Одна ночь

Лип сидел на шатких ступенях крыльца, тупо уставившись на пустую банку Олд Стайл. Жара в Южном Сайде была такой, что воздух над асфальтом дрожал, как в дешевом фильме про пустыню. От пота футболка липла к лопаткам, а во рту стоял кислый привкус дешевого пойла. — Лип! Мать твою, Лип! Ты еще здесь?! — Голос Фионы из открытого окна прорезал тишину, как ржавая пила. — Автобус через пять минут! Ты просрал три лекции на неделе, если вылетишь из-за своей лени — я тебя сама придушу, клянусь богом! Лип не пошевелился. Он только сильнее сжал жестянку. — Пошла ты, Фиона, — негромко бросил он в пустоту. Внутри всё клокотало. Шанс. Колледж. Каждый раз, когда она произносила эти слова, Липу хотелось вскрыть себе вены. Он видел Фрэнка, дрыхнувшего в луже собственной мочи под столом — вот он, диплом об окончании школы жизни. Лип чувствовал себя гребаным мошенником в этих университетских коридорах, обсуждая этику, пока у него дома отключали воду за неуплату. Дверь скрипнула. На крыльцо выполз Йен. Вид у него был такой, будто его переехал грузовик, а потом водитель сдал назад, чтобы проверить, жив ли он. Красные глаза, вонь виски и недельная щетина. Йен сел рядом, тяжело уронив локти на колени. Они молчали пару минут. — Опять был у его дома? — спросил Лип, не поворачивая головы. Йен дернул плечом. Его руки слегка дрожали. — Он женился, Лип. Это гребаный цирк. Светлана, ребенок... он просто... — Он Милкович, Йен. Чего ты ждал? Что он выйдет с радужным флагом к патрульной машине? — Лип наконец смял банку в лепешку. — Он цепной пес. У него вместо мозгов инстинкт выживания. Забудь. — Ты ни хрена не понимаешь, — глухо огрызнулся Йен. — Ты-то своего цепного пса из постели не выгоняешь. Лип замер. Мысль о Мэнди кольнула где-то под ребрами — остро и неприятно, как осколок стекла. Он вспомнил, как она смотрела на него вчера утром. Этот взгляд бродячей псины, которая знает, что ее сейчас пнут, но все равно лижет руку. — Это другое, — отрезал Лип. — Я ее не выношу. Ты знаешь, что она сделала с Карен. Она конченая. Вся их семейка — раковая опухоль этого района. Йен медленно повернулся к брату, на его губах появилась кривая, болезненная усмешка. — Да неужели? Тогда почему ты пахнешь ее дешевым шампунем, Лип? И почему ты все еще здесь, а не на лекции по социологии? Лип ничего не ответил. Он встал, вытер пот со лба, поворачиваясь лицом к брату. — Потому что я — Галлагер, Йен. А мы любим жрать дерьмо и просить добавки. Он спрыгнул со ступенек и пошел в сторону гаражей, даже не обернувшись на крик Фионы, которая снова что-то орала про его светлое будущее. Лип вспоминал, как видел пьяного в хлам Микки Милковича, пытающегося обнять Светлану на выходе из церкви. Зрелище было тошнотворным. Весь этот фарс со свадьбой вонял дешевым одеколоном, перегаром и безнадегой. Он подумал о Мэнди. В тот день она стояла в стороне, нервно закусив губу, в этом своем нелепом платье, которое явно купила в секонд-хенде специально для свадьбы брата. «Если бы мы свалили отсюда...» — мысль промелькнула и тут же обожгла, как глоток чистого спирта. Мэнди не стала бы требовать от него невозможного. Она бы не была как Карен — той вечно нужно было, чтобы он танцевал под её дудку, доказывая, что он достаточно умен или достаточно крут. Мэнди просто... была бы рядом. Она из тех баб, что будут стоять на шухере, пока ты грабишь бензоколонку, а потом еще и оправдают тебя перед копами. Он представил их через десять лет. Грязная кухня, кричащие дети. Мэнди, швыряющая в него полотенце, потому что он опять пришел поздно. Но она бы никогда не ушла. Она бы