Nazareth

У Соупа явно есть проблема. Точнее, у него их много, но эта, это самый настоящий слон в комнате, с которым он живёт столько, сколько себя знает. Он так же знал, что наверняка существует одно ёмкое и точное слово, которое могло бы это описать, гораздо точнее, чем те слова, которыми зовёт его Роуч. Потому что обычно Роуч говорит: — Шотландская морда умрёт на месте, если узнает, что кому-то не нравится. Ещё Роуч говорит: — Если Прайс завтра скажет, что земля плоская, клянусь, ты первый побежишь покупать для него глобус в форме лепёшки. Просто чтобы он не расстроился. Но чаще всего, конечно, Роуч говорит: — Жополиз, блядь. В шутку, разумеется. Соуп не обижался. Никогда. Но какое-то липкое, противное чувство его слова всё же пробуждали, где-то там, глубоко внутри, заставляя его думать, что он действительно умрёт, если кто-нибудь не погладит его по головке за то, какой он молодчина, простой и весёлый добряк Джон МакТавиш, хороший мальчик, а теперь давай, повиляй хвостом- — Заткнись, Роуч. Соуп был плизером. Едва ли не подорваться на мине, но завершить задание вовремя и строго по плану, лишь бы только Капитан заметил и похвалил перед всем отрядом? Да. Добровольно отдать свои отпускные дни Гасу, даже когда от работы уже хочется блевать, а на оружие смотреть тошно, только потому что тот слёзно попросился домой на праздники? Подыгрывать рекрутам и специально мазать по мишеням, выставляя себя полным придурком, чтобы дать молодняку понять, что профессионалы тоже ошибаются? Да, конечно. Супер, отлично, дайте два. Короче, да, Соуп был плизером и нормально с этим жил. До тех пор, пока не столкнулся с Гоустом. Гоусту было похуй. Нет, Гоусту было Похуй с большой буквы. Ему было плевать на его выпендрёж не из вредности, а просто потому, что в его странном мире похвала была лишним шумом, мешающим работе. Он относился к нему как к хорошему мультитулу: Соуп удобен и надёжен. Никто ведь не распинается перед пассатижами за то, что они откусили проволоку? Вот и Гоуст не видел смысла тратить слова на того, кто и так обязан функционировать идеально. Хорошо и плохо перестало существовать: у Гоуста была своя, лишённая эмоций шкала оценки: «выполнено» и «не выполнено». Всё, что Соуп считал личным подвигом и работой на пределе возможностей, для Гоуста укладывалось в сухое «согласно протоколу». Отмечать снайпера за точный выстрел для него было так же странно, как разговаривать с теми же пассатижами или благодарить молоток за забитый гвоздь. Даже если этот молоток был лучшим в наборе. Даже если этот молоток возвращался на базу подранным, перемазанным в грязи и крови, едва дышащим. — Видал, как я сегодня справился, а, элти? Небольшое шевеление под чёрной маской это приподнятые в искреннем недоумении брови: — Ты в строю. Это значит справился. Ещё будут вопросы, сержант? Соуп, кстати, охуел знатно, когда впервые случайно сравнил самого себя с чем-то неодушевленным. Но делать это приходилось частенько, потому что Гоуст ценил только функциональность: Он смотрел на километровые, от руки составленные Соупом отчёты так, будто это были чеки из супермаркета: беглое скольжение безразличных карих глаз, короткое, едва различимое «угу» и небрежный взмах рукой, — убери это в папку «прочее». Он написал в журнале два холодных слова — «соответствует нормативам», когда Соуп прыгнул выше собственной головы и впервые попал в мишень с восьмиста метров. Он… Он был другим. И относился к Соупу не так, как другие: Соуп помнил, как в учебке инструкторы ставили его в пример, а сослуживцы заваливали его просьбами, потому что знали, что он никогда не откажет. Он привык купаться в этой мелкой, бесполезной, но постоянной лести. Это был его кислород, но в присутствии Гоуста он словно оказывался в безвоздушном пространстве. Глядел на его широкую спину и думал какие-то по-детски глупые мысли, — почему с тобой это не работает? Я же делаю всё то же самое, только в десять раз лучше. Я, блядь, лучший. И смех, и грех, но для него это было ударом в самое сердце. «Быть хорошим для всех» очень быстро превратилось в «для всех, кроме Гоуста». Потому что для него было невозможно стать хорошим. Эта мысль прочно укоренилась в голове Соупа, но пытаться он не бросил. Тянулся выше, делал больше, работал на износ, да так, что каждая миссия в критические моменты казалась последней. И каждый раз, поднимая взгляд, ожидал хотя бы одобрительного кивка, но видел только привычно-мёртвые, ничего не выражающие Гоустовские глаза, — чего уставился, Джонни? Как собака, которая ждёт кость. Плохой мальчик, брысь. Вот и Мексика тоже оказалась бессердечной сукой и в очередной раз встретила Соупа запахом дешёвого бензина, гниющих фруктов и пороха. Картель Сьерры, ранее скрывающийся и никак не отсвечивающий, будто сорвался с цепи и начал вырезать конкурентов на рынке наркоты по всей стране, оставляя после себя горы трупов, поэтому работа осталась работой, даже когда больная голова была забита совсем другим. На последнее место бойни они не успели совсем немного, уже не застав никого из живых. Поднятая пыль и песок резали глаза, лезли в уши и нос, и Соуп сквозь собственный лающий кашель пытался понять, о чём спорят Алехандро и Гоуст. Дело было странным: никто не был в восторге от лишних жертв, но у Гоуста на этот счёт был сдвиг ужасающих размеров. Соуп не понимал его природу, но знал, что тот просто ненавидит, когда что-то идёт не так как должно. Гоуст до зубного скрипа ненавидит Прайсовское «не успели» и Алехандровское «проебали». Он высунул голову из окна джипа, прикрыв лицо рубашкой, в полумраке, как мог, оглядел развороченное поместье. Брошенный пикап у ворот с простреленным лобовым, криво стоящий на единственном уцелевшем, не спущенном колесе, колея, добро присыпанная гильзами, пропитанный