Тишина под именем Старк

Мир сузился до размеров заднего сиденья лимузина, который Тони Старк прислал за ним на следующее утро после выставки. Питер сидел, прижавшись к дверце, его рюкзак с жалкими пожитками, собранными впопыхах под бдительным взглядом сотрудника Старка, лежал на сидении рядом, как обвинение. Он смотрел в окно, но не видел мелькающих улиц Квинса, переходящих в сверкающие небоскрёбы Манхэттена. Он видел лицо тёти Мэй. Их прощание было коротким, как удар ножом. Она стояла на пороге их маленькой квартиры, обняв себя руками, как будто ей было холодно, хотя на улице стояла душная летняя жара. Её лицо было бледным, под глазами — тёмные круги бессонной ночи. Питер знал, что она не спала. Он слышал, как она ворочалась за стеной, слышал подавленные всхлипы. И каждый из этих звуков впивался ему в сердце острыми, ядовитыми когтями вины. — Ты уверен, что хочешь это сделать? — её голос дрогнул. — Мы можем… я могу поговорить с этим Старком. Сказать, что передумали. Это так внезапно… — Нет, тётя Мэй, — Питер пересилил ком в горле, заставив голос звучать твёрдо, почти равнодушно. Ложь давила на грудную клетку тоннами. — Это… это уникальный шанс. Для моего будущего. Для… проекта. Он не мог смотреть ей в глаза. Его взгляд упёрся в выцветшую нашивку на её домашнем халате. — Но они говорят о круглосуточном проживании, о каких-то секретных лабораториях… — Мэй сделала шаг вперёд, её руки дрогнули, будто она хотела схватить его и не отпускать. — Ты ещё ребёнок, Питер. «Я уже не ребёнок, — горько подумал он. — Дети не видят мёртвых. Дети не заключают сделки с дьяволом, чтобы заглушить голоса в своей голове». — Мистер Старк сказал, что это стандартная практика для интенсивных стажировок, — выдавил он заученную фразу, которую ему продиктовал тот самый невозмутимый сотрудник в костюме. — И… и там будут лучшие условия. И стипендия. Тебе не придётся так много работать. Последняя фраза вышла шёпотом. Это была единственная правда во всей этой гнилой, лицемерной истории. Деньги. Старк щедро предложил финансовую поддержку, «оплату за талант», как он это назвал. Питер видел, как тётю Мэй, вечно уставшую от двойных смен в больницы, от счетов, от постоянной борьбы за существование, эта перспектива соблазнила и одновременно испугала. Она хотела для него лучшего. Всегда хотела. И теперь он использовал это её желание против неё. Мэй закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза. Она быстро смахнула её. — Я просто… я боюсь тебя потерять, Питер. После Мэри… — её голос сорвался. Это было ниже пояса. Незаслуженно жестоко. Питер почувствовал, как всё внутри него переворачивается и рвётся наружу. Он хотел закричать: «Я уже потерян! Я живу в аду, и единственный способ не сгореть — это подойти поближе к тому, кто по необъяснимой причине гасит пламя! Я продаю тебе ложь, потому что правда отправит меня в психушку, а тебя — в могилу от горя!» Но он не закричал. Он сделал шаг вперёд и обнял её. Её запах — стиральный порошок, больничный антисептик и тёплый, родной запах дома — на секунду перекрыл всё: и вину, и страх, и настойчивый, фоновый шёпот за спиной, где в углу прихожей бесшумно плакал призрак старого соседа, умершего от одиночества. — Я буду звонить, — прошептал он ей в волосы. — Каждый день. Это же всего лишь Манхэттен. Я буду приезжать. — Обещаешь? — она стиснула его так сильно, что у него захватило дух. — Обещаю. Ложь. Ещё одна ложь. Он не знал, позволят ли ему звонить. Не знал, выпустят ли его из этой «программы для одарённых», которая на самом деле была тюрьмой за спасение жизни Тони Старка. Когда лимузин тронулся, он не обернулся. Сидел, стиснув зубы, и смотрел вперёд, пока образ тёти Мэй, одинокой и маленькой на фоне их обшарпанной двери, не расплылся за слёзами и не исчез вместе с родным кварталом. Тишины в машине не было. Шёпоты вернулись с удвоенной силой, как будто мстили за временное затишье рядом со Старком. Питер сжал голову руками, вжимаясь в кожаное сиденье, и просто терпел, пока видения мелькали за стеклом: тени пешеходов, которых давно не было, отзвуки давних аварий на перекрёстках. Дорога в ад была вымощена благими намерениями и выложена неоновыми огнями Манхэттена. *** Башня Старка вблизи подавляла. Она не просто возвышалась над городом — она парила над ним, холодная, стерильная, отполированная до зеркального блеска цитадель гения, который взял его в заложники. Питера провели через служебный вход, минуя парадный вестибюль. Никаких видов, никакого «вау»-эффекта. Только серые стены, мерцающие панели и бесшумные двери, открывающиеся перед сотрудником в чёрном костюме — того самого, что представлялся Хогартом. — Ваше временное размещение, мистер Паркер, — его голос был ровным, как гудение систем вентиляции. — До завершения процедур проверки. Комната была камерой. Небольшое помещение без окон, белые гладкие стены, которые, казалось, поглощали звук, но для Питера они были прозрачными для эха. Узкая койка, стол с терминалом, душевая кабина. Всё пахло озоном и стерильной чистотой. Ничего живого. — Вы не покидаете этаж без сопровождения. Все внешние коммуникации — через терминал, они контролируются. Медицинский осмотр — через час. Всё понятно? Питер кивнул, не глядя на него. Его взгляд прилип к стене, где в углу, прямо над койкой, медленно вращалась бледная, размытая дымка — энергетический след какого-то давнего сбоя системы, навсегда вписанный в камень и сталь. Она не говорила, просто пульсировала тихим, ноющим звуком, похожим на сбой в электросети. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел. И тогда на него обрушилось всё. Без Тони, без его необъяснимого, физического «заглушающего поля», призраки Башни обрели голос. Они были не такими, как на улицах. Не человечными. Это были эхо падений, взрывов, сражений, которые происходили здесь за стенами. Обрывки панических сообщений по внутренней связи, забытые крики, гул перегруженных реакторов. И сквозь этот хаос — чёткий, настойчивый шёпот: …не видно… солнце… не видно было… Это был его призрак. Призрак водителя фургона. Он был здесь. Он последовал за Питером сюда, в самое сердце стали и стекла. Питер сжался на койке, вжавшись в стену. Он зажмурился, но это не помогало. Он видел его — чёрно-белого, дёргающегося, с головой, повёрнутой на невозможный угол. Он стоял прямо посреди комнаты, повторяя свой вечный цикл: дёрг назад, скрежет, удар, хрип. — Уйди… — прошептал Питер, прикрывая уши ладонями. — Здесь нет солнца. Здесь никогда не было солнца. Но призрак не уходил. Он был частью его ада, его личным демоном, привязанным к самой его душе. Час до медосмотра показался вечностью. *** Осмотр был унизительным. Маленький кабинет, доктор с холодными руками и таким же холодным взглядом. Никакой Хелен Чо. Просто «доктор Кэлвин», как представился. — Раздевайтесь до пояса. Стандартная процедура после инцидента с квантовым оборудованием. Питер покорно снял футболку. Воздух коснулся кожи мурашками. Сканер гудел, водя по его телу голубым лучом. Питер смотрел в потолок, стараясь не видеть бледную тень, стоявшую за спиной врача — женскую фигуру в лаборантском халате, беззвучно шептавшую формулы. — Незначительные ожоги, — констатировал Кэлвин. — Квантовый резонанс в тканях. Ничего критичного. Откройте рот. Проверили горло, зрачки, давление. Сняли ЭЭГ — и Питер молился, чтобы странные всплески на энцефалограмме списали на травму, на стресс, на что угодно, только не на правду. — Психиатрическая оценка будет позже, — сказал Кэлвин, делая заметки в планшете. — А пока — базовые витамины. Для поддержки. Принимать каждый день. Он протянул маленькую баночку с таблетками. Питер взял её. Его пальцы дрожали. — Спасибо, — прошептал он, хотя благодарить было не за что. Его отвели обратно в комнату. Дверь снова закрылась. Питер сел на койку, сжимая баночку в руке. Он открыл её, понюхал таблетки. Никакого запаха. Он положил одну на язык — горьковатая, обычная. Но он не верил. Ничему здесь не верил. Он выплюнул таблетку в раковину и сполоснул рот. Голод сводил желудок спазмами, но он боялся заказать