Тишина под именем Старк

Первые минуты сознания были похожи на попытку всплыть со дна ледяного, вязкого океана. Каждое движение мысли давалось с трудом, сквозь густой туман наркоза и боли. Питер открыл глаза — или ему показалось, что открыл, — и увидел над собой не привычный потолок своей комнаты или даже больничной палаты, а мягкий, рассеянный свет. Свет исходил от панелей, встроенных в стены, имитирующих дневное освещение. Воздух пах стерильностью, но не больничной — здесь чувствовалась дорогая фильтрация, почти как в лаборатории. Боль пришла следом, накрывая волной. Рука, забинтованная до локтя, пульсировала глухой, ноющей агонией. Нога, туго перетянутая, отзывалась острым уколом при малейшей попытке пошевелиться. Плечо, где был ожог, пылало под прохладной повязкой. Он попытался вдохнуть глубже — и резко закашлялся, боль пронзила рёбра. Весь он чувствовал себя одной сплошной раной. И тогда вернулись Они. Сначала — как далёкий гул. Шёпот, стон, обрывки фраз, застрявшие в стенах Башни. Эхо прошлых катастроф, свидетелем которых была эта сталь. Потом — ближе. В углу комнаты, за креслом, заколебался воздух. Питер зажмурился, сжав зубы. Нет, только не сейчас. Я не могу. Он попытался отстраниться мысленно, как учился за годы, — отодвинуть шум на задний план, превратить его в белый шум. Но тело было слишком слабым, оборона — слишком хрупкой. Шёпоты пробивались сквозь барьер, становясь чёткими, навязчивыми: ...не видно... солнце... не видно было... Это был его водитель. Он здесь. Всегда здесь. Надоел... А потом — новый голос. Женский, молодой, полный паники: ...провода... я не успела отключить... он придёт, он увидит... Питер вжался в подушку, прижав ладонь здоровой руки к уху. Бесполезно. Голоса звучали внутри, как его собственные мысли, но чужие, пропитанные чужим страхом, чужой болью. За веками замигал калейдоскоп образов — не цельные воспоминания, а обрывки, вспышки: чьё-то искажённое ужасом лицо, вспышку пламени, падающие обломки, протянутую руку, которая ничего не может ухватить. Он видел моменты их смерти. Как всегда. Даже сейчас, даже здесь, в этой стерильной, безопасной комнате. Дверь открылась беззвучно. Питер не услышал, но почувствовал — резкий, мгновенный сдвиг в самой ткани реальности вокруг него. Как будто кто-то выключил оглушительную сирену, о которой он даже забыл, что она звучит. Давление в висках ослабло. Шёпоты не исчезли — они отпрянули, отползли в самые дальние уголки сознания, превратившись в едва различимый фоновый гул, не громче шума собственной крови в ушах. Он открыл глаза. В дверном проёме стоял Тони Старк. Не в броне, не в идеальном костюме для пресс-конференций. В простых чёрных тренировочных штанах и серой футболке, на которой виднелись пятна машинного масла и что-то похожее на сажу. Его волосы были растрёпаны, лицо — бледным, с резкими тенями под глазами. Но эти глаза, тёмные и острые, были прикованы к Питеру. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Питер видел в этом взгляде что-то новое — не подозрение, не расчётливый интерес, не даже привычную усталую озабоченность. Это было что-то более сырое, более простое. Страх. И вину. Огромную, неподъёмную вину. Тони первым нарушил тишину, сделав шаг в перед. Дверь закрылась за его спиной. — Эй, — его голос был непривычно тихим, хрипловатым. — Не пытайся говорить. Доктор Чо сказала, горло раздражено дымом. Питер кивнул, едва заметно. Его собственный голос, будь он у него сейчас, наверняка сорвался бы на хрип. Тони подошёл к койке, его взгляд скользнул по бинтам, мониторам, капельнице. Он, казалось, хотел что-то сказать, сделать, но застыл в нерешительности, сжав кулаки по швам. Эта беспомощность на нём выглядела так же неестественно, как тишина в голове Питера. — Всё... — Тони начал и снова замолчал, проведя рукой по лицу. — Всё дерьмово. Я знаю. Больно. Страшно. Лаборатория... — он махнул рукой в сторону, будто показывая на разрушенное этажом ниже, — ...