кровью песок, скрипящий под ногами у тех, кто вылез из машины. Соуп вздохнул, — неуловимые ублюдки, с которыми нужно было играть в кошки-мышки бесили всех, влияли на каждого, сея в отряде какое-то перманентное напряжение. Он взглянул на Гоуста, поморщившись из-за света фонаря, который освещал того сверху грёбаным нимбом, отбрасывая на кирпичную стену длинные тени. Завис. Сегодняшнее «не успели» и оно же «проебали», очевидно, подействовало на него сильнее всех, он был напряжён, всё ещё сжимал в руке рукоять пистолета, который выхватил из кобуры наспех минут десять назад, на подъезде к поместью. Карие глаза скользили по округе с какой-то болезненной пытливостью, будто сухие кусты и догорающие балки могли дать ответы на все его вопросы, если продолжать смотреть на них так же грозно. — Здесь пусто, hermano, — кашлянул Алехандро, заводя автомат за спину и сплёвывая хрустящий на зубах песок, — Нужно перехватывать их на выезде из долины, пока след не остыл. Чего ждём? Гоуст не смотрел ни на него, ни на Соупа, упёрся в безмолвную ночную пустыню. Ответил тихо и задумчиво, немного приглушённо из-за маски и балаклавы: — Смылись слишком быстро. Так не бывает. — Да брось, — Алехандро раздражённо махнул рукой в сторону пикапа, — у них была фора. Если прямо сейчас не двинем к серпантину, они растворятся в городе. Джип качнулся в сторону, когда Прайс и Роуч выбрались наружу, намереваясь остановить перепалку. Соуп не знал, что за бал творился у Гоуста в голове, но на себе почувствовал такое же помутнение, будто всё здесь… не так. Крыши были пусты, — глаза снайпера осмотрели их в первую очередь, в выбитых окнах домов ещё горел свет, они проглядывались насквозь, и Соуп бы заметил движение, если бы оно было. Но его не было. А странный подвох во всём этом был. Картель Шрёдингера. Соуп фыркнул про себя, сказал бы это вслух — выставил бы себя долбаёбом. Он вылез из джипа следом, подошёл ближе, пытаясь выцепить взгляд Гоуста, привычно ища в нём хоть каплю одобрения. Убрал рубашку от лица, сказал хрипло: — Возможно, и правда есть смысл остаться и осмотреться получше? — Выскочка, — вздохнул Роуч, — заебался кататься, принцесса? Так и говори. — Заткнись, — закатил глаза Соуп и шагнул вперёд, но был резко остановлен… Гоустовской рукой. Посмотрел, наконец-то. Прямо в глаза. Не злобно, но колюче. Его локоть упёрся Соупу в грудь, и тому пришлось заставить себя сделать шаг назад, — Сэр? — Тихо. И для Соупа эта жалкая, очередная попытка угодить теперь уже ощущалась как личная неудача. Я же на твоей стороне, элти. В пятисот тысячный, нахрен, раз. Не видишь? Или не хочешь видеть? Роуч фыркнул: — Плохо лизал. Перелизывай. — Хватит трепаться, — вмешался Прайс, разворачиваясь назад к джипу, ясно дав понять, что он всё уже решил, — Одна болтовня и никакого дела. Полковник прав, нужно ехать следом. Если повезёт, нагоним их в пригороде. Алехандро согласно загудел, хлопнув Прайса по плечу. Роуч уселся за руль, ожидая остальных. А Соуп так и остался стоять рядом с Гоустом, на противно скрипящем под тяжёлыми ботинками песке. Тот упрямо не сдвинулся с места, — замер, практически не дышал. — Элти, — начал Соуп, — я тоже хотел, чтобы… — Тихо, — снова. Да блядь, — Слышишь? В этот момент тишина поместья перестала быть мирной. Она стала вакуумной. Где-то в глубине брошенного пикапа раздался едва слышный щелчок. Звук сработавшего реле. Прайс среагировал первым, заорал: — Ложись! И Соуп, даже толком не успев понять что произошло, почувствовал мёртвую хватку на своём плече, а затем резкий рывок в сторону и сильный удар спиной о кирпичную кладку ближайшего здания. Гоуст вмял его собой в стену, закрыл, глядя на него бешено, загнанно, так, как Соуп никогда до этого не видел: красной бегущей строкой прочитал в его глазах «пиздец, Джонни», понял, что времени перебежать в место побезопаснее у них нет. А потом всё вокруг разорвалось на куски. Оглушительный рёв взрыва превратил пикап в огненное месиво, куски раскалённого железа взмыли в воздух. Но это было лишь началом, катализатором. Секундой позже вторая детонация, заложенная под фундаментом, выбила землю у них из-под ног. Соуп почувствовал, как опора за его спиной крошится. Второй взрыв сработал как мощный направленный толчок: здание за их спинами не просто рухнуло, оно выплюнуло их вместе с тонной крошева и пыли, столкнув их обоих с края площадки в тёмную пропасть каньона. Когда падение прекратилось, мир для Соупа стал пульсирующим серым пятном. В ушах стоял высокий звон, монотонный, сверлящий ультразвук. Он лежал на животе, часто-часто моргая, прикрывая голову руками от осыпающихся камней, пытаясь заставить свой мозг работать нормально, но тот выдавал одну ошибку за другой, — Соуп не понимал, где верх, а где низ. Потом пришло осознание. Пиздец, Джонни. Он сел на пятки, шатаясь, царапая ладони и руки об высохшие кустарники, оглянулся назад, вверх по склону. Оттуда, сквозь плотную завесу пыли и песка, доносились приглушенные звуки боя, частая дробь автоматов и крики. Отряд остался там, наверху. Отрезан вертикальной стеной и хаосом засады. Гоуст нашёлся совсем рядом. Лежал на спине, тяжело дыша, и медленно, заторможенно стягивал с головы шлем вместе с маской. Оставшаяся на лице балаклава была серой от пыли, разорвана от уха до подбородка и грязная от крови и песка. Соуп дёрнулся к нему, потратив на это движение нечеловеческие усилия, крепко прижал ладонь к его виску, туда, откуда текла кровь. Под пальцами было горячо и липко. Паника накатила, застряла комом в горле. — Эй! Элти, ты как? Гоуст тяжело вздохнул, его кадык дёрнулся. Он поднял глаза на Соупа, — зрачки сузились, пытаясь сфокусироваться, он будто был здесь, но не совсем. Сотрясение и удар выбили его из реальности и