еду. Боялся, что это ловушка. Боялся всего. Шёпоты за стенами нарастали. Призрак водителя теперь стоял в углу, лицом к стене, и его плечи дёргались в беззвучных рыданиях. А где-то глубоко, в самой структуре Башни, чудился другой шёпот — старческий, властный, полный разочарования и какой-то вечной, ледяной обиды. Он был едва слышен, но от него стыла кровь. Питер лёг, уткнулся лицом в подушку, которая пахла ничем, и закрыл глаза. Он не спал. Он просто существовал, пока время тянулось, как раскалённая смола. *** Тони Старк стоял посреди своей мастерской и чувствовал, как мир под ногами превращается в зыбучий песок. В руке он сжимал распечатку — не голограмму, а именно старомодную бумагу, как будто так он мог придать данным физический вес, сделать их более реальными. Или менее. ОБРАЗЕЦ A (Тони Старк) ОБРАЗЕЦ B (Питер Паркер, соскоб с кружки, лаборатория 4) СОВПАДЕНИЕ: 99,98% ВЕРОЯТНОСТЬ ОТЦОВСТВА: >99,9% Бумага смялась в его кулаке. Он швырнул её на стол, где она заскользила среди гаечных ключей и микросхем. — ДЖАРВИС, — его голос был хриплым, как после долгого молчания. — Запусти проверку ещё раз. Другой алгоритм. Возьми образцы из архива… из моих старых медицинских карт. Сравни с… Он замолчал. Сравни с чем? С тем, что уже было доказано с беспощадной, математической точностью? — Сэр, — голос ДЖАРВИС звучал мягко, почти осторожно. — Я выполнил семь независимых проверок, включая анализ митохондриальной ДНК и сравнение с архивными образцами мисс Мэри Паркер из её студенческих лет. Результат неизменен. Мэри. Мэри Паркер. Яркая, смеющаяся, с глазами, в которых отражались звёзды, которых он тогда ещё не строил. Короткий роман. Слишком короткий. Он улетел на конференцию, потом — ещё одна, потом — срочный проект… А потом он просто… вычеркнул. Вычеркнул, как вычёркивал многое, что не вписывалось в его стремительный, эгоцентричный мир. И она ничего не сказала. Ни слова. Почему? — вопрос жёг изнутри. Потому что видела, какой ты? Потому что не хотела этой жизни для него? Потому что… боялась тебя? Хуже того: а если бы она сказала? Что бы он сделал? В двадцать с небольшим, пьяный от собственного успеха, от власти, от бесконечной вереницы лиц в его постели? Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из памяти образ, который не мог вспомнить — образ себя, каким он был тогда. И ему стало страшно. Потому что он знал ответ. Он проигнорировал бы. Откупился бы. Возможно, даже рассердился бы за «попытку втереться в доверие». Он был бы ужасным отцом. Хуже, чем Говард. По крайней мере, Говард физически присутствовал, как холодная, давящая глыба. Тони же просто растворился бы в небытии, оставив после себя лишь счёт в банке и фамилию, которая стала бы проклятием. А теперь… теперь этот мальчик был здесь. Напуганный, замкнутый, с глазами, полными такой боли, которую Тони видел только в зеркале после особенно плохих ночей. И что он сделал? Он посадил его в клетку. Отнёсся к нему как к угрозе, как к проблеме, которую нужно контролировать. — ДЖАРВИС, — Тони выдохнул, опускаясь в кресло. Оно скрипнуло, будто протестуя против его веса. — Покажи мне записи с его комнаты. За последние шесть часов. На экране ожили кадры. Чёрно-белые, без звука, но Тони не нужен был звук. Он видел, как Питер сидит на койке, сжавшись в комок. Как он вдруг замирает, уставившись в пустой угол, его губы шевелятся. Как он закрывает уши ладонями и зажмуривается, а по его лицу текут слёзы, которых сам мальчик, кажется, не замечает. Как он ложится, поворачивается лицом к стене и остаётся неподвижным, но по дрожи в плечах видно — он не спит. Он в аду. Тони смотрел, и чувство вины накрывало его с головой, тяжёлое, как свинцовый плащ. Это была не абстрактная вина. Это было конкретное, жгучее осознание: Я сделал это хуже. Я привёз его сюда и сделал его ад ещё более одиноким, более стерильным, более безнадёжным. Его рука сама потянулась к экрану, к изображению худых, ссутулившихся плеч мальчика. — Что с ним, ДЖАРВИС? — спросил он тихо. — Что не так? — Физиологические