вгрызлась в глотку любому, кто посмел бы тронуть их семью. Она — чертова цепная собака в теле девчонки. А потом он вспомнил разбитую голову Карен. Коляску. Пустой взгляд. Кровь Мэнди была на этом асфальте. Её ревность, её долбанутая, искривленная любовь сотворила это. Лип с силой швырнул банку в кусты. Раздался глухой металлический лязг. — Сука... — выдохнул он. Ему было противно. От того, что Мэнди — чудовище. И от того, что это чудовище — единственное существо на свете, которое любит его по-настоящему, без всяких условий и правил. Он поднялся, чувствуя, как внутри всё сжимается от злости на самого себя. Он знал, что сейчас пойдет к ней. Не потому, что она — его идеал. А потому, что в этом долбанном Саут-Сайде только её объятия давали ему ощущение, что он еще не сдох окончательно. Даже если после этих объятий хотелось долго отмываться под холодным душем. Лип сплюнул, чувствуя на губах пыль от кирпичной крошки. Пальцы сами находили выемки в стене — он мог бы подняться сюда с завязанными глазами, в стельку пьяным или при смерти. Это была гребаная навигация на автопилоте, которая всегда приводила его в одну и ту же точку. Карен была кайфом. Чистым, неразбавленным кокаином, от которого сердце выпрыгивало из груди. А Мэнди... Мэнди была как привычка курить. Ты не любишь сигареты, ты просто подыхаешь, если не затянулся. Он перекинул ногу через подоконник и спрыгнул на пол. Снизу донесся взрыв хохота и грохот упавшего стула. Терри дома. Значит, внизу сейчас воняет мочой, дешевым пойлом и тестостероном стареющих уголовников. Чёртово УДО. Лип поморщился, вытирая руки о джинсы. Он не предупреждал её. Он вообще редко что-то говорил ей. Он просто появлялся, как плесень, и она принимала это. Он завалился на кровать, которая пахла ею — смесью дешевых духов, сигарет и чего-то еще, что он упорно отказывался называть домом. Над кроватью всё те же обшарпанные плакаты. На тумбочке — гора окурков. «Моя личная бесплатная давалка», — подумал он, глядя в потолок, где расплывалось пятно от протечки. Он произнес это в уме специально. Чтобы было противно. Чтобы напомнить себе, что он здесь только ради секса и возможности не слышать, как Фиона воет на кухне из-за неоплаченных счетов. Потому что если она не давалка, то кто? Девушка? Лип дернул щекой, будто от зубной боли. Если она — девушка, значит, ему не должно быть всё равно, когда Терри внизу начинает орать на неё. Если она — девушка, значит, он обязан вытащить её из этой помойки. Но он Галлагер. А Галлагеры не спасают. Он закрыл глаза, слушая, как тяжелые шаги Мэнди приближаются к двери. Он знал, что сейчас она войдет, увидит его и её лицо на мгновение осветится, прежде чем она снова наденет свою маску безразличия. И он снова возьмет то, что ему нужно, не давая ничего взамен. Потому что так проще. Потому что в Южном Сайде только так и можно остаться в живых. Но Мэнди прошла мимо. Лип подорвался на кровати. Дверь грохнула так, что с потолка посыпалась штукатурка. В голове еще гудело от пива, а во рту было сухо, как в пустыне. 01:17. Черт. Он уснул. — Мэнди? — он щурился в полумраке. — Какого хрена... Она стояла у шкафа, вцепившись в дверцу так, что костяшки побелели. Когда она повернулась, Лип почувствовал, как желудок скрутило узлом. Левый глаз заплыл, щека была разодрана, а футболка — та самая, которую он ей когда-то отдал — была в пятнах свежей крови. — Твою мать... — Лип соскочил с кровати. — Это Терри? Я убью этого старого ублюдка... Дай посмотрю. Он потянулся к ней, но Мэнди отпрянула, ударившись спиной о шкаф. В её взгляде не было просьбы о помощи. Там была