дезориентировали. — Гоуст, — громче позвал Соуп, щёлкнул пальцами у него перед лицом, второй рукой слегка потряс за плечо, — Матерь Божья. Ты меня слышишь? Тот, к его облегчению, поморщился и слабо кивнул в ответ, всё ещё глядя куда-то сквозь. Дёрнул ремень на груди, безуспешно пытаясь расстегнуть бронежилет, будто тот лишним весом сжимал его грудь, мешая свободно вдохнуть. Ответил тихо, хрипло: — Слышу. Не мельтеши, МакТавиш. Соуп закивал, выдыхая, пытаясь успокоиться. Он был опытным бойцом, знал протоколы на зубок, но сейчас, когда перед ним на земле полулежал Гоуст, — Гоуст, монолит, легенда и бог войны, — реальность казалась пиздец какой хрупкой. Он потянулся к его бронежилету, руки всё ещё мелко дрожали, и Соуп злился на себя за это. Даже сейчас он хотел быть идеальным. Или, хуй с ним, хотя бы просто хорошим. Синдром отличника не позволял ему расслабиться даже после того, как за его спиной взорвался чей-то ёбаный дом. Гоуст замер. Медленно моргнул. Взгляд стал более осмысленным, оценивающим, но тяжёлым как товарняк. Он не злился, просто отстраненно анализировал ситуацию. — Ты бледный, — ровно заметил он, пока Соуп возился с боковыми креплениями его кевлара, — Если ты сейчас грохнешься в обморок, мы оба трупы. — Не грохнусь, — буркнул Соуп, наконец-то справившись с последним зажимом, и тяжелая плита бронежилета с глухим стуком упала в рыжую пыль. Гоуст ощутимо выдохнул, — без брони его грудная клетка начала двигаться свободнее, хотя каждый вдох всё ещё давался ему с видимым трудом. Соуп воспользовался короткой передышкой, снова быстро глянул наверх: пыльное марево рассеялось, над головой — только дым от догорающих домов и чистое, звёздное небо. Солнце село ещё до их прибытия в поместье, скоро начнёт холодать. Соуп проверил рацию на груди, — сдохла, вероятно, разбившись от удара. Гоуст проследил за его взглядом и слабо махнул рукой в сторону своей, — та валялась в паре метров от них, раздробленная на мелкий пластик. — Дерьмо. — Надо идти, — прошипел Гоуст, начиная подниматься, опираясь на локти, — Мы здесь считай что мишени в тире. Соуп вскочил на ноги, жмурясь, когда мир перед глазами снова поплыл. Закинул винтовку на плечо, сквозь пляшущие мушки разглядел силуэт Гоуста, пытаясь подхватить его под руки. Когда тяжесть его веса обрушилась сверху чемоданом с кирпичами, Соупа качнуло, подошвы заскользили по мелкой крошке каньона. Ему было страшно до липкого пота под разгрузкой, до пульсации в висках. Он понимал, что если сейчас из-за угла покажется хоть один патруль, он не успеет вскинуть ствол, удерживая на себе эту гору мышц и снаряжения. Но признать это перед Гоустом было равносильно дезертирству. — Точка эвакуации, — запыхавшись, выдохнул он, — минут двадцать к северу. Дотащимся? — Дотащимся, — саркастичным эхом отозвался Гоуст, наваливаясь на его плечо и едва ворочая ногами. Соуп ступал осторожно, игнорируя пульсирующую боль в спине, которая усиливалась с каждым движением. Путь превратился в бесконечный цикл из тяжелых шагов, хриплого дыхания и хруста песка под подошвами. Шаг — остановка — ещё шаг. Повторить. Повторить. Повторить примерно сто сорок шесть раз. Точка эвакуации оказалась старым заброшенным постом связи, крошечным бетонным кубом, наполовину засыпанным песком, затерянным среди скал. Внутри было тесно: пара поломанных стеллажей, гудящий от ветра старый радиопередатчик и пыльное пространство два на два. Но здесь было безопасно. Соуп осторожно опустил Гоуста на пол, прислонив его спиной к холодной бетонной стене. Выдохнул, расправил плечи. — Почти пятизвёздочный отель, — Гоуст не посмеялся, даже не хмыкнул. Шутить вдруг расхотелось, — Голова? — Хуёво, — тихо отрапортовал тот, закрывая глаза и закидывая шею назад, к стене. Пальцы в перчатках смазанно прошлись по крепкой груди сквозь форму, надавливая, проверяя целостность рёбер. Под балаклавой, да и в темноте крошечной комнаты было ни черта не разобрать, но Соуп всё же увидел, как Гоуст вдруг крепко зажмурился от прикосновения своей же руки, но не издал ни звука. И объявил почти буднично, если бы не боль, проскользнувшая в голосе, — Трещина. Соуп потянулся вперёд: — Дай я… — Дай ты что? — процедил тот сквозь зубы, перехватывая его ладонь на пол пути. Но хватка была слабая, пальцы — холодные, — Поиграешь в медика? Соуп на мгновение замер. Рука зависла в воздухе, зажатая в чужих ледяных пальцах. В груди болезненно кольнуло глупой, почти детской обидой. Он тащил этого гиганта на себе через ёбаную пустыню, рисковал, прислушивался к каждому его хрипу, а теперь тот снова выстраивает между ними стену из сарказма. Соуп не ответил на колкость. Медленно выдохнул, опустил руку и заставил себя проглотить это. Его преданность была безусловной, но сейчас она ощущалась тяжёлым камнем в желудке. — Почему ты такой? Вопрос задался сам по себе. Тоже до смешного детский, насквозь пропитанный обидой. Гоуст едва заметно нахмурился под маской. Кажется, интонация Соупа пробилась даже сквозь контузию. — Какой такой, МакТавиш? Джонни, просто заткнись. Не отвечай ему. Закрой свой рот. Ты роешь себе яму. — Почему ты никогда не замечаешь того, что я делаю? Блядь. Поздно. Гоуст несколько секунд просто смотрел на него. В его голове этот вопрос никак не укладывался в привычную картину мира. Снова движение под балаклавой, — брови ползут вверх. Он был искренне озадачен. — Не замечаю, — переспросил настолько ровно, что это даже не звучало как вопрос. Переспросил так, будто Соуп разговаривал с ним на каком-то мёртвом языке. Соуп просто сказал: — Да. И Гоуст снова замолчал. Соуп почти мог слышать, как в его странной голове крутятся шестерёнки, когда он пытался понять, что от него вообще требуется. Он уже триста раз успел пожалеть о том, что вообще озвучил это, — оказывается, гораздо