Кедровая крепость

После той первой, мучительной репетиции течки, в их мире установилось новое, хрупкое равновесие. Феликс казался вымотанным, но странно спокойным. Однако в его глазах поселилась новая, неловкая осознанность. Он вдруг начал замечать Хёнджина — не как отца, а как мужчину, как альфу. Замечал, как тот движется по дому, уверенный и бесшумный, как хищник. Замечал ширину его плеч, скрытую под дорогими рубашками, твёрдую линию челюсти, мощные руки, которые могли быть невероятно нежными. Он стал осознавать его запах — кедр — не просто как фон, а как нечто, к чему его собственное тело тянулось в минуты усталости или беспокойства, как к спасительному лекарству. Запах, который приносил облегчение и… новое, смутное томление. Хёнджин чувствовал эту перемену, эту тонкую перестройку восприятия. Игра входила в финальную, решающую стадию. Он был терпелив, как охотник, уже видящий добычу в прицеле. Он был готов. Но даже самые гениальные планы стратега не могут учесть всю глупость и косность внешнего мира, который живёт по своим, убогим правилам. Этот удар пришёл откуда не ждали. На очередном школьном родительском собрании в «Академии на холме» к нему подошла мать одноклассницы Феликса — миссис Кан, улыбчивая, миловидная бета-женщина, всегда полная самых благих, на её взгляд, намерений. — Мистер Хван, — начала она с лёгким, подобострастным смущением, поправляя дорогой шарфик. — Моя Лина просто обожает вашего Феликса! Говорит, он такой умный, начитанный и… с прекрасными манерами. Я подумала… может, им стоит вместе готовиться к предстоящим выпускным экзаменам? У нас дома тихо, прекрасная библиотека, я могу их покормить ужином, помочь с трудными темами… Предложение было обёрнуто в фольгу заботы и светской любезности. Но Хёнджин, с его умением читать людей как открытые книги, уловил подтекст мгновенно. Вежливый зондаж. Оценка активов. Бета-мать, примеряющая на роль потенциального партнёра для своей дочери перспективного, красивого, хорошо воспитанного омегу из влиятельной семьи. В её глазах он был не будущим партнёром для собственного же сына, а просто «одиноким трудным отцом-альфой», который, возможно, будет рад сбагрить подросшего омегу в «нормальную», «правильную» бета-семью, чтобы снять с себя груз ответственности и странных взглядов. Его ответ был вежливым, но таким ледяным, что улыбка на лице миссис Кан застыла, как маска. — Благодарю за предложение, миссис Кан, — сказал он, и его голос звучал, как скрип льда под ногами. — Но у Феликса уже есть первоклассные репетиторы по всем предметам, включая профессоров из университета. И наш семейный график, к сожалению, расписан на месяцы вперёд. Приятного вечера. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа, оставив за собой лёгкий, но ощутимый шлейф раздражённого, предостерегающего кедра. Это была мелочь. Пустяк. Но она задела его, как заноза. Его собственность, его будущее уже начинали рассматривать, оценивать, планировать пристроить. И это было невыносимо. Это нарушало все его планы, всё его видение. Однако настоящий удар, тяжёлый, глупый и оглушительный, пришёл несколько дней спустя. Феликс вернулся из школы не просто задумчивым, а раздавленным. Он прошёл через гостиную, не поднимая головы, прошёл на кухню, где Хёнджин как раз лично разогревал ужин — томлёную утку по-пекински с тонкими блинчиками, ещё одно любимое блюдо сына. — Что случилось? — спросил Хёнджин, сразу уловив едкую, горькую ноту в его обычно сладком персиковом запахе. Запах был испорчен, как прокисшее вино. — Ничего, — буркнул Феликс, но голос его дрожал, срывался. — Феликс. — Хёнджин выключить индукционную панель и повернулся к нему, вытирая руки льняным полотенцем. — Правило прозрачности. Мы договорились. Что произошло? Феликс закрыл глаза, его губы бессильно задрожали, а пальцы вцепились в столешницу так, что