показатели указывают на хронический экстремальный стресс, — невозмутимо ответил ИИ. — Уровень кортизола зашкаливает. Признаки панических атак. Фазы глубокого сна отсутствуют полностью. Картина соответствует тяжёлому посттравматическому стрессовому расстройству, но с аномальными всплесками мозговой активности в лобных и височных долях. Причины неизвестны. ПТСР. От аварии? Да, конечно. Но в этих записях было что-то большее. Этот взгляд в пустоту… этот шёпот без слов… Это было похоже на… на то, как он сам иногда разговаривал с голограммами, с проектами, с призраками прошлого. Но в тысячу раз интенсивнее. В тысячу раз реальнее. И вдруг Тони вспомнил. Вспомнил, как Питер кричал на выставке: «Прометей! Синий модуль!» Вспомнил его слова: «Я читал про архивы». Но тон… тон был не таким, как у того, кто читал. Он был как у того, кто видел. Кто был там. Ледяная догадка, страшная и невозможная, начала формироваться где-то на задворках сознания. Но сейчас было не до догадок. Сейчас нужно было действовать. Он больше не мог этого терпеть. Не мог смотреть, как его сын — его сын, чёрт побери — мучается в четырёх стенах, которые он для него выбрал. — ДЖАРВИС, — голос Тони окреп, в нём появилась стальная решимость, знакомая всем, кто видел Железного человека в действии. — Немедленно прекратить все протоколы наблюдения за Питером Паркером. Вывести его из карантинного блока. Перенести все его вещи в гостевые апартаменты на 90-м этаже. Те, что с панорамными окнами. Заказать туда еду — что он захочет. И вызвать Хелен. Сейчас же. Скажи ей… скажи, что это чрезвычайная ситуация личного характера. — Понято, сэр. Исполняю. Тони откинулся в кресле, провёл рукой по лицу. Он чувствовал себя разбитым, опустошённым, но где-то глубоко внутри, под грудой вины и шока, зажёгся крошечный, слабый огонёк. Не надежды. Ещё нет. Но ответственности. Жестокой, неумолимой ответственности. Он смотрел на экран, где теперь показывали пустую комнату. Питера уже будили, объясняли, что происходит переход. Мальчик на камере выглядел ошарашенным, почти испуганным. Он, наверное, думал, что его ведут на очередной допрос. Или вышвыривают. «Не бойся, — беззвучно прошептал Тони, глядя на его лицо. — Я уже всё испортил. Но с этого момента… с этой самой секунды… я попытаюсь исправить. Я не знаю как. Я даже не знаю, что с тобой происходит. Но я буду здесь.» Он встал, потянулся к столу, где среди хлама лежала смятая распечатка. Он разгладил её ладонью, вгляделся в цифры, в это неопровержимое доказательство связи, которую он проигнорировал на протяжении семнадцати лет. — ДЖАРВИС, — сказал он, складывая бумагу и убирая её во внутренний карман пиджака, прямо у сердца. — Активируй протокол «Тишина». Пока только первую фазу. Начни с бинарного акустического фона в его новых комнатах — той системы, что мы разрабатывали для ветеранов. И добавь… добавь в его еду те мягкие релаксанты, что Хелен тестировала. Безвредные. Просто… чтобы он поспал. Чтобы он хоть раз выспался. — Понято, сэр. Цель протокола? Тони посмотрел на пустой теперь экран, где всего несколько минут назад страдал его сын. — Цель, — сказал он тихо, — дать ему передышку. Хотя бы на одну ночь. Всё остальное… всё остальное мы выясним завтра. И он повернулся к своим чертежам, но видел уже не схемы и расчёты. Он видел худого мальчика с тёмными кругами под глазами и смотрел в прошлое, на свои собственные ошибки, которые теперь приходилось исправлять с десятикратным усердием. Путь вперёд был туманным и страшным. Но отступать было некуда. Ночь в Башне Старка только начиналась. Для Питера заканчивался один кошмар и начинался другой, полный неясности и странной, настороженной заботы. Для Тони начиналась самая важная миссия в его жизни — миссия, к которой он был совершенно не готов. Но выбирать не приходилось. Отец и сын. Разделённые годами, травмами и невидимой армией призраков. Их история только начиналась, и первая страница была написана болью и запоздалым прозрением. *** Дверь в его камеру открылась так же внезапно, как и тогда, на