проще было жить с закрытой варежкой и тихо-мирно взращивать эту обиду внутри себя, принимая Гоустовский игнор как должное. Но, по крайней мере, театральная пауза дала Соупу возможность наклониться и на этот раз беспрепятственно коснуться рёбер Гоуста, пытаясь нащупать больное место. Тот сильно напрягся под его пальцами, весь вытянулся, стиснул зубы, — Соуп услышал, но ничего не сказал. Достал из аптечки эластичный бинт и туго замотал его грудь прямо поверх формы, — в самом-то деле, Соуп ж не медик. Куда ему, дураку, до хитровыебанных манипуляций. Крякнул, плюнул и надёжно склеил скотчем. — Фиксация снизит боль, — объяснил он зачем-то, будто Гоуст сам не знает, не глядя, сидя перед ним на коленях и копаясь в аптечке, — Дышать будет трудновато, но как временная мера до утра вполне сойдёт. И собрался подняться за флягой с водой, но Гоуст остановил его своим голосом почти что на физическом уровне: Припечатал: — Я не хвалю свой нож за то, что он острый, Джонни. Он и должен быть таким. Это то, что я от него жду. Соуп медленно моргнул. — Да. Но я не нож. — Ты оружие. Соуп моргнул снова. Открыл рот. Закрыл. — Оружие, — наконец, повторил за ним. Его голос прозвучал тихо, бесцветно и задумчиво, — Понятно. Короче, качественное изделие из Эдинбурга. ГОСТ, клеймо, гарантия пять лет. Он резко встал, настойчиво игнорируя головокружение и демонстративно отвернувшись. Начал с грохотом перебирать патроны в подсумке, создавая как можно больше шума, чтобы не слышать собственного сбившегося дыхания. Задетое самолюбие внутри орало надрываясь. Он был зол. Не-а, уязвлён. Потому что быть "лучшим оружием" в арсенале Гоуста — это одно, но быть только им, когда ты готов вырвать за него кадык голыми руками, — совсем другое. Ладно, ладно. Ладно, блядь. Не впервой. Он уже собрался проверить засов на двери, а после — просто лечь на ледяной пол и отрубиться, провалиться в беспамятство, как вдруг боковым зрением уловил движение: Гоуст не шевелился, но его плечи мелко, едва заметно подрагивали. Дрожь не проходила, напротив, она становилась сильнее, перерастая в озноб. Его буквально колотило, тяжёлые ботинки тихо и ритмично постукивали по полу, а пальцы, лежащие на коленях, судорожно сжались в кулаки. — Чёрт бы тебя побрал, — Соуп отбросил подсумок в сторону и в два шага преодолел расстояние между ними. Обида никуда не делась, она просто отошла на второй план, уступая место грёбаной всепрощающей преданности, за которую он сам себя ненавидел, — Эй, — он снова опустился на колени прямо перед ним, — Посмотри на меня. Гоуст медленно, заторможенно поднял голову. Сквозь прорези балаклавы было видно, что его взгляд переплавился в более мутный, потерянный. Он даже не пытался сопротивляться, когда Соуп коснулся его плеч, — под ладонями почувствовал, как вибрирует всё его мощное тело. — Ты в порядке, элти. Это просто и шок, и холод. Одновременно, — констатировал Соуп, забыв о своем решении отныне играть в "профессиональный инструмент". Начал быстро снимать с себя куртку, но Гоуст замотал головой, зубы отчётливо лязгнули друг о друга, когда он рявкнул: — Не надо. Соуп просто проигнорировал его, осторожно засунув его сжатые в кулаки руки в рукава своей куртки. Застегнул молнию, накинул на его голову капюшон, упаковал его, замотал, как ребёнка. Обхватил рукой поперёк груди инстинктивно и бездумно, когда Гоуст на мгновение потерял координацию из-за суеты и напора непрошеной заботы, завалившись назад, плотно прижавшись спиной к его груди. Соуп упёрся в стену, почувствовал, как чужое тело продолжало бить крупной дрожью, но теперь к ней будто примешивалось странное оцепенение от этой внезапной близости. Гоуст дёрнулся слабо, словно по привычке пытаясь избежать собственной уязвимости и прикосновений, и тут же вернулся назад, тяжело привалил затылок к плечу Соупа, застучал зубами. Пришлось признать, что Роуч всегда был прав: он, Соуп, всего лишь пёс, который прибежит к ноге по первому зову, даже если эта нога пинает его по башке из раза в раз. Стоит только свистнуть, и он уже несёт тапочки, виляя хвостом. — Выслуживаешься, — пробормотал Гоуст приглушённо, — будто я твоя единственная путёвка в офицеры. И это очередной пинок. Но менее яростный на этот раз, уставший, в пол силы. Соуп не ответил. Покачал головой, задев ухом его затылок, — сдались мне твои ёбаные погоны. Лишь бы ты не смотрел на меня как на... Лишь бы ты просто на меня смотрел. Гоуст с шумным свистом втянул воздух в лёгкие, а затем всё резко стихло. Его пальцы, до этого бессмысленно скребущие по полу, впились в ткань камуфляжа на коленях Соупа мёртвой хваткой и там же замерли. Он будто поймал контроль над своим телом несмотря на боль и озноб, дышал глубоко, через рот, полностью перенося весь свой вес на грудь Соупа. Поймать контроль над своим телом для Соупа казалось невозможным. Он чувствовал, как его собственное сердце колотится о чужую спину, — гулко, быстро, выдавая его с головой. Почти не дышал, боясь спугнуть этот момент странного, вымученного спокойствия в этой тесноте под нейлоном и флисом. И Гоуст больше не боролся. — Запрос на помощь прошёл? — спросил он так ровно и бесцветно, будто они сидели на брифинге, а не в ледяном склепе, сплетясь телами. — Да, сэр. — Боезапас? — Два магазина у меня, один твой. Две гранаты. — Дымовые? — Три. — Принял. И затем только тишина. Судороги отступили, оставив Гоусту после себя лишь выматывающую слабость, и это, думалось Соупу, было единственной причиной, почему он до сих пор не вернул себе своё личное пространство. Крошечный холодный мир вокруг ограничивался лишь тактильными ощущениями. Соуп чувствовал, как его собственные бёдра, сжимающие ноги Гоуста, начинают затекать. Но он не шевелился, молча плавился от этой близости: от запаха пороха и