побелели. — На уроке биологии… у нас была тема. «Динамики. Репродуктивная система и социальные нормы». Хёнджин почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев, а в груди что-то сжалось в тугой, ледяной узел. Он молчал, давая сыну говорить, но всё его существо напряглось, как струна перед разрывом. — Учительница… мисс Бэ, она… она рассказывала про связь. Про то, что это союз взрослых, самостоятельных людей, основанный на взаимном, осознанном выборе и эмоциональной привязанности. Что это не про семью в привычном смысле. Что отношения… внутри одной семьи, особенно между опекуном и подопечным, когда есть разница в возрасте и зависимость… — он сглотнул, и его голос стал шёпотом, полным стыда и ужаса, — ...что это считается отклонением от нормы. Патологией. Что общество и медицина такое не одобряют. Что это… вредно для психики ребёнка. Что это эксплуатация. Что это… Он не смог продолжать. Слёзы хлынули по его щекам беззвучно, оставляя мокрые тропинки. Каждое слово падало, как тяжёлый, грязный камень, в стерильную, выверенную чистоту их кухни, оставляя вмятины и трещины. Хёнджин стоял неподвижно, как статуя. Внутри него бушевала ярость — холодная, беззвучная, всесокрушающая ярость стратега, чей идеальный, выверенный до микрона план столкнулся с примитивной, убогой реальностью чужих тупых, бездарных правил и предрассудков. — И что ты ответил? — спросил он на удивление ровным, почти бесстрастным голосом. — Ничего! — выкрикнул Феликс, и в его крике была не только обида, но и настоящая, животная паника. — Что я мог сказать? Что мой отец растил меня для этого? Что это наш «план»? Все бы надо мной смеялись! Меня бы… меня бы сожрали заживо! Назвали бы уродом, больным! Все бы отвернулись! В его крике был ужас не только перед осуждением, но и перед осознанием, что мир за пределами их кедрового замка считает их будущее — единственное будущее, которое он инстинктивно начинал чувствовать как своё, — уродливым, неправильным, больным. Что ярлык «патологии» висел теперь и над ним, и над Хёнджином. Хёнджин пересёк кухню за два шага. Он не стал обнимать его, не пытался утешить. Он взял его за подбородок, жёстко, почти грубо, заставив поднять голову и встретиться с ним взглядом, в котором не было ни капли жалости, только стальная, неумолимая воля. — Послушай меня. И запомни раз и навсегда, — его голос был тихим, но каждое слово врезалось в воздух, как клинок, отсекая всё лишнее. — То, что они называют «обществом» — это стадо. Стадо, которое боится всего, что выходит за рамки его скучного, убогого, предсказуемого понимания. Они болтают о «взаимном выборе», но отрицают самый главный, самый древний выбор — выбор инстинкта! Выбор крови! Выбор того, кто был рядом с самого первого дня, кто вложил в тебя всю свою жизнь, всю свою силу! — Его глаза горели тёмным, почти чёрным огнём абсолютной убеждённости. — Ты чувствовал на днях, что с тобой происходит. Ты звал. Кого? Эту училку? Чанбина? Соседа? Нет. Ты звал меня. Не как сын отца. А как омега своего альфу. Разве твоё собственное тело — патология? Разве твоя природа, твоя биология — врут?! Феликс смотрел на него широкими, полными слёз глазами, и в них боролись вера, вбитая годами безоговорочного доверия, и новый, ужасающий страх быть «ненормальным», быть изгоем, быть тем, на кого показывают пальцем. — Но они говорят, это неправильно… что так нельзя… что это грех… — А наша связь — это дело нас двоих! — перебил его Хёнджин, и его запах кедра вспыхнул, наполняя комнату неоспоримой, властной, подавляющей силой, сметающей все сомнения, как ураган. — Я вырастил тебя. Я защищал тебя от всего мира. Я любил каждую секунду, с самого первого твоего вздоха в этом доме! Кто, скажи мне, кто имеет больше прав на тебя? Какой-то чужой, случайный альфа, который увидит тебя на улице и захочет только одного — использовать твоё тело и выбросить? Или я, который знает каждую твою родинку, каждый твой страх, каждую твою глупую шутку, который вложил в тебя всю свою душу, всю свою мощь?! Кто будет бережнее? Кто будет вернее? Кто будет любить тебя сильнее?! — Я не знаю! — простонал Феликс, его разум метался, как загнанный зверь, между годами абсолютного доверия к отцу и новым, страшным ярлыком «патологии», который грозился перечеркнуть всё, во что он верил, всё, что чувствовал. Хёнджин отпустил его подбородок. Он видел трещину — не в их связи, которая была сильнее любых слов, а в уверенности Феликса, в его восприятии себя и их будущего. И это было опасно. Опаснее любой внешней угрозы. Если он усомнится сейчас, если примет эту чужую, гнилую правду — всё пойдёт прахом. — Хорошо, — сказал он, отступая на шаг, и его голос снова стал холодным, аналитическим, лишённым эмоций, как голос судьи, выносящего приговор. — Допустим, они правы. Допустим, это «отклонение». Ты хочешь быть «нормальным»? Хочешь попробовать, как это — соответствовать их убогим стандартам? Феликс замер, не понимая, куда клонит отец. — Завтра, — продолжил Хёнджин, глядя на него непроницаемым взглядом, — ты пойдёшь в школу. И подойдёшь к Чанбину. Или к любому другому альфе, который тебе хоть немного симпатичен. И попробуешь. Попробуешь представить его запах вместо моего. Его руки на твоей коже. Его близость. Попробуешь понять, сможешь ли ты физически, на уровне инстинкта, захотеть его. Не умом, а телом. Сама мысль вызвала у Феликса гримасу неподдельного, почти физиологического отвращения. Его запах персика стал резким, кислым, как уксус, его лицо побледнело ещё больше. — Я не могу… это… — Попробуй, — настаивал Хёнджин, и в его глазах читался безжалостный, почти жестокий вызов. — Если твоё тело, твои инстинкты примут его — я отступлю. Я найду тебе самого лучшего, самого достойного альфу в этом городе, стране, мире. И отпущу тебя. С чистым сердцем. Но если нет… — он сделал драматическую паузу, давая словам проникнуть в самое нутро, в ту древнюю, животную часть мозга, где живут инстинкты, не ведающие о морали и обществе, — ...если твой инстинкт отвергнет его, как он всегда отвергал всех, кроме меня… тогда ты поймёшь. Поймёшь, где правда. В их пыльных, глупых учебниках? Или в нас. В нашей крови. В нашем запахе. В нашей связи, которая началась задолго до того, как ты что-то понял. Это был рискованный ход. Ставка ва-банк. Но Хёнджин верил в природу больше, чем в любую мораль, социологию или психологию. Он поставил на свою главную, козырную карту — на биологическую неизбежность, на физиологическое отторжение всего чужого, что не было им. Он знал, что тело Феликса уже выбрало. Осталось заставить его разум это признать. Феликс весь следующий день провёл как в тумане, в состоянии, близком к нервному срыву. Он пытался смотреть на Чанбина в спортзале, на других альф в школьных коридорах — старшеклассников, учителей физкультуры. Он представлял их запах вместо знакомого, успокаивающего кедра, их прикосновения вместо тёплых, уверенных рук отца. И каждый раз его внутренности сжимались от неприятия, на физическом уровне поднималась тошнота, к горлу подкатывал ком. Даже мысль об этом казалась… грязной. Фальшивой. Противоестественной. Когда Джисон спросил, что с ним, Феликс только покачал головой, его лицо было серым от усталости: — Чувствую себя окончательным идиотом, — пробормотал он. — И предателем. — Знакомое чувство, — философски ответил Джисон, разламывая пополам протеиновый батончик. — Обычно оно проходит, когда перестаёшь слушать всяких узколобых мудаков, которые считают, что мир должен вертеться вокруг их ограниченного мировоззрения. Вечером Феликс вернулся домой бледный, измождённый, но с каким-то новым, твёрдым огоньком в глубине синих, уставших глаз. Он нашёл Хёнджина в кабинете, где