в руинах. Моя вина. Я не... я не предусмотрел. О чём он? — промелькнуло в затуманенном сознании Питера. Какая его вина? Это я... я её вызвал. Я не справился. Но сказать он ничего не мог. Только смотрел, как Тони, наконец, опустился в кресло у кровати. Не отодвинул его на почтительную дистанцию, а придвинул вплотную. Так близко, что Питер почувствовал исходящее от него тепло и тот самый, уже знакомый эффект «тихого поля». Шёпоты затихли окончательно. Осталась только боль в теле и странная, звенящая пустота в голове, которую он почти забыл, как ощущать. — Медики говорят, жизнь вне опасности, — продолжал Тони, глядя не на Питера, а куда-то в пространство над его плечом. Его пальцы нервно барабанили по колену. — Перелом лучевой кости со смещением — наложили биосовместимый стабилизатор, срастётся быстро, лучше нового. Разрыв связок на голени. Ожог второй степени на плече. Сотрясение. Куча ссадин и синяков. Как после... — он запнулся, — ...после чего-то очень, очень плохого. Он замолчал, и в тишине комнаты было слышно только ровное гудение аппаратуры и их дыхание. — Я переношу твоё рабочее место, — внезапно сказал Тони, и в его голосе появилась привычная стальная решимость. — Весь твой хлам. Микроскопы, паяльники, этот твой «Мост». Всё. В мою основную мастерскую. Там. — Он кивнул куда-то за стену. — Чтобы ты был... под рукой. Питер попытался понять смысл. Под рукой? Для чего? Для наблюдения? Или... — Чтобы такого больше не повторилось, — тихо добавил Тони, и его взгляд наконец встретился с Питером. В этих глазах не было ни капли лукавства. Только усталое, непререкаемое утверждение факта. — Пока ты здесь, под этой крышей, я не позволю... — он снова запнулся, с трудом подбирая слова, — ...чтобы с тобой случалось подобное. Понятно? Питер снова кивнул. Что ему оставалось? Протестовать? У него не было сил даже на мысль. А тишина... тишина, которая окутывала его, стоило Тони приблизиться, была таким благословением, такой неслыханной роскошью, что ради неё он согласился бы на что угодно. Тони, казалось, ждал чего-то — вопроса, протеста, хоть какого-то звука. Но Питер молчал. Он просто лежал, погружённый в это хрупкое спокойствие, и смотрел на человека, который необъяснимым образом был его якорем в море хаоса. И тогда Тони сделал нечто неожиданное. Он медленно, почти нерешительно, протянул руку. Его пальцы коснулись тыльной стороны ладони Питера — той, что не была в гипсе. Касание было лёгким, осторожным, но эффект был мгновенным и ошеломляющим. Последние остатки фонового гула в голове Питера испарились. Совсем. Не стало ничего. Ни шёпота, ни эха, ни даже далёких отголосков. Была только тишина — полная, абсолютная, бархатная. Такая, какой он не слышал с того утра в машине с мамой семь лет назад. Боль в теле не исчезла, но она отступила, стала чем-то далёким, почти неважным. Мышцы, которых он даже не осознавал, что они напряжены, расслабились сами собой. Дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Из его горла вырвался тихий, непроизвольный звук — нечто среднее между вздохом и стоном облегчения. Он не смог его сдержать. Тони замер, его пальцы слегка сжали Питерову ладонь. — Всё нормально? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога. — Больно? Питер быстро, судорожно покачал головой. Нет. Наоборот. Пожалуйста, не убирай руку. Он, наверное, не сказал это вслух. Но Тони, кажется, понял. Его хватка стала чуть увереннее, не сжимающей, а просто... держащей. Он не убирал руку. Так они и просидели неизвестно сколько. Питер плавал в океане тишины, изредка проваливаясь в короткие, лёгкие полудрёмы, не омрачённые кошмарами. Тони молчал, его взгляд был прикован к мониторам, но его рука оставалась на месте — тёплый, живой якорь. *** Тишину взорвал не призрак, а реальность. Резкий, настойчивый звонок внутреннего коммуникатора заставил Тони вздрогнуть. Он выругался себе под нос и, наконец, убрав руку (Питер едва сдержал новый стон разочарования), поднёс палец к уху. — Старк. Голос в динамике был женским, взвинченным до предела. Даже Питер, лежащий в нескольких шагах, уловил обрывки: ...