Тишина под именем Старк

Утро того дня началось с солнца. Оно пробивалось сквозь не до конца задернутые занавески в их маленькой, но уютной гостиной в Квинсе, рисуя на скромном ковре длинные, пыльные полосы света. Питеру Паркеру было десять лет, и это утро казалось ему началом самого прекрасного дня в жизни. Не потому что был праздник или день рождения, а потому что это был день, который он проводил наедине с мамой. Его мама, Мэри Паркер, напевала что-то беззаботное на кухне, собирая корзинку для пикника. Запах свежего хлеба, арахисового масла и нарезанных яблок витал в воздухе, смешиваясь с ароматом её духов — лёгких, цветочных, каких-то очень весенних. Питер, уже одетый в свою лучшую футболку с изображением паучка (он её сам нарисовал), помогал ей, старательно укладывая салфетки. — Мам, а куда мы точно едем? — не в первый раз спросил он, подпрыгивая от нетерпения. — Это сюрприз, мой маленький учёный, — улыбнулась Мэри, ловко завязывая ленту на ручке корзины. Её глаза, такие же карие и тёплые, как у Питера, сияли. — Но могу дать подсказку. Там будет много деревьев, озеро, на котором, если повезёт, плавают утки, и самая высокая в округе пожарная каланча, на которую можно залезть. Ну, почти. — В парк Форест-Хиллз! — выпалил Питер. — Бинго! — Мэри щёлкнула пальцами. — А теперь сапоги на ноги, капитан. Трава там ещё мокрая от росы. Они вышли из дома, и мир казался таким ярким, таким дружелюбным. Мэри взяла его за руку, и её ладонь была тёплой и надёжной. В машине, стареньком, но верном седане, она включила радио, и они пели дурацкие песни, сбиваясь с ритма и заливаясь смехом. Питер чувствовал себя абсолютно счастливым. В такие моменты он редко спрашивал об отце — от его отсутствия в их жизни оставалась лишь тихая, привычная пустота, которую Мэри заполняла любовью с лихвой. Но сегодня, глядя на профиль матери, освещённый утренним светом, он вдруг спросил: — Мам, а он… мой папа… он тоже любил науку, как мы? Мэри на секунду задумалась, её пальцы слегка сжали руль. Выражение её лица стало каким-то далёким, но не грустным. Скорее, задумчивым. — О, ещё как, — наконец ответила она, бросая на него быстрый взгляд. — Он был… блестящим. Как ракета, которая мчится так быстро, что видит звёзды ближе, чем все остальные. У него в голове постоянно рождались идеи. Иногда — слишком быстро даже для него самого. — Почему он не с нами? — Питер знал, что этот вопрос может огорчить, но сегодня, в этой машине, наполненной солнцем и музыкой, казалось, можно спросить что угодно. Мэри вздохнула. — Наша с ним история была очень яркой, Питер, но очень короткой. Как красивый фейерверк. Он — человек такой судьбы, такого масштаба… Его мир был слишком большим и стремительным, чтобы оставаться в одном месте. А я хотела тишины, дома, тебя. Мы просто выбрали разные дороги. Но знай, — она дотронулась до его коленки, — ты для него всегда был самым важным открытием. Он просто… не умел это показать так, как нужно. Она не назвала имени. И Питер не стал настаивать. Ему хватило того, что его папа был похож на ракету. Это было круто. Они уже почти доехали до парка. Зелёные кроны деревьев манили впереди. Питер прильнул к окну, высматривая уток. И именно в этот момент, на перекрёстке, где светофор только что переключился на зелёный для них, из-за поворота на огромной скорости вынесся белый фургон. Всё произошло в абсолютной тишине. Питер не услышал визга тормозов. Не услышал крика матери. Он лишь увидел, как огромная белая стена металла заполняет всё окно его двери, стремительно, неумолимо, стирая из виду солнце, деревья, будущее. Потом был звук. Но не снаружи. Внутри. В его голове. Оглушительный, вселенский ХРУСЩЩЩ, как будто ломаются не сталь и стекло, а сама ткань реальности. А потом — ничего. Тишина. Но не спокойная. А тяжёлая, ватная, абсолютно чёрная. *** Он парил. Нет, не он. Его сознание. В беспросветной, беззвучной тьме. Не было ни страха, ни боли, ни мыслей. Просто… отсутствие. Длилось это вечность или мгновение — понять было невозможно. И вдруг из тьмы стал проступать свет. Неприятный, резкий, флуоресцентный. Он бил в закрытые веки. И вместе со светом вернулся звук. Монотонный, навязчивый гудящий звук. Бип… бип… бип… Ровно, с металлической периодичностью. Питер попытался открыть глаза. Веки были невероятно тяжёлыми, будто их приклеили. С трудом ему удалось приоткрыть щёлочку. Потолок. Белый, потрескавшийся потолок. Лампы дневного света за решёткой. Запах. Резкий, чужой запах антисептика, хлорки и чего-то сладковато-приторного — лекарств? Страха? Бип… бип… бип… Он лежал на чём-то жёстком. Повернуть голову было почти невозможно. Краем глаза он видел зелёный монитор, на котором прыгала линия, и прозрачную трубку, тянущуюся к его руке. Больница, — медленно, с запозданием оформилась мысль. И тогда, как волна, накатила память. Белый фургон. Лицо матери, повёрнутое к нему. Её глаза, широко раскрытые, не от страха, а от абсолютного, животного ужаса за него. — Мама… — хотел прошептать он, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Паника, острая и слепая, сжала его грудную клетку. Он снова попытался двинуться, и на этот раз ему удалось повернуть голову вправо. Рядом, в полуметре от его койки, стояла фигура. Сначала Питер подумал, что это доктор или санитар. Но что-то было не так. Фигура была размытой, будто её очертания колебались, как воздух над раскалённым асфальтом. Она была чёрно-белой, лишённой цвета, словно старый телевизионный помехи. Это был мужчина в кепке, в потёртой куртке. Он стоял, повернувшись к Питеру спиной, но его голова неестественно, под невозможным углом, была развёрнута назад, уставившись пустыми глазницами прямо на мальчика. И мужчина двигался. Но не уходил. Он бесконечно, в жутком повторении, дёргался назад, вперёд, снова назад. Каждый раз при этом движении раздавался приглушённый, искажённый звук — скрежет тормозов, удар, и тихий, обречённый хрип. Это был танец смерти, застрявший в одну секунду. Питер замерз. Не от холода в палате, а изнутри. Ледяной струйкой страх пробежал по позвоночнику. Он зажмурился, изо всех сил. Этого нет. Это из-за удара. Галлюцинация. Сейчас открою глаза, и его не будет. Он сосчитал до десяти, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Открыл. Фигура стояла на том же месте. Более того, теперь Питер слышал её. Тот самый хрип, шепот, полный боли и недоумения: «…не видно… солнце… не видно было…» — Уйди, — прошептал Питер, слёзы покатившись по его щекам. — Пожалуйста, уйди. Призрак, казалось, не слышал его. Он просто продолжал свою ужасную, цикличную пантомиму. Дверь в палату открылась. Вошла медсестра, женщина с усталым, но добрым лицом. Она не посмотрела в угол, где стояла фигура. Она подошла к Питеру, поправила ему подушку. — О, ты очнулся, солнышко. Не бойся, всё хорошо. Ты в безопасности. — Там… — Питер с трудом выговорил, кивая в сторону угла. — Там человек… Медсестра обернулась, посмотрела на пустой угол с капельницей и стулом. — Там никого нет, милый. Ты один в палате. Это после лекарств, голова кружится. Всё в порядке. Но он видел! Он видел его так же ясно, как видел её лицо! Фигура медсестры, проходя сквозь контур призрака, не потревожила его. Она словно была из другого измерения. Когда медсестра ушла, обещая привести врача, Питер снова остался наедине с Ним. И с новым, нарастающим ужасом. Мама. Где мама? Он собрал все силы и крикнул, вернее, сорвал голос в хриплый, слабый вопль: — МАМА! Дверь распахнулась снова. Но вошёл не врач. Вошла его тётя, Мэй Паркер. Её лицо, обычно такое живое и весёлое, было опустошённым, глаза опухшими от слёз. Увидев его, она коротко всхлипнула и бросилась к койке, осторожно обхватив его своими тёплыми, дрожащими руками. — Питер… мой мальчик… слава Богу, ты с нами… Её объятия были крепкими, реальными, пахли домашним печеньем и её духами — совсем другими, не такими, как у мамы. Но Питер цепенел в них. — Тётя Мэй… где мама? — спросил он, уже зная ответ. Зная по выражению её лица, по той бездне горя в её глазах. Мэй закрыла глаза, прижала его к себе, и её плечи затряслись. — Питер… милый… Мама… Мэри… её с нами больше нет. Она… она не перенесла аварию. Она спасла тебя, отдала тебе все шансы… но её забрали. Мир, который только что раскололся на «до» и «после» в момент аварии, теперь рухнул окончательно. Всё внутри Питера превратилось в ледяную, болезненную пустоту. Он не закричал. Он не мог. Он просто уткнулся лицом в плечо тёти, и его тело сотрясали беззвучные, сухие спазмы. А над плечом Мэй, прямо за её спиной, в дверном проёме, появилась новая фигура. Она была светлее, почти прозрачной, едва уловимой. Женская фигура в лёгком платье. Мэри. Она смотрела на Питера, и её лик, лишённый боли и ужаса, был спокоен и бесконечно печален. Она протянула к нему руку, и губы её дрогнули, сложившись в одно беззвучное слово: «Живи…» Потом она начала растворяться, как дымка на утреннем солнце, становясь всё тоньше, прозрачнее, пока от неё не осталось лишь слабое, тёплое свечение, а затем и оно угасло. Питер застыл, вглядываясь в пустоту. — Мама… — снова прошептал он. Но теперь это был не крик отчаяния, а тихое, горькое прощание. Мэй, не понимая, на что он смотрит, лишь крепче прижала его к себе. — Всё будет хорошо, Питер. Я обещаю. Теперь я буду за тобой смотреть. Мы будем вдвоём. Но Питер знал, что «вдвоём» уже не будет. Никогда. Потому что теперь с ним, в его новой, сломанной реальности, их всегда было больше. Один призрак ушёл. На смену матери пришло её тихое, любящее эхо, а в углу палаты, зацикленный в своём вечном страдании, продолжал дёргаться чёрно-белый водитель фургона, шепча о солнце, которого не увидел. С того дня ад Питера Паркера обрёл форму. Он был не из огня. Он был из льда, шепота и вечно глядящих в него пустых глаз. И единственный щит от этого ада — тёплые, живые руки матери — исчез навсегда. Осталась только память о её последнем слове, сказанном без голоса. «Живи». И он будет жить. Но какой ценой — он ещё не знал.