чистая, концентрированная ненависть. — Пошел нахуй! — выплюнула она. Полотенце, тяжелое от воды, влетело ему прямо в грудь. — Не смей меня трогать! — Мэнди, остынь, я просто... — Что просто?! — Она схватила ботинок с пола и швырнула в него. Лип едва успел пригнуться. — Опять приперся?! Опять тебе скучно?! Фиона мозг выносит, колледж давит, Карен не дает — и ты ползешь сюда?! — Перестань нести чушь, — огрызнулся Лип, чувствуя, как внутри закипает защитная злость. — Чушь?! — Мэнди начала выгребать вещи из шкафа, швыряя их в Липа комом. — Ты заваливаешься через окно, спишь в моей кровати, жрешь мою еду и ждешь, пока я приду и раздвину ноги, чтобы ты почувствовал себя нормальным! А я там, внизу, получаю по роже от отца, потому что он учуял запах Галлагера в доме! Она задохнулась от рыданий, размазывая кровь по лицу. — Ты ничем не лучше его, Лип! — крикнула она, и её голос сорвался на хрип. — Терри бьет меня, потому что он урод. А ты пользуешься мной, потому что тебе так удобно. Ты такой же... такой же гребаный насильник, только ты не используешь кулаки. Ты используешь меня всю! Проваливай! Проваливай к своей Карен! Лип открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, привычное. Чтобы защититься. Но слова застряли в горле. Он смотрел на её разбитое лицо, на кучу вещей на полу, на конверт из MIT, торчащий из-под её зеркала. Он хотел сказать, что это не так. Но он смотрел в её глаза — те самые глаза побитой собаки — и понимал, что она права. Он был просто еще одним подонком из Саут-Сайда, только с более высоким IQ. Мэнди осела на пол у кровати, обхватив колени руками. Она не плакала — она содрогалась всем телом, издавая странные, надрывные звуки, будто пыталась вытолкнуть из себя застрявший в горле ком. Из рассеченной щеки на пол упала капля крови. Лип постоял минуту, глядя на её макушку. Ему хотелось выйти в окно. Сбежать. Пойти в «Алиби», напиться и забыть этот взгляд. Но вопреки всему он сел рядом. Не касаясь её, просто прислонившись затылком к пыльному матрасу. Снизу басил Терри, и от ритма тяжелого рока мелко дрожала старая люстра. — Хватит, Мэнди, — тихо сказал он. Его голос звучал тускло. — Хватит. — Что «хватит»? — Она резко вскинула голову, её лицо было красным и опухшим, тушь размазалась до самых ушей. — Ты пришел за порцией самодовольства? Посмотрел, как мне хреново, и теперь можешь идти домой, чувствуя себя святым Галлагером? Лип молчал. Он смотрел на свои руки, перепачканные её кровью и грязью со стены. — Я не знаю, зачем я здесь, — честно ответил он. — Я просто... когда я не здесь, мне кажется, что я что-то потерял. Постоянно проверяю карманы, будто ключи выронил. Мэнди замерла. Её дыхание стало ровнее, но она всё еще смотрела на него с подозрением, как на человека, который замахнулся для удара. — Я тебе нужна? — шепнула она. В этом вопросе было столько надежды, что Липу стало тошно. Он знал, что если скажет да, то это — всё. Ловушка захлопнется. Он больше не сможет просто заходить потрахаться. Он станет частью этого ада. Он посмотрел на её разбитое лицо, на заплывший глаз, на этот чертов конверт из MIT под зеркалом... — Да, — выдавил он. Это слово прозвучало как выстрел в тишине. Грязный, короткий выстрел. Мэнди не завыла. Она просто вдруг ткнулась лбом в его плечо и зарыдала — беззвучно, только плечи ходили ходуном. Она вцепилась в его майку своими короткими пальцами с обломанными ногтями, как утопающий в обломок доски. Лип не обнял её сразу. Он замер, глядя в стену перед собой. В голове не было никаких уравнений. Была только пустота и отчетливое понимание: он только что подписал