приехала... на месте... требует... сейчас же... Тони закрыл глаза, выражение крайнего раздражения и чего-то похожего на страх мелькнуло на его лице. — Пусть поднимется, — сквозь зубы процедил он. Он встал, потянулся, и его поза вновь обрела знакомую защитную броню самоуверенности. — У нас гость, — сказал он Питеру с кривой усмешкой. — Приготовься к шуму. — нервно попытался полнутить Старк. Гостьей оказалась Мэй Паркер. Она ворвалась в комнату не как человек, а как ураган из тревоги, ярости и материнской любви. Её лицо было залито слезами, волосы выбились из пучка, в руках она сжимала свою огромную сумку, набитую, судя по всему, всем, что попало под руку в панике сборов. Увидев Питера — бледного, в бинтах, прикованного к капельницам, — она коротко вскрикнула, бросила сумку на пол и ринулась к койке. — Питер! Боже мой, милый мальчик, что они с тобой сделали... Её руки, тёплые и знакомые, коснулись его лица, поправили одеяло. Запах её духов, домашней выпечки и слез на секунду перекрыл всё. Питер почувствовал, как по его щекам сами собой покатились слёзы. Он попытался улыбнуться, сказать, что всё в порядке, но получился лишь хриплый выдох. А потом Мэй обернулась на Тони. Её глаза, полные слёз мгновение назад, вспыхнули сухим, яростным огнём. — Вы, — прошипела она, поднимаясь во весь рост и повернулась к Старку. — Вы. Обещали. Обещали позаботиться! Вы сказали — лучшие условия, безопасность, будущее! — Её голос крепчал с каждым словом, превращаясь в крик, полный накопленной за все эти недели тревоги и беспомощности. — И что я вижу?! Моего мальчика, избитого, изуродованного, чуть не погибшего в вашей стерильной, высокотехнологичной тюрьме! Она схватила свою сумку — тяжёлую, набитую чем-то твёрдым — и с размаху ударила Тони по плечу. Тот даже не попытался уклониться. Удар был сильным, звонким. — Я заберу его! — выкрикивала Мэй, замахиваясь снова. Слёзы текли по её лицу, но руки не дрожали. — Сейчас же! Вы не имеете права! Вы его чуть не убили! — Миссис Паркер, — начал Тони, но она его не слушала. — Молчите! Все ваши деньги, вся ваша слава — что они стоят, если вы не можете уберечь одного ребёнка?! Вы ему не отец! Вы даже не опекун! Вы... вы похититель! Слово «отец» повисло в воздухе, звеня и ядовитое. Тони побледнел ещё больше, его челюсть сжалась. Он стоял, принимая удары сумкой, не защищаясь, и в его глазах была не злость, а та самая вина, которую Питер видел раньше, только теперь она достигла пугающих, вселенских масштабов. Питер попытался приподняться, зашипеть, чтобы остановить её, но боль резко вонзилась в рёбра, и он свалился на подушки, беззвучно ловя ртом воздух. В этот момент дверь снова открылась. Вошла Хелен Чо — невозмутимая, собранная, в белом врачебном халате. Её появление было как струя холодной воды на пожар. — Миссис Паркер, — её голос был спокойным, но в нём звучала сталь. — Пожалуйста. Ваш племянник получил тяжёлую травму. Ему нужен покой, а не сцены. Мэй замерла с занесённой сумкой, её грудь тяжело вздымалась. Она посмотрела на Хелен, потом на Питера, который лежал, бледный как полотно, с мокрым от слёз лицом. — Доктор Чо... — прошептала она, и ярость из неё ушла, сменившись новой волной отчаяния. — Он... он выживет? — Без сомнений, — Хелен подошла к койке, бегло взглянув на мониторы. — Рука срастётся без последствий. Ожог заживёт. Сотрясение — средней тяжести, но мы контролируем. Главное сейчас — полный покой и отсутствие стресса. — Она обвела взглядом комнату, останавливаясь на Тони, потом на Мэй. — И я настаиваю на этом как его лечащий врач. Мэй беззвучно опустила сумку. Она снова повернулась к Питеру, и её руки дрогнули, когда она погладила его по волосам. — Прости, солнышко... я... я так испугалась. — Он остаётся здесь, — тихо, но чётко сказал Тони. Все взгляды устремились на него. Он выпрямился, встречая взгляд Мэй. — На время лечения. Здесь лучшее в мире оборудование. И доктор Чо. Я... — он сделал паузу, снова подбирая слова, — ...