Молиться сквозь слёзы

Фима помнит тот случай, как помнят кошмары на яву.  На Передьке, как-то раз, три некрасивых пацана перекрыли им с Давой дорогу как шлагбаум. По вытирали из карманов перья, кастеты. И сами такие смелые стоят. С понтом на морду, сделать Давиду и Фиме не хорошо. Тогда Дава не разу не подумав. Пожал им с ходу челюсть. Они от такого здрасьте, побрадили свой металлолом. Схватили ноги в руки. И до хаты. Набрать таки ещё пять -шесть солистов до ансамбля. Так нада ж бежать. Так нет. Дава стал столбом как волкодав перед сворой шакалов. Давид именно, что не кричал, а рычал, как взбесившийся цепной пёс. - Я вас, суки, грызть буду, -шипел он. Каждого. Лично, падлы морды поразбиваю. Я вам всем глотки вскрою до последнего.  -Всякий раз, когда Фима рассказывал эту историю Дава рычал:-Фима, закрой рот с той стороны. Дай людям дела делать. Работы по гланды.  Сам Дава  этот вечер помнил плохо. Обрывками. Удар - ещё удар - воздух пропал - и земля стала слишком близко. Нападавших было восемь. Тут не победить надо было. А проиграть не в сухую. Дава стоял до последнего. Пока стоял -бил. Когда упал - всё равно пытался подняться, рычал, цеплялся.  А потом плече Фимы. Его голос. Какие-то бормотание. Но он тут уже не помнил.  А Фима помнил. Тогда было самое страшное. Он взвалил на себя Даву и потрошил как только мог. Он плакал и Молился.  Не красиво. Не правильно. Как умел. Что из молитв обрывками помнил.  -Боже, -шептал он, задыхаясь, - я тебя прошу, не для меня. Мне не надо. Возьми всё, шо хочешь. Но дай мне дотащить его. Только дотащить. Дальше.  Хоть суд, хоть тюрьма, хоть что угодно… До Марка Фима дошёл уже почти на автомате. И только тут память его подводила.  Но не помнил, как стучал. Не помнил, что говорил. Только как руки дрожали. И как вдруг стало тихо. Дава выжил. Потом были перевязки, стоны боли, слёзы, горячка и ругань. Гоцман, очнувшись, через два дня хрипло сказал: Картина маслом… Ты чего такой бледный? Фима улыбнулся. Как всегда. Мягко. Да так, Дава. Тут несколько ночей нелегкими были. Он никогда не сказал ему, как молился. Никогда не сказал, что с того дня ермолку не снимает- ни при немцах, ни при советах, ни когда опасно, ни когда смешно. Потому что он Богу обязан больше, чем своей жизнью. Он ему обязан жизнью Давы. И Дава не знает ещё одного. Что Фима так и не перестал молиться. Каждый раз, когда Гоцман уходил. Каждый раз, когда задерживался. Каждый раз, когда во дворе стреляли где-то не здесь. Фима молился. Без слов. Про себя. Но всегда только за жизнь Давы.  Может это из-за Фимы, Давида пули не берут.