пыли, от того, как его подбородок едва заметно касается чужого плеча. Гоуст молчал тоже. Он дышал ровно, но Соуп знал, — он не спит. Он всё чувствует. Он чувствует, как бешено колотится его сердце, как он, Соуп, дышит через раз, как крепко сцеплены его пальцы на груди. Это позволение быть так близко пугало до усрачки и будоражило одновременно. А потом Гоуст заговорил. Негромко, странно-отстраненно: — Ты ждёшь от меня похвалы? Соуп закрыл глаза, тихо выдыхая. На Гоуста внезапно захотелось заорать. Нож не ждёт похвалы за остроту и правильно нанесённый удар. Но Соуп, блядь, и не был грёбаным ножом. Поэтому он сказал: — По крайней мере мне бы просто хотелось, чтобы ты так думал. Прозвучало тише, чем он планировал, окончательно выдав с потрохами весь его нервяк. — Думал что? — Что я... хороший. Гоуст опасно замер на мгновение. Соуп в это же время начал мысленно себя хоронить. Вот так оно и бывает, подумалось тогда ему: все детские травмы с годами приводят тебя к тому, что ты либо лезешь в петлю, либо оказываешься в опасной к ней близости. Соуп крепче сжимал пальцы на груди Гоуста и винил весь мир в своём синдроме отличника, в том, что он вообще оказался в этой тупейшей ситуации, — клянусь, блядь, соврала бы сраная миссис Хилл из средней школы, что его проект солнечной системы получился крутым, вместо того, чтобы высмеять его перед всем классом, возможно, сейчас бы Соуп не рисковал так сильно схлопотать пулю в лоб. Но нет. Старая, заносчивая, ё- — Ты лучшее из всего, что я когда-либо выбирал, Джонни. Соуп почувствовал, как внутри него что-то надламывается и трескается с оглушающим грохотом, — замаячила трещина в старательно отстроенном Гоустом мире, где похвала это лишний шум в радиоэфире. Где если ты жив, значит, просто делал всё правильно. Он не смог найти слов, а если бы и смог, то ком в горле всё равно помешал бы вырваться им наружу. Соуп медленно склонился. Сначала просто прижался лбом к плечу Гоуста, чувствуя жёсткую, холодную ткань куртки и тяжёлое тепло человеческого тела под ней. А потом медленно, с опаской, повернул голову, утыкаясь лицом в стык между шеей, холодным носом касаясь края его балаклавы, как ебучий брошенный всеми щенок. Зажмурился, впитывая это мгновение. И на серьёзных щах ждал удара в ответ, был готов к нему на все сто, но- Гоуст остался неподвижным, только дыхание его стало глубже. И голос тихо завибрировал прямо у Соупа под щекой: — Настолько сильно нужно было это услышать? Без насмешки и раздражения, — Гоуст теперь словно разбирал Соупа по кусочкам и деталькам, пытаясь понять, что там у него внутри, и почему всё такое странное и непохожее на его собственное. Почему всё такое человеческое. Соуп кивнул. Выдохнул едва слышное: — Да. И по тихому шелесту куртки, по тому, как напряглись мышцы под его руками, понял, что Гоуст зашевелился. Выругался от боли в бедных рёбрах, слегка вытянулся, чтобы... занести руку назад и положить ледяную ладонь на голову Соупа. Вплёл пальцы в жестковатые волосы могавка, потянул на себя. Погладил. Взъерошил. Как послушную собаку. Жест был властным, почти что грубым, но Соуп буквально задохнулся от нежности. Он не смел двинуться с места, чувствуя, как мозолистые пальцы массируют кожу его головы, возвращаются к кончикам волос и назад, сжимают, медленно и методично внося свой вклад в абсолютное сумасшествие, творящееся у него внутри. Гоуст гладил так, будто пытался проникнуть в его мозг, перекроить под себя все мысли и чувства. Каждое нажатие отзывалось в теле электрическим разрядом, который скатывался вниз по позвоночнику Соупа, заставляя его мышцы бессильно обмякнуть, а его самого шумно и влажно дышать в чужую шею, боясь, что это безумие закончится так же быстро, как началось. И безумие действительно закончилось. Но только для того, чтобы обрушиться на него с новой силой, — Соуп на мгновение перестал ощущать тяжесть его руки на своей голове, но даже не успел выдать жалкую тираду из пожалуйста пожалуйста не забирай у меня это, как вдруг почувствовал ледяные пальцы у себя на шее. Гоуст обхватил его прямо под челюстью. Сжал. Для Соупа это движение стало точкой невозврата. Из его груди вырвался звук, — короткий, едва слышный полу-выдох полу-стон, но такой постыдно-откровенный, что он сам испугался его. Гоуст удивлённо замер. Соуп не видел его глаз, но точно знал, как именно он сейчас смотрит на него боковым зрением, и он будто умирал под этим изучающим взглядом, его сердце колотилось о его ладонь как пойманная птица. И будто осознав, что он только что нашел, Гоуст медленно, с какой-то завораживающей неспешностью, надавил снова. Пробормотал тихо, с густым, тёмным интересом: — Это то, что тебе было нужно? Но в затуманенном, ебанутом разуме Соупа прозвучало как "если я нажму здесь посильнее, как быстро ты сломаешься?" Гоуст чуть сместил большой палец ближе к кадыку, не передавливая, но требуя от Соупа ответа, которого тот дать не мог. Не мог, блядь. Он не мог заставить себя сказать привычное, уставное, от зубов отлетающее во время миссий "да, сэр". Да, сэр. Так точно, сэр. Перекрой мне нахуй весь кислород, сэр. Не дождавшись, Гоуст наощупь переместил руку выше. Пальцем прочертил линию челюсти Соупа, заставляя того непроизвольно подставиться под ладонь ещё больше. Нащупал шрам на подбородке, снова сомкнул руку на шее, — отвечай, Джонни. — Я прав? Соуп хрипло выдохнул: — Нет. И вопреки своим словам моментально сжал бёдра сильнее, — боже да да да, три тысячи раз да, только не отпускай. — Ложь, — спокойно ответил Гоуст, — Ты знаешь, что я прав. Тебе не нужно «молодец» от Прайса. Тебе нужно, чтобы я сказал, что ты чего-то стоишь. Тебе нужно, чтобы я сдавил твою глотку покрепче, и только тогда ты угомонишься. Соуп дурел. Он не понимал, было ли это чересчур