контракт с дьяволом. Через минуту он все-таки поднял руку и неловко, грубовато потрепал её по волосам, пахнущим дешевым шампунем и дымом. — Ну всё, — буркнул он. — Утрись. У тебя лицо на задницу похоже. Это была самая нежная фраза, на которую он был способен в эту ночь. Но для Мэнди Милкович этого было более чем достаточно. — Займёмся сексом? — Мэнди сказала это тихо, ровно, без мольбы. В её голосе не было просьбы о пощаде — был выбор, который она сама себе назначала. Лип вновь посмотрел на её лицо. В груди что-то свело — не жалость, не героизм, просто чувство, от которого хочется либо уйти, либо остаться и сделать что-то маломощное, но настоящее. Он отодвинулся ближе к окну. Движение было рефлексом — будто тело помнило старую стратегию «уйди, не связывайся». Затем он отдышался и выдал наполовину механический, наполовину честный ответ: — Если ты хочешь. Мэнди кивнула. Это было её решение — но его должен был принять он. В комнате стало тише; музыка снизу всё ещё давила, но теперь звук как будто остался за стеной, а здесь были только они и их тяжёлое дыхание. Поцелуй начался резко. Их губы встретились солёным вкусом слёз и металла — совсем не романтично. А когда у них было по другому? Это был язык, которым они говорили: быстро, чтобы не думать, чтобы не слышать. Мэнди сидела верхом, ее руки крепко держали его собственные, словно пытаясь приклеить его к себе, чтобы не отлететь от ветра жизни. Лип отвечал грубо и точно, пытаясь перехватить инициативу: кусал шею, оставляя кровавые засосы, целовал ключицы, бил в тот угол, где можно было ещё что-то почувствовать, кроме боли. Они двигались так, как умирающие учатся дышать — рвано, почти боевым рефлексом. Там, где у кого-то был бы смысл и нежность, у них был практичный расчёт: временно заглушить боль, не стать самой болью. Их тела знали друг друга: кто как зажимает пальцы, где можно найти рёбра, какие слова не стоит шептать. Мэнди не просто отвечала — она вцеплялась в него, будто он был последним спасательным плотом в грязном Мичигане. В ней не было мягкости Карен, этой кукольной нежности. Мэнди была настоящей. Лип ничего не пытался анализировать, почему сейчас он здесь. Ему просто нужно было заткнуть дыру в груди, а Мэнди была единственной, кто не просил за это плату. Она действовала грубо, почти зло. Сбросила его руки со своих бедер и придавила его запястья к полу — жесткий, доминирующий маневр, который выдавал в ней Милкович. Мэнди впилась в его шею, не целуя, а почти кусая, оставляя багровые метки. Завтра Липу придется поднимать воротник рубашки, чтобы Фиона не задавала лишних вопросов, а Йен не ухмылялся, ведь брат всегда знал правду. Но сейчас Липу было плевать. Это было похоже на драку, в которой оба хотели проиграть. Она рванула на нем майку — старую, застиранную футболку с логотипом какой-то команды, которую он носил годами. Ткань затрещала. Лип оскалился в короткой усмешке, чувствуя, как адреналин мешается с возбуждением. Мэнди уже была полураздета; футболка слетела ещё в самом начале, а лифчики она не признавала, и в тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь немытое окно, её тело казалось бледным, почти призрачным. Когда она спустилась ниже, Лип откинул голову назад, вжимаясь затылком в жесткий ворс ковра. Дыхание стало рваным. Но когда она неожиданно замерла у края его шорт, он приподнялся на локтях, тяжело сглатывая. — Только не говори, что у тебя перерыв на обед, — выдавил он. Голос звучал как наждак по металлу. Мэнди смотрела на него снизу вверх. В её глазах не было игривости — там была какая-то дикая, звериная серьезность. Она