрам. Он знает про тишину. Он играет со мной, как кошка с мышью. Но именно поэтому — нельзя показывать слабость. Нужно играть по его правилам, пока не поймёшь, в чём его настоящая цель. А цель явно не просто помочь в расследовании. — Давайте по порядку. Я заинтересовался этим убийством с точки зрения журналистики, так как это моя клиентка одного из выпусков. Я узнал об убийстве, пришёл на место преступления. Да, каюсь, проник к трупу и сфотографировал данные символы на запястье. Грешен. Но я не имею отношения к ней как к жертве.  Можете называть меня «Нарциссом», но я действительно ей восхищаюсь.. восхищался. В конце Влад покачал головой, сожалея о смерти прекрасной женщины. Она бы могла составить ему компанию и соперничество, да не успела. — Что касается её «клана» там состояли ещё несколько человек. Но прямое отношение к Виктории могли иметь немногие… например Александр Шепс, уж простите за такое совпадение ваш брат. Насколько я знаю там что-то вроде «френдзоны», но не суть. Также с Викторией была связана Марьяна Романова.  Ходит слух о романе. Но такой роман просто не признали бы в свете. Возможно из-за неразделенной любви Марьяна могла что-то совершить, но.. очень сомнительно. Она также моя хорошая знакомая, если хотите можем с ней побеседовать Олег слушает, не перебивая. Его взгляд скользит по лицу Влада, фиксируя микродвижения, интонации, паузы. «Френдзона»… «Марьяна Романова»… «Хорошая знакомая». Слишком много личных связей. Как же это удобно. Когда Влад заканчивает, Олег медленно кивает. Не соглашаясь. Просто подтверждая, что услышал. — Интересно, — говорит он нейтрально. — Вы называете двух возможных подозреваемых. Один — мой брат. Другая — ваша знакомая. И при этом вы предлагаете мне побеседовать с ней. Почему не вы сами? Или вы уже… поговорили? Олег отходит к столу, берёт блокнот и ручку. Старомодно, но это помогает ему думать. — Допустим, я проверю версию с Марьяной. Что вы можете о ней сказать? Кроме слухов о романе. Её мотивы, её характер… её способности. — он поднимает глаза. — Вы же, как её хороший знакомый, наверняка знаете, на что она способна. Способна ли она на тихое, ритуальное убийство? Владислав был готов без проблем рассказать о Марьяне, тем более что эта его знакомая достаточно хорошо знала самого Влада. — Охо-хо,… на тихое она точно не способна! Ахах, простите… она работает с силами шаманов. Шаманизм. Знаете такие практики? Так вот молчать там не получится. Совсем. Как бы не наоборот, где нужно быть громче и ярче. Поэтому я и предлагаю вам поехать к ней и поговорить напрямую с этой рыжей бестией.  Но есть одно НО... Влад смеялся, когда вспоминал про шаманизм. Достаточно искренне, по доброму, не делая зла. У каждого свои методы. Пауза. Олег откладывает ручку. — А что касается моего брата… — его голос становится чуть тише, но не мягче. — Вы упомянули его не просто так. Вы знаете, что у нас сложные отношения. Что я давно не интересовался его… деятельностью. И вы также знаете, что это заставит меня пойти к нему. Зачем? Чтобы я отвлёкся? Чтобы я увидел что-то, что вы хотите, чтобы я увидел? Олег делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Его голос теперь звучит как лезвие, прижатое к горлу — не угрожающе, но неумолимо.  Влад же взглянул на Олега, который оказался уже ужасно недопустимо близко к Владу, от чего взгляд пришлось немного опустить из-за разницы в росте мужчин. — Вот как мы будем работать, господин Череватый. Вы даёте информацию. Я её проверяю. Но если я обнаружу, что меня ведут по ложному следу… что кто-то из ваших «знакомых» вдруг окажется непричастным, а время будет упущено… — он не заканчивает фразу. Не нужно. — Вы говорите, вы восхищались Викторией. Хорошо. Тогда давайте найдём того, кто лишил вас объекта восхищения. Честно. Внутри Олега бушует буря. Брат. Он втянут в это. И этот чёртов журналист знает это и играет на этой струне. Но иного выхода нет. Нужно двигаться вперёд, держа Влада на расстоянии вытянутой руки, но в поле зрения. Потому что он — либо ключ, либо замок. А возможно, и то, и другое сразу.  — Я готов с вами сотрудничать, выяснять информацию как журналист. Но без меня вы не справитесь, я вам это гарантирую. Возьмём хотя бы Марьяну. Она рассказывал что у вас с ней…не лучшие отношения. Так как вы давно не интересовались деятельностью брата, следовательно вы ничего не знаете про тот самый клан, где они состоят. И только Я могу провести вас в этот необъяснимый для вас мир Влад довольно улыбнулся после окончания слов и в разговоре успел намотать пушистую прядь шоколадного цвета  Олега себе на палец, после чего отпустил волосы, будто случайно игриво касаясь его острого подбородка костяшками своих пальцев, нежно оглаживая кожу и опуская руку. Флирт. Олег не отстраняется. Но каждый мускул в его теле напрягается, превращаясь в камень. Прикосновение к волосам, к коже — это не флирт. Это вторжение. Проверка границ. Манипуляция на самом примитивном, животном уровне. Он медленно, с преувеличенной чёткостью, поднимает руку и поправляет воротник рубашки. Тот самый, что скрывает шрам. — Вы слишком много позволяете себе, — говорит он голосом, в котором нет ни смущения, ни гнева. Только констатация факта, холодная, как сталь лезвия. — И слишком