или, наоборот, — слишком мало, не понимал, в какой именно момент его грёбаный синдром отличника мутировал в это тёмное и ужасное нечто, но он мечтал просто закрепиться в этом навечно, ну, или сдохнуть вот так, — с ледяной рукой Гоуста на шее, слушая его хриплый голос, правду, которой он хлестал его, Соупа, по лицу. Он чувствовал, как реальность окончательно размывается, превращаясь в густое марево. Его руки, до этого крепко обнимавшие Гоуста поперек груди, дрогнули. Соуп действовал почти как в трансе, как в бредовом сне, ведомый только желанием, которое было сильнее любого устава и ебучего здравого смысла. Он медленно начал вести одну ладонь вниз, минуя бинты, пальцами пересчитывая каждую застёжку на плотной камуфляжной куртке. И замер на животе, прямо над пряжкой ремня, потому что эта невидимая черта в несколько сантиметров показалась ему обрывом. Он ждал, что Гоуст перехватит его запястье, почти надеялся, что он сомкнёт руку на его шее ещё крепче, придушит прямо здесь, обставит как несчастный случай, подпишет кучу бумажек и продолжит жить свою маньяченскую жизнь как ни в чём ни бывало, но- Гоуст засмеялся. Тихий, короткий звук, который зародился где-то глубоко в его груди и отозвался вибрацией в спине Соупа. Звук, от которого Соуп чуть не потерял сознание. — Что такое? Ни шагу без команды? Соуп вжался лицом в его шею, потому что ему нечего было на это сказать. Гоуст видел и давил на эту больную потребность быть «правильным», — хорошим, блядь, Соуп уже в гробу видал это слово, его хотелось услышать только из одних уст, но оно упрямо крутилось в голове голосом Роуча, как на заевшей пластинке. Куда полез, МакТавиш? Хорошие мальчики не берут ничего без спроса, даже если очень голодны. — Разреши, — только и смог выдохнуть он. — Ты хочешь, чтобы я снял с тебя ответственность, — тихо сказал Гоуст, даже не спросил, и его пальцы на шее разомкнулись. Соуп жадно вернул воздух в свои лёгкие, и всё равно подавился им, как только чужая ладонь снова легла на затылок, перебирая отросшие волосы обманчиво бережно, — Хочешь, чтобы это был мой приказ, а не твой выбор. Соуп понял, что у него не хватит никаких сил на: Заткнись. Нет, сэр. Да, сэр. П о ж а л у й с т а. Поэтому просто кивнул. Ждал. Он, блядь, был самым терпеливым сукиным сыном в этом чёртовом мире, пока его пальцы мелко дрожали у Гоуста над ремнём. И тогда тот просто развёл колени в стороны. Всего на несколько сантиметров, почти незаметно, но Соуп был охуенно внимательным последние полчаса. Соуп был охуенно внимательным чтобы уловить, что без единого звука и слова Гоуст дал ему команду, — ат-та, мальчик. Можно. Соуп даже не стал возиться с его ремнём. Пальцы нырнули прямо под плотную ткань тактических брюк, проскальзывая мимо резинки белья. Контраст оглушил его: ледяной бункер снаружи и обжигающий жар там, где руке Соупа было позволено быть. Он коснулся грубой от шрамов и ожогов кожи, зарылся пальцами в жёсткие волосы и, наконец, накрыл его член. Тот был уже тяжелым, и так чертовски правильно лёг в ладонь, что Соуп не сдержал лихорадочный всхлип, крепче сжав вторую руку поперёк груди Гоуста. Вплавляя его в себя на случай, если Гоуст передумает. Если Гоуст вдруг скажет — ха-ха, ну всё, пошёл-ка ты нахуй, МакТавиш. Какой же ты жалкий. Но Гоуст молчал. Только прикрыл глаза и задышал чаще, когда Соуп оттянул нежную кожу вниз и провёл большим пальцем по влажной головке. Перестал гладить его по затылку, сосредотчившись на ощущениях внизу, но его ладонь осталась там, в волосах Соупа, — тяжёлая, прижимающая монолитной плитой, напоминающая что и с кем он делает. Соуп всё равно считал себя жалким. И по совместительству самым удачливым, раз уж он до сих пор дышал, раз уж его шея не была свёрнута нахрен в момент, когда он обхватил член Гоуста увереннее. Пока было можно. Пока. Что будет через полчаса его не волновало. Потому что в тот момент он кожей чувствовал, как Гоуст плавится под его пальцами, как его обычно стальные мышцы становятся ватными от удовольствия, и вдруг отчаянно захотелось большего: захотелось, чтобы он снова похвалил, приказал, ударил, да что, блядь, угодно, лишь бы заполнить эту бездонную дырку в груди, которую Соуп так долго пытался заткнуть безупречной службой. — Посмотри на себя, — тихо сказал Гоуст, и от этого хриплого шёпота мир перед глазами поплыл, а рука на члене сама собой сжалась крепче, — Лучший боец в ОТГ, грёбаная гордость Прайса, его золотой мальчик... сидит на полу и скулит как сука, потому что наконец-то залез в штаны к своему лейтенанту. Ёбаный ад. У Соупа перехватило горло. Он закусил губу до крови, лишь бы не сорваться на очередной всхлип или скулёж, что только бы подтвердило его слова. Лишь бы не кончить в свои брюки просто от осознания, что Гоуст делает это с ним, что Гоуст говорит с ним так. Собственный стояк давил на молнию, превращаяя это в тупую, пульсирующую боль, но он даже не думал о том, чтобы освободить вторую руку и заняться собой. Это было его служение, его личная месса. Последняя попытка достучаться, — открой глаза. Я в лепёшку разобьюсь, но буду для тебя самым лучшим. Соуп намеренно замедлился у самого основания, а затем резко, с какой-то жгучей злостью и местью за месяцы тотального игнора, провёл ладонью до самого верха, заставляя Гоуста вытолкнуть рваный выдох. — Скажи это ещё раз, — пробормотал Соуп, повторив движение снова, — Скажи, что я... — Что ты — моя сука? — перебил тот, в ответку с силой сжимая в кулаке его могавк, отрывая лицо Соупа от своей шеи, — Что ты готов сдохнуть, лишь бы я хотя бы ещё раз тебя погладил? Соуп зашипел от боли, выгибаясь. Зажмурился на мгновение, крепко, до белых пятен. И кивнул. Поймал взгляд Гоуста, который повернул голову вправо так, что Соуп смог увидеть его глаза, — чёрные и