выставке, когда появился Тони Старк. Питер вздрогнул, съёжившись на койке. Он ожидал доктора Кэлвина с очередным шприцем или сканером. Или самого Старка — холодного, подозрительного, с новыми вопросами. Но вошёл Хогарт, и выражение его лица было иным. Не холодно-профессиональным, а почти… почти человеческим. Взволнованным. — Мистер Паркер, — сказал он, и его голос звучал мягче. — Пожалуйста, соберите свои вещи. Вас переводят. Питер почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной комок. «Переводят». Это звучало как «ведут на расстрел» или «вывозят куда подальше». Его пальцы вцепились в край матраса. — Куда? — выдавил он, и голос предательски дрогнул. — В другие апартаменты. На верхние этажи. Это… улучшение условий, — Хогарт сделал паузу, как будто подбирал слова. — Мистер Старк распорядился лично. Личное распоряжение Старка. От этого не стало легче. Что это могло значить? Новая игра? Новый способ давления? Может, его хотят поселить ближе к лабораториям, чтобы наблюдать за каждым шагом? Но приказ есть приказ. Питер молча сунул немногие вещи в рюкзак. Его руки дрожали. Призрак водителя фургона, который всё это время стоял в углу, вдруг повернул свою искажённую голову и посмотрел прямо на него. Его беззвучный шёпот стал громче, яростнее: …не видно… солнце… не видно… «Отстань», — мысленно взмолился Питер, отводя глаза. Его повели не через служебные лифты, а через главные. Зеркальные двери раздвинулись, открывая вид на сияющую панораму Манхэттена, который лежал внизу, как разбросанная коробка с драгоценностями. Питер на мгновение замер, ослеплённый. Он никогда не видел город с такой высоты. Это было красиво. И бесконечно одиноко. Лифт поднимался бесшумно и быстро. Хогарт молчал. Питер чувствовал, как шёпоты вокруг меняют характер. Техногенный гул нижних этажей сменился на что-то другое — тихое, почти музыкальное гудение, едва уловимое, но постоянное. Оно не заглушало призраков полностью, но словно отодвигало их на шаг назад, делало их голоса приглушёнными, далёкими. Как будто его погрузили в густую, прозрачную воду. Двери лифта открылись прямо в прихожую. Питер замер на пороге. Его мозг отказывался воспринимать увиденное. Это была не комната. Это был целый этаж. Огромное, светлое пространство с панорамными окнами от пола до потолка, за которыми пылал закат, окрашивая небо в оттенки огня и золота. Парящие диваны, низкие столы из тёмного дерева, полки с книгами (настоящими, бумажными), и даже… небольшое живое дерево в кадке в углу. Воздух пахл не озоном, а чем-то свежим, с лёгкими нотами цитруса и дерева. И было тихо. По-настоящему тихо. Шёпоты не исчезли — они были там, на самом дне сознания, как далёкий радиошум из другой галактики. Но они не рвали мозг на части. — Ваши апартаменты, — сказал Хогарт, и в его голосе прозвучала почти гордость. — Спальня — направо, ванная комната — налево, личный кабинет с выходом на небольшой балкон — в конце зала. Кухня-столовая полностью укомплектована. Вы можете заказать всё, что пожелаете, через голографический интерфейс. Мистер Старк просил передать, что завтра утром вас посетит доктор Хелен Чо для более подробного осмотра. А сейчас… — он кивнул в сторону большого стола, на котором стояли несколько закрытых крышками блюд, — …вас ждёт ужин. Питер не двигался. Он чувствовал себя зверем, которого только что выпустили из тесной железной клетки прямо в райский сад. И от этого было ещё страшнее. Что это? Взятка? Подкуп перед чем-то ужасным? За что? — Почему? — наконец выдавил он, не отрывая глаз от заката за окном. — Почему… всё это? Хогарт снова сделал ту странную паузу. — Мистер Старк считает, что предыдущие условия были… неадекватны для человека вашего таланта, — сказал он, выбирая выражения. — Он желает создать для вас максимально комфортную среду для работы и отдыха. «Ложь, — немедленно подумал Питер. — Всё это ложь». Но какая разница? Здесь были окна. Здесь был воздух. И здесь было тихо. Пусть это ловушка. Пусть завтра всё это исчезнет. Но сейчас… сейчас он мог дышать.