я беру на себя все расходы. И ответственность. — Ответственность? — с горькой усмешкой повторила Мэй. — Вы уже её взяли. И чуть не раздавили. — Знаю, — просто сказал Тони. — И я это исправляю. Он будет под постоянным наблюдением. В мастерской, рядом со мной. Никаких больше изолированных лабороторий или же комнат . И... — он посмотрел прямо на Мэй, — ...вы можете бывать здесь когда угодно. Каждый день. Устанавливать свои правила. Только... не забирайте его сейчас. Ему нельзя двигаться. В его голосе прозвучала мольба. Настоящая, неотёсанная. Мэй смотрела на него, и в её глазах шла борьба: материнский инстинкт, требующий забрать ребёнка в безопасное, знакомое место, и трезвый расчёт, понимающий, что «безопасное место» сейчас — это койка и лучшие врачи в мире, которые уже здесь. — Ежедневные звонки, — наконец выдохнула она. — Мне. От него. Чтобы я слышала его голос. И чтобы каждый отчёт о его здоровье приходил мне каждый день. — Согласен, — немедленно ответил Тони. — И никаких секретов о его здоровье. Всё. Каждый чих. — Всё. — И... — Мэй посмотрела на Питера, который слабо улыбался ей сквозь слёзы, — ...если он скажет, что хочет домой, даже на минуту, вы его отпустите. Немедленно. Тони кивнул, не споря. — Да. Мэй обняла Питера ещё раз, крепко, как будто боялась, что он рассыплется. — Ладно, — прошептала она ему на ухо. — Но я буду здесь завтра. И послезавтра. И всегда. — Она встала, бросив на Тони последний испепеляющий взгляд. — С вами я ещё не закончила, мистер Старк. Когда дверь закрылась за ней, в комнате воцарилась тяжёлая тишина. Хелен Чо проверила повязки Питера, сделала пометку в планшете. — Он нуждается во сне, Тони, — сказала она мягко, но настойчиво. — Настоящем сне. А не в тревогах и разборках. — Я знаю, — сказал Тони, снова опускаясь в кресло. — Я останусь. Хелен кивнула и вышла, оставив их одних. *** Сон не пришёл сразу. Боль и адреналин от сцены с тётей Мэй ещё долго не отпускали. Но с Тони рядом, с его рукой, снова лежащей на его, Питер постепенно погружался в дремоту. И вот, в этом пограничном состоянии, между явью и забытьем, он увидел Его. Он стоял у панорамного окна, спиной к комнате, смотря на огни Манхэттена. Высокий, прямой, в строгом, старомодном костюме. Его силуэт был слегка размыт, прозрачен, как дымка, но не дрожал и не искажался, как у других. Он просто был. Питер узнал его сразу. По портретам в залах Stark Industries, по кадрам из старых новостей. Говард Старк. Призрак обернулся. Его лицо было не молодым, каким его помнили с триумфальных фотографий, а зрелым, усталым, с глубокими морщинами вокруг глаз. Но в этих глазах не было ни безумия, ни тоски, ни застывшего ужаса. Была печаль. Глубокая, спокойная, ясная печаль. Он посмотрел на Питера. И кивнул. Не как призрак, застрявший в петле. Как человек. Как гость. Питер не испугался. Это было странно. Он просто смотрел, чувствуя, как его сознание медленно плывёт. Говард сделал несколько шагов, приблизившись к койке. Его взгляд скользнул по бинтам, по лицу Питера, и что-то в нём смягчилось. — Бедный мальчик, — сказал он. Голос был тихим, но абсолютно чётким, без эха и искажений. — Попал в переделку. Как и он... в твои годы. Он посмотрел на Тони, который, уставший, склонил голову на спинку кресла, его глаза были закрыты. Выражение на лице призрака стало ещё печальнее. — Мой мальчик... — прошептал Говард, и в его голосе впервые прозвучала знакомая Питеру нота — нота застрявшего сожаления. — ...прости меня. Я должен был быть лучше. Должен был... увидеть в тебе не продолжение дела, а сына. Это был тот самый «заезженный» фрагмент, петля, в которой застревали все призраки. Но Говард произнёс это не в трансе, не безумно повторяя. Он сказал это как констатацию факта. Как последнее, что он осознал, уходя. И затем взгляд его снова прояснился. Он снова посмотрел на Питера. — Ты... очень похож на него, знаешь ли? Когда он был молод. Таким же умным. Таким же... ранимым под всей этой броней бравады. И таким же одиноким. Питер попытался что-то сказать, но слова застряли. Он только смотрел. — Не бойся его, — тихо сказал Говард, кивая в сторону спящего Тони. — Он... запутался. Как и я. Но он пытается. Вижу это. Впервые за долгое время... он пытается по-настоящему. Не для славы. Не для искупления. А для... — он запнулся, как будто подбирая точное слово, — ...