опасные. Смог увидеть, что тот наконец-то разглядел в нём всю эту щенячью преданность, и на каком-то адреналиновом бреду потянулся к нему, метя губами туда, где под балаклавой угадывались губы Гоуста. Но тот только предсказуемо дёрнул головой в сторону, уворачиваясь, — плохая собака, Джонни. Невоспитанный пёс. Не пытайся сожрать больше, чем тебе дают. Соуп сжал зубы, тяжело сглотнул, кивая второй раз: — Понял. Я тебя понял. Хватка в волосах ослабла, и он снова уронил голову на чужое плечо, дыша с присвистом. И тут же возобновил движение своей ладони в его брюках, теперь ещё быстрее, ещё более рьяно, пока Гоуст не забрал у него и это тоже. Под пальцами было влажно и твёрдо, и Соуп заставил себя концентрироваться на этом, а не на своей обиде, которая вновь подкатила к горлу вперемешку с жарким возбуждением, когда Гоуст захрипел на нём, пытаясь толкнуться бёдрами вверх. Соуп крепко перехватил его поперёк груди, удерживая на месте, не давая травмировать рёбра ещё сильнее, губами всё же жадно коснулся солёной кожи на шее. Почувствовал, что тот уже близко, когда его член закаменел в руке, когда Гоуст задрожал всем телом. А затем сильно дёрнулся в последний раз, выгнувшись в спине с тихим стоном, вцепился в запястье Соупа и кончил, пачкая его ладонь и свои тактические брюки. Соуп задыхался, смаргивал неуместные слёзы, продолжая его гладить, пока не выжал из него всё, пока Гоуст не смог сделать первый спокойный вдох. А потом он просто вытащил руку, трясущимися пальцами застегнул ремень. Поправил одежду, хотя в этом не было совершенно никакого смысла. Липкое тепло медленно остывало на коже, и это было единственным реальным доказательством того, что всё это произошло на самом деле. Бросил взгляд на дверь, — первые солнечные лучи уже начали пробиваться сквозь щель, и в этом тусклом свете почему-то всё вокруг стало до тошноты неловким. Соуп осторожно выбрался из под Гоуста, на автомате, лишь бы чем-то занять руки, закутал его в куртку посильнее, подложил под его голову свой рюкзак. Тот закрыл глаза, окончательно восстановив дыхание. Снова принимая всё случившееся как должное. Был ли Соуп удивлён? Он прочистил горло, усаживаясь на пол в другом конце бункера, вступая в игру под названием "пошёл на хуй, Соуп, ничего обсуждаться не будет". Тихо сказал, на самом деле, лишь бы просто сказать: — Как думаешь, Прайс...? У них всё нормально? Гоуст едва заметно качнул головой, не открывая глаз. Ответил в тон, едва слышно: — Они не дети, Джонни. Будут с минуты на минуту. Так, блядь, буднично. И ни слова о том, что Соуп только что вылизывал его шею, пока дрочил ему. Профессионализм вернулся на своё место как вправленный сустав, с резким щелчком и тупой болью. А затем всё как-то закрутилось... *** Эвакуация началась с рёва мотора и поднятой пыли. Джип затормозил у входа в пункт связи в тот момент, когда Соуп битый час пытался имитировать бурную деятельность: проверял магазин, перекладывал снаряжение, лишь бы не смотреть туда, где вымученно дремал Гоуст. В бункер первым влетел Роуч, шумный, растрёпанный, воняющий кровью и адреналином. Сходу схватил Соупа за плечи, затараторил, едва поспевая за собственными мыслями: — Ну как ты тут, МакТавиш? Переждал в тихом-спокойном месте, пока мы там... Ох, блядь, что мы только там не...! — он вдохнул воздуха поглубже, даже не заметив, как Прайс случайно толкнул его дверью в спину, когда зашёл внутрь следом. Соуп поймал капитанский взгляд, улыбнулся наигранно, как мог, и снова вернул внимание Роучу, пытаясь выцепить из его рассказа только ключевое, — Короче, Серхио взяли тёпленьким, а Алехандро так из-за взрыва взбесился, что чуть челюсть ему там, нахрен, не снёс, пока мы его паковали. А он ему такой "ardan en el infierno, perras", ну, или типа того, а Гас ему потом такой... Соуп кивал невпопад, краем глаза наблюдая, как Прайс слегка тормошит Гоуста, тихо переговариваясь с ним о чём-то. Выпутал его из куртки, помог подняться, осторожно ведя в машину. Гоуст ни разу не обернулся. Был ли Соуп удивлён? *** Следующие две недели превратились в бюрократический ад. Пока Гоуста переправляли на базу отлёживаться и зализывать раны под присмотром медиков, Соуп застрял в Мексике. Отчёты, допросы, бумажная волокита и бесконечные, бесконечные, бесконечные сверки данных. Бумаги продолжали множиться в его руках, но ни в одной из них он не мог написать абсолютную правду. И каждый вечер, засыпая на базе Лос Вакерос, он прокручивал это в голове. До тех пор, пока все воспоминания не слиплись в одну кашу, которая по итогу и вовсе начала казаться придуманным бредом. Соуп медленно, методично препарировал собственный мозг, а вязкая мексиканская жара только способствовала этому. Он был ранен. Он был в шоке. Он просто использовал тебя как грелку, Джонни. Завязывай с этой хуйнёй, тебе уже не шестнадцать. К концу второй недели он был на грани. Рапорты писались сами по себе, идеальные, как и всегда, хуй придерёшься. И Прайс хвалит тоже, как и всегда, — молодец, Джон. Рад работать с тобой. Ага. Но снаружи был только шум вентилятора, а внутри пустота и страх, что по возвращении он обнаружит на месте того проблеска близости всё ту же непрошибаемую кевларовую стену. *** Первый вечер "дома" выдался сумасшедшим и пьяным. Столовая на базе больше напоминала тусовку у кого-то на квартире в старшей школе, чем "немножко посидим, отметим, ну, не как обычно, а нормально, и..." о чём ещё там Прайс говорил? Вон там он был, кстати, этот нормальный, тасовал карты за столом вместе с Гасом и Руди после надцатого шота текилы. Роуч, уже успевший прилично нагрузиться виски, взахлёб пересказывал техникам детали захвата, а Соуп сидел в самом эпицентре этого веселья, но чувствовал себя так, словно его накрыли звуконепроницаемым колпаком. Он