медленно поднялась, проползла по нему, как кошка, и Лип почувствовал жар её кожи. Он резко перехватил инициативу, перевернул её под себя, вжимая в пол. Он целовал её шею, спускаясь ниже, его руки жестко сжимали её бедра. Но когда его пальцы поползли вверх и коснулись её бока, Мэнди едва заметно вздрогнула. Лип замер. На фоне её бледной кожи отчетливо проступали синяки — свежие, налитые синевой пятна на ребрах. И этот глаз. Огромный кровоподтек на скуле, который она пыталась скрыть волосами. Лип почувствовал, как внутри всё заледенело. Ему хотелось верить, что это какой-то залетный ублюдок из дружков Терри. Он хотел верить, что даже такой кусок дерьма, как отец Мэнди, не тронет собственную дочь. Даже, если Мэнди утверждала обратное. В голову сразу же приходил его собственный отец. Фрэнк был дном, Фрэнк был катастрофой, но он никогда не поднимал руку на Фиону или Дебби. Лип вдруг перестал двигаться. Секс, ритм, похоть — всё отошло на второй план. Он смотрел ей прямо в лицо. Мэнди попыталась отвернуться, спрятаться, натянуть на себя маску плохой девчонки, но не вышло. Вместо того чтобы продолжать, Лип просто прижался лбом к её лбу. Он не умел в нежность, у него не было для этого инструкции. Но он прижался губами к её поврежденной скуле — осторожно, почти невесомо. Мэнди замерла, её пальцы, до этого сжимавшие его волосы, расслабились. Это больше не было трахом, который был им обоим привычен, решил для себя Лип. Это было чем-то другим. Страшным и честным. Лип впервые видел её такой — без брони, без шипов. — Мэнди, — тихо позвал он. Она не ответила, лишь крепче обхватила его за шею, притягивая к себе так, словно если она отпустит, то просто рассыплется на куски. В эту минуту Лип осознал: она умеет любить так, как никто в этом гребаном городе. Но она абсолютно, безнадежно не знает, что делать, когда любят её. — Ты уверена? — Лип выдал свою фирменную полуухмылку, ту самую, которой он пользовался, когда хотел казаться контролирующим ситуацию. Мэнди вместо ответа ударила его в плечо. Не в шутку — костлявым кулаком, так, что осталось красное пятно. Ей шутка парня не понравилась. — Завали, Галлагер. Просто делай, что делал. Лип не стал спорить. Ему не нужна была нежность, и уж точно она не была нужна Мэнди. Для неё нежность была подозрительной, как бесплатная еда от социального работника. Она понимала только силу. Лип двигался резко, почти зло, вымещая в этом ритме всё дерьмо, скопившееся за день: счета, Фиона, колледж, который тянул из него жилы. Мэнди впивалась ногтями в его спину, и в этом не было эстетики — только попытка заземлиться, почувствовать хоть что-то, кроме тупой боли в боку, где расцветал свежий синяк от отцовского тяжелого ботинка. Где-то внизу, на первом этаже дома Милковичей, орало радио, и пьяный голос Микки перекрывал басы. Стены дрожали. Лип смотрел в её глаза — темные, пустые и одновременно полные какой-то яростной преданности. Ему стало тошно от самого себя. Он знал, что Мэнди готова сжечь ради него город, а он... он просто использовал её как обезболивающее. Она заслуживала кого-то, кто не будет смотреть сквозь неё. Кого-то, кто увезет её из этого вонючего Южного Сайда. Но этим кем-то он быть не собирался. И от этого понимания он толкался еще жестче, пытаясь заглушить совесть. Всё закончилось быстро. Лип тяжело рухнул рядом, ковер был шершавый и неприятно колол. В комнате пахло потом и старой пылью. — Презерватив не порвался? — Мэнди сразу перешла к делу. Голос был сухим, деловым. Никаких послевкусий романтики. — Если я залечу, отец пристрелит нас обоих. Сначала тебя, потом