много знаете. О Марьяне. О моих отношениях с братом. О том, что мне нужно провождение в мир, о котором я «ничего не знаю». Олег делает шаг назад, восстанавливая дистанцию. Его взгляд теперь оценивающий, как будто Влад — сложный, потенциально опасный экспонат. Владислав всё ещё улыбается и смотрит на холодный взгляд Олега, который старается не выдавать эмоций и это у него отлично получается. Но Владу эмоции не интересны. — Вы правы в одном. Без вас я не смогу попасть в их круг — он поворачивается к столу, собирает фотографии в папку. — Хорошо. Мы едем к Марьяне. Завтра утром. Вы договоритесь о встрече. Я буду наблюдать, слушать, задавать вопросы. А вы… будете вести себя как журналист. Не как её «хороший знакомый», который вьёт из волос детектива локоны. Постарайтесь, чтобы Марьяна была жива и могла говорить. Для вашего же блага, — он не ждёт ответа. Проходит к двери, открывает её. Явный намёк, что аудиенция окончена. Но Олег оборачивается, и в его глазах — окончательное, неоспоримое условие. — Но с этого момента,  Череватый, каждое ваше прикосновение, каждый намёк, каждое слово, выходящее за рамки профессионального сотрудничества, будет воспринято как попытка саботировать расследование. А с саботажниками я разбираюсь… жёстко. Мы поняли друг друга? — А я думал, вить из волос детектива локоны будет гораздо приятнее, а вы так холодны… но не суть! Я вас понял! Я вас услышал! Марьяна. Жива. Разговор журналиста. Вы задаёте вопросы. А я ваши границы больше не нарушаю! —  Будто в спешке вдруг стал соглашаться на все условия брюнет и оставил те фотографии Олегу в имение. А сам собрал свой портфель, подошёл к двери. — Жду вашего звонка завтра с адресом и временем — Он на мгновение задерживает взгляд на его лице, но после опускает глаза в пол. Пока Влад одевал обратно чёрный плащ, он на мгновение остановился, медленно оборачиваясь к Олегу. — Следите за тем, чтобы вы сами не попросили нарушить ваши границы и устроить саботаж в ваших чувствах. Поверьте, я не только отличный журналист, но и страстный люб… Резкая молния за окном окатила весь кабинет слепым, фиолетовым заревом. На одно мерцающее мгновение контуры мира исказились: тени от книжных шкафов поползли по стенам, как живые, фотография с чёрной лилией вспыхнула зловещим перламутром, а в стекле окна, вместо отражения комнаты, И лишь потом, с опозданием, будто разрывая плотную ткань реальности, донёсся грохот — не просто удар грома, а долгий, катящийся рёв, похожий на скрежет огромных каменных плит. Звенели стёкла в окнах. Задребезжала чашка с остывшим кофе на краю стола. И этот звук, первобытный и всесокрушающий, странным образом не нарушил ту внутреннюю тишину, что поселилась в Олеге. Он лишь поставил в ней жирную, оглушительную точку. Зеркало в темноте мигнуло ему. И Олег понял, что дуэль только что приняла новые, не прописанные ни в одном деле правила. Он больше не просто преследовал. За ним тоже наблюдали. И вызов был принят без единого слова. Влад замолчал от молнии и вздохнул, быстро забирая с вешалки Олега его зонт. — Верну завтра, мы же всё равно встретимся.  Всего хорошего! Я вам позвоню! — Крикнул вслед Влад такой довольный и ушёл из дома, растворяясь на улице в непогоде. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. Олег стоит неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам на лестничной клетке. Грохот грома за окном теперь звучит приглушённо, будто весь шум унёс с собой тот человек в чёрном плаще. Олег медленно проводит ладонью по лицу. Его пальцы слегка дрожат — от усталости, от адреналина, от чего-то ещё, чему он не хочет давать имени. «Страстный люб…» Что? Любовник? Любитель острых ощущений? Бред! Он возвращается к столу. Папка с фотографиями лежит там, где её оставил Влад. «Оставил в имение», — поправляет он себя мысленно. Как будто это подарок. Или плата за вход в игру. Олег не прикасается к папке сразу. Сначала он проверяет дверь — замок, цепочку. Затем подходит к окну, отодвигает тяжёлую портьеру. На мокром тротуаре никого. Только отражения неоновых вывесок в чёрных лужах. Он взял мой зонт. Мысль глупая, бытовая, и от этого — ещё более тревожная. Это вторжение в личное пространство, настолько простое, что его даже не назовёшь угрозой. Но именно это и бесит. Влад вышел за рамки профессионального. Он вышел за рамки безопасного. И сделал это с такой лёгкостью, будто имел на это право. Олег наконец берёт папку. Под ней, на полированной поверхности стола, лежит маленький, смятый клочок бумаги. Не из блокнота Влада. Это выглядит как обрывок старой, пожелтевшей страницы. На нём — несколько строк, выведенных чернилами, которые пахнут… полынью и медью. «Свидетель должен видеть. Посвящение требует чистоты намерений. Третий шаг — принесение тишины.» Ни подписи, ни даты. Но почерк… он знаком. Олег видел его в старых семейных записях брата. Саша увлекался каллиграфией в юности. Олег медленно опускается в кресло. Он смотрит на строки, потом на фотографию с символами на запястье мёртвой жрицы. Принесение тишины. Тишина, которая остаётся после убийства. Тишина, которую чувствует он. Тишина, о которой знал Влад. Олег закрывает глаза. Он должен думать как детектив, а не как медиум, которого задели за живое. Он должен видеть факты.