пил быстро, обжигая горло. Улыбка натягивалась на лицо сама собой, шутки вылетали на автомате, но... Был ли, блядь, Соуп удивлён- Гоуста в столовой не было. Информация о его нахождении была не его уровня доступа, поэтому Соуп мог только гадать, отлёживается ли он до сих пор в лазарете, или же вообще свентил в увал в свою Британию, подальше от шума, суеты и самого Соупа. Неведение жрало и бесило. Когда Роуч, окончательно захмелев, выбрал его как очередную жертву для сотого пересказа миссии по делу дона Серхио, Соуп не выдержал. Перебил его на полуслове, поднимаясь из-за стола: — Всё, тормози, чувак, я пас. Вымотался в край. Дойду до койки, пока не вырубился прямо здесь. — Да ладно тебе, говнюк, только начали! — донеслось ему в спину, но Соуп уже не слушал. Он вышел в коридор, и тишина жилого блока оглушила его. Брёл по пустым переходам, глядя на свои ботинки, пьяно и глупо думая свои пьяные и глупые мысли по кругу. Поворот. Ещё один. Тусклый свет ламп. И тяжёлый ритм шагов, который Соуп узнал бы из тысячи. Сердце пропустило удар, а затем забилось в горле как сумасшедшее. Гоуст шёл ему навстречу в своей "домашней" чёрной толстовке твёрдой походкой, взгляд — вперёд. И выглядел как обычно, будто и не было этого взрыва, и падения в каньон, и сломанных рёбер. И... всего остального. Человек Ноль Слабых Мест. — Сэр, — выдавил Соуп, когда они поравнялись. Он не замедлил шаг, намеренно глядя в пол, готовый пулей проскочить мимо и спрятаться в пустой казарме. Но за спиной послышался скрип берцев о линолеум, — Гоуст остановился. Соуп медленно обернулся, пряча влажные ладони в карманах. Тот стоял в метре от него, и взгляд его тёмных глаз через прорези балаклавы был мертвецки спокойным. Как раньше. Ведь игра "пошёл на хуй, Соуп, ничего обсуждаться не будет", кажется, продолжалась. — Вчера читал твои отчёты, Джонни, — произнёс он тихо, — Столько вранья в жизни не видел. Или нет. Соуп не понял. Нахмурился, поправив сигарету за ухом и пытаясь сообразить, где он мог проебаться в таймингах или деталях. Да нигде. Он, блядь, был идеальным. — Сэр? — Разбор тактик, позиций, время эвакуации... Сдохшая связь, — Гоуст сделал медленный шаг к нему, сокращая дистанцию до опасного минимума, — И ни слова о том, как ты скулил мне в ухо, пока я кончал в твою ладонь. Воздух в коридоре мгновенно выкачали насосом. Соуп почувствовал, как жар приливает к его лицу, выжигая все две недели ёбнутой мексиканской паранойи. Он смотрел в глаза Гоусту, не в силах пошевелиться, впервые за всё это время чувствуя себя... Правильно. — Мне отобрать их у Прайса и переписать? — пробормотал он бездумно, едва узнавая собственный голос. Гоуст тихо, мягко усмехнулся, так, как никогда раньше не делал. Ранил- Поднял вдруг руку, и его пальцы, сухие и тёплые, легли на щёку Соупа. Убил. Это ни на йоту не было похоже на то, что он делал с ним в бункере. В этот момент Гоуст возвышался над Соупом гигантской, — Господи прости, — ласковой глыбой, полностью заслоняя собой жёлтый свет мигающей лампы на потолке. — Не надо, — шепнул он, и его большой палец медленно очертил контур челюсти, — Пусть останутся такими. Соуп не выдержал. Закрыл глаза и с рваным выдохом прижался щекой к его ладони, подставляясь ещё больше, — погладь, я же заслужил. Вдыхал запах чистой одежды, табака и больницы, и всё равно задыхался, лёгкие горели. Гоуст медленно наклонился и тяжёло упёрся подбородком в его макушку. Не обнял, — Соуп бы помер на месте, но этого всё равно было больше чем достаточно. Ладно, не ходи на хуй, Соуп, что-то всё-таки будет обсуждаться. Этот тёплый вес на голове, эта близость, всё это было его персональной наградой, высшим баллом, до которого он наконец-то допрыгнул. — Сбежал с вечеринки? — спросил Гоуст, вырывая его из полубессознательного. — Типа того. — Почему? Соуп пожал плечами, не открывая глаз. Далёкий столовский шум казался бессмысленным, и всё, что ему было нужно, сейчас касалось его лица. Моя вечеринка — это молча стоять с тобой в коридоре, грёбаный ты эмоциональный калека. — Не знаю. — Не знаешь, — эхом повторил Гоуст с той же едва уловимой усмешкой в голосе. Он склонился чуть ближе, его большой палец лёг Соупу под нижнюю губу, почти невесомо поглаживая щетинистую кожу, — Как тебе Мексика? — Ты сам в курсе, что там кроме как хуёво не бывает, — тихо фыркнул Соуп ему в грудь. И перестал улыбаться, поджимая губы на мгновение, сомневаясь, стоит ли говорить дальше. То, о чём думал в той духоте каждый вечер. И решил, что хуже уже не будет. И лучше тоже. Прошептал, — Соскучился. Гоуст над его головой протяжно выдохнул, пальцы на подбородке сжались плотнее. — Тебе хватит смелости закончить то, что ты начал? Соупа пробрало дрожью. Это был последний рубеж, который тот предлагал ему переступить. И он одними губами произнёс: — Да. Наступила секундная тишина, в которой Соуп слышал только стук собственной крови в ушах. А затем Гоуст коротко кивнул то ли его ответу, то ли своим собственным мыслям, положил свободную руку на его шею, оборачивая вокруг, но не сжимая. Коснулся губами через ткань балаклавы Соуповского лба, ломая в нём последние сомнения и снося отстроенные стены: — Хороший мальчик. Соуп резко втянул носом воздух. И со сдавленным всхлипом прижался к чужой мягкой толстовке лицом. Глаза защипало. До смешного захотелось взвыть. От щенячьего восторга, от переизбытка чувств, которые больше не помещались под кожей. Хотелось сгрести Гоуста в охапку, втиснуться в него, наплевав на срастающиеся рёбра и субординацию, просто залезть как можно глубже и остаться там навсегда, в этом хрупком мирке, где наконец-то существовало это слово. Хороший. Последний "экзамен" был сдан. И то, что ждало его за дверьми казармы, вряд ли имело хоть что-то общее с ебучим уставом.

конец.