меня. Он уже проверял затвор утром. Лип потянулся к ней, чтобы поцеловать и заткнуть эту лавину паранойи, но она снова оттолкнула его. — Я серьезно, Лип. Это тебе не Галлагеры. Мой старик не будет читать нотации, он просто выроет яму на заднем дворе. — Всё нормально, Мэн — выдохнул он, наконец притягивая её к себе. — Я всё контролирую. Он врал. Он ничего не контролировал. Но в этот момент, когда она наконец положила голову ему на грудь, в доме Милковичей наступила редкая, пугающая тишина. Телефон Липа вибрировал на полу, как загнанное насекомое. Мэнди дотянулась до него, поморщившись от резкого движения — ребра всё еще ныли. Фиона. Пятый пропущенный. Мэнди нажала отбой и отбросила мобильник на кучу грязного белья. Она снова легла на грудь Липа. От него пахло перегаром, потом и чем-то, что было только у него — запахом надежды, которую он так старательно топил в дешевом пиве. Лип не ушел в четыре утра. Не сбежал, бросив короткое увидимся. Он был здесь, и для Мэнди это было сродни чуду, хотя она знала: за каждую минуту этой тишины придется платить. Она привыкла, что её любят только тогда, когда что-то нужно. Привыкла к оскорблениям, к тому, что её выгоняют, как надоевшую собаку. В Саут-Сайде любовь — это не когда тебе дарят цветы, а когда тебя бьют чуть слабее остальных. Мэнди смотрела на его спящее лицо, пытаясь запомнить каждую черточку. Ей нужно было это воспоминание, чтобы достать его из кармана в те ночи, когда вместо Липа над ней будет пыхтеть какой-нибудь очередной ублюдок из бара. Лип пошевелился, его ладонь тяжело легла ей на спину, собственнически сжав кожу. — Я проспал пересдачу, — прохрипел он, не открывая глаз. — Тот козел в деканате теперь точно меня сожрет. Мэнди не улыбалась мечтательно. Она знала, что это значит: еще один шаг к тому, чтобы навсегда остаться в этой дыре. — Ну и хрен с ним, — жестко ответила она. — Вставай. Ты умнее их всех, Галлагер. Ты должен выбраться. Стать каким-нибудь важным хреном в костюме, который будет смотреть на таких, как мы, из окна лимузина. Лип открыл глаза. В них не было энтузиазма, только тяжелое похмелье реальности. — И смотреть, как ты догниваешь здесь с Терри? — Пошел ты, — она попыталась отстраниться, но он удержал её. — Поехали со мной. Воздух в комнате стал густым. Внизу хлопнула дверь, послышался чей-то ор и звон разбитого стекла. Мэнди замерла. — Не смешно, Лип. Даже для тебя. — Я серьезно, Мэнди. Мне там тошно одному. Поехали в этот гребаный университетский городок со мной. — И что я там буду делать? Чистить твои кроссовки? Лип криво усмехнулся, садясь на кровати. — Ну, готовить ты умеешь лучше, чем те дебилы в столовой. Будешь моей... персональной уборщицей. Мэнди смотрела на него — долго, пронзительно. Она понимала, что он не обещает ей нормальную жизнь. Он предлагал ей просто сменить одну битву на другую, но на этот раз — на его стороне. Она ударила его в плечо, на этот раз слабо, и прижалась к его губам, пахнущим вчерашней ночью и дешевым табаком. Через два часа Лип стоял в своей комнате в доме Галлагеров, запихивая учебники в рюкзак. Фиона сияла, уверенная, что её утренние нотации наконец-то подействовали. — Я знала, что ты одумаешься, Лип! Ты не можешь все это бросить. Лип кивал, избегая её взгляда. Он не стал говорить, что единственный человек, который заставил его вернуться, сейчас ждет его в побитой машине за углом, упаковав всю свою жизнь в два мусорных пакета. Мэнди Милкович никогда не верила в сказки. Но сегодня она уезжала из Саут-Сайда. И ей было плевать, если через неделю они оба окажутся на обочине — это будет их общая обочина.