Факт первый: Влад Череватый знает слишком много.

Факт второй: у него есть доступ к кругу жрицы и к его брату.

Факт третий: он играет. И наслаждается этим.

Факт четвёртый: он взял зонт. И пообещал вернуть.

Четвёртый факт звучит как-то слишком лично и немощно, по сравнению с другими моментами. Почему Шепс вообще сделал акцент на этом зонте? Будто это действие его обидело. Олег открывает глаза. Его лицо снова становится маской холодной, аналитической ясности. Он аккуратно кладёт обрывок в прозрачный пластиковый файл — вещественное доказательство. Затем достаёт записную книжку и пишет: 1. Марьяна Романова — шаман. Связь с Викторией? Мотив? 2. Саша. Встреча завтра. Осторожно. 3. Влад. Проверить через связи в полиции. «Ночной дозор». 4. Символы. Расшифровать полностью. «Третий шаг»? Он откладывает ручку. За окном снова бьёт молния, и на секунду комната озаряется сиреневым светом. В этой вспышке Олег ловит своё отражение в тёмном окне. Бледное, напряжённое лицо. И воротник рубашки, который, кажется, внезапно стал тесным. Он встаёт, подходит к зеркалу в прихожей — к тому самому, к которому прижимал Влада. Поправляет воротник. Пальцы натыкаются на неровность кожи под тканью. Старый шрам. «Вам ли не знать…» Олег резко отворачивается от зеркала. Завтра. Завтра он встретится с Марьяной. Увидит брата. И снова увидит Влада, который вернёт ему зонт. Он гасит свет в кабинете и остаётся стоять в темноте, слушая, как дождь бьёт в стёкла.  А в голове — эхо слов, оборванных громом: «…страстный люб…любовник?» Олег шепчет в темноту, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо ещё: — Я не попрошу. Никогда.