тот, как и предполагалось, ждал, делая вид, что работает. — Ну что? — спросил Хёнджин, не поднимая глаз от монитора, хотя всё его существо было напряжено до предела, каждая мышца готова к прыжку. — Я… не смог, — тихо сказал Феликс. Голос его был хриплым от слёз и напряжения, но твёрдым, как камень. — Мне противно. От одной мысли. Меня просто… выворачивает. Мой желудок… моя кожа… всё во мне кричит «нет». Только когда я думаю о… о тебе… становится спокойно. Становится… правильно. Хёнджин медленно поднял голову. Он увидел в его глазах не только отвращение и усталость, но и огромное, всепоглощающее облегчение. Облегчение от того, что кошмар «нормальности», навязанный извне, оказался не для него. Что его тело, его истинная натура были сильнее чужих слов. — Значит, твой инстинкт сделал выбор. Гораздо раньше, чем твой разум успел испугаться и запутаться в чужих ярлыках. — Но что со всем этим делать? — в голосе Феликса снова прозвучала растерянность, но уже иного рода — не страха перед осуждением, а непонимания, как жить с этой правдой в мире, который её отрицает. — Весь мир думает, что мы… — Весь мир нам не указ, — перебил его Хёнджин, вставая и подходя к окну. Он смотрел на огни города, на этот глупый, шумный, осуждающий мир, который пытался диктовать им правила. — Мы построим свой мир, Феликс. Как строили всё это время. Он будет для двоих. И нам не понадобится ничье одобрение. Только наше. Наше слово — наш закон. Наша связь — наша правда. Он обернулся, и его лицо было освещено тёплым светом настольной лампы, отчего резкие, холодные черты смягчились, стали почти нежными. — В последний раз. Доверяешь мне? Не как сын отцу. А как омега — своему альфе. Феликс посмотрел на него — на этого сильного, несокрушимого, иногда пугающего своей уверенностью человека, который был его целой вселенной с тех пор, как он себя помнил. Который только что предложил отпустить его, если это понадобится. И который всегда, всегда держал слово. Всегда защищал. Всегда был рядом. Даже когда это было тяжело. Даже когда это выглядело как тирания. — Да, — выдохнул он, и это было не ребяческое «да», а клятва, данная на распутье, после долгих мучений и сомнений. — Доверяю. Хёнджин кивнул, и в его гладах мелькнуло что-то похожее на глубокое, тихое удовлетворение. Кризис миновал. Вера была поколеблена, но не сломлена. Напротив, она прошла через горнило сомнений, через страх осуждения и вышла закалённой, прочнее стали, прочнее любых общественных норм. Феликс больше не сомневался в природе своих чувств, в правильности их пути. Он лишь боялся мира. А с миром Хёнджин как раз умел договариваться. Или стирать его с пути, если договориться не удавалось. Общество, патология, отклонение… — думал он позже, стоя в дверном проёме и глядя, как Феликс, наконец спокойный, спит, прижавшись лицом к его старой, чёрной кожаной куртке, взятой из шкафа. — Пустые, ничего не значащие слова, придуманные теми, кто боится силы настоящей, животной привязанности. Наша реальность — это запах персика и кедра. Это биология. Это закон природы. И он сильнее всех ваших учебников, ваших моралей, ваших суждений. Просто подождите. Скоро вы это увидите. Увидите, что наша связь — самая прочная, самая чистая, самая настоящая из всех возможных. Он погасил свет в коридоре. Крепость выстояла не только против внешних атак, но и против внутренней, самой страшной — атаки сомнений. Пусть даже в её стенах теперь жило знание о враждебности и непонимании внешнего мира. Это знание лишь сплачивало её обитателей, делало их связь ещё более осознанной и выстраданной. И делало альфу внутри Хёнджина ещё более решительным, ещё более беспощадным в своей конечной цели. Никто и ничто не отнимет у него его омегу. Никто. Никакие нормы, никакие мнения, никакие учителя биологии. Потому что они были сильнее. Потому что они были — свои.