для кого-то. Призрак наклонился чуть ближе. Его прозрачная рука почти коснулась повязки на руке Питера, но не дотронулась. — Мир живых полон боли и недоговорённостей, мальчик. Наши же проблемы... — он слабо улыбнулся, и в этой улыбке была бесконечная усталость, — ...наши проблемы мертвецов не должны становиться вашими. Помни об этом. И он отступил назад, к окну. Его фигура становилась всё прозрачнее. — Он найдёт в себе силы сказать тебе правду, — сказал Говард напоследок. Его голос уже звучал как эхо. — Когда перестанет бояться твоего взгляда. А ты... постарайся его выслушать. Он заслуживает этого шанса. Как и ты. И он растворился, исчез, будто его и не было. Ни вспышки, ни шёпота. Только тишина и свет города за окном. Питер закрыл глаза. Последнее, что он почувствовал перед сном, — это лёгкое давление руки Тони на своей. И тишину. Такую полную, такую мирную. *** Следующие дни слились в череду боли, лекарств, коротких пробуждений и долгих, наконец-то, спокойных снов. Питер медленно приходил в себя. Тони был рядом почти постоянно. Он работал в той же комнате, установив переносные голографические терминалы, ворча на отчёты, разговаривая с ДЖАРВИСОМ. Но всегда в радиусе тех самых двух метров. И часто, почти бессознательно, он касался Питера — поправлял одеяло, передавал стакан воды, просто клал руку на плечо, проверяя температуру. И каждый раз мир Питера погружался в благословенную тишину. Разговоры были осторожными, обходящими всё важное. О науке. О технологиях. О глупых школьных историях (со стороны Питера, односложно). О проекте «Мост» — Тони, к удивлению Питера, не только разрешил перенести его, но и задавал умные, проницательные вопросы, предлагал идеи по улучшению интерфейса. Но однажды, после того как Хелен снизила дозу сильных обезболивающих, заменив их мягкими седативными, которые на ослабевший организм Питера действовал очень сильно, барьеры в голове Питера стали тоньше. Он чувствовал себя уязвимым, разобранным и очень болтливым . И когда Тони, сидя рядом, спросил его тихо: «Питер... что там, в лаборатории, на самом деле произошло?», — слова вырвались сами. — Я вижу их, — прошептал Питер, глядя в потолок. Его голос был хриплым, но чётким. — Тени. Призраков. Не всех... но многих. Тех, кто умер... сильно. Со... с незавершёнными делами. С такой болью, что она... впечатывается в место. Он замолчал, ожидая насмешки, недоверия, страха. Но Тони молчал. Просто слушал, его лицо было серьёзным. — Я их слышу, — продолжал Питер, уже не в силах остановиться. Семь лет молчания прорвало плотину. — Шёпоты. Крики. Моменты их смерти иногда вижу... Всё время. Каждый день. Это... это никогда не кончается. Он перевёл дыхание, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — А рядом с вами... — он посмотрел на Тони, — ...тихо. Совсем. Когда вы касаетесь... вообще ничего. Как будто я... нормальный. Тони сидел неподвижно, его взгляд был прикован к Питеру. В его глазах не было отвращения. Было понимание. Страшное, болезненное понимание. — С того дня? — тихо спросил он. — С аварии? Питер кивнул. — Я проснулся в больнице... и увидел водителя. Того самого. Он до сих пор со мной. И маму... я видел её. Она сказала... «Живи». Тони закрыл глаза на секунду, как будто от физической боли. — И эти... тени... они могут... навредить? Как тогда? — Если они очень сильные. Если их эмоции... слишком мощные. Они могут влиять на реальность. Ломать вещи. — Питер решил умолчал о том, что видит их каждую ночь, что они преследуют его даже во сне. Это было уже слишком. И так слишком. Наступила долгая пауза. Тони встал, подошёл к окну, спиной к Питеру. Его плечи были напряжены. — Питер, — начал он, и его голос звучал непривычно неуверенно. — Есть кое-что... что я должен тебе сказать. Очень важное.