Ты был целым миром

— Сэр. — Замолчи, — прервал его Линь Цзинхэн, которого Чжаньлу перед вылетом изрядно достал комментариями о его особом отношении к Лу Бисину и поиске отговорок, чтобы скрыть «смущение», а также бесконечными сравнениями его реакций на признания, которые Командующий получал ещё на Вольто. — Сэр, я не собираюсь в очередной раз замечать, что ваш сердечный ритм становится слишком учащённым, когда речь заходит о ректоре Лу, просто хотел оповестить о том, что один из зашифрованных файлов в моей базе данных был автоматически разблокирован. Линь Цзинхэн подумал, что этот несносный ИИ, прикидывающийся невинным, специально начал с такого длинного и неуместного предисловия, чтобы перейти границу под предлогом доступа к важной информации, но не успел отчитать его, как осознал, что у Чжаньлу было не так уж и много зашифрованных файлов. Не считая проекта «запретный плод», в котором ему была открыта лишь папка с инструкцией блокировки Эдема, все остальные никто так и не смог взломать: ни сам Чжаньлу, ни Линь Цзинхэн, ни группа инженеров из Третьего отряда. Если что-то и оказалось разблокировано, то было связано с ним. Но почему именно сейчас? Командующий бросил взгляд на дату на своём персональном устройстве, чтобы убедиться, что сегодня не годовщина смерти Лу Синя, и в конце концов отдал Чжаньлу приказ открыть файл. Оказывается, среди многочисленных папок, которые так и висели под замком, неуязвимые к любым попыткам взлома данных, стала доступна всего одна. Линь Цзинхэн неутешительно подумал, что если Лу Синь на каждую поставил таймер, который будет срабатывать раз лет в двадцать, то он быстрее сам докопается до правды. Свет в кабине механоида был привычно приглушён, Чжаньлу вывел проекцию — в папке находилась одна единственная видеозапись, и, судя по дате, была добавлена последней. Скользнув взглядом по цифрам, Линь Цзинхэн ощутил, как холод сковал плечи. Не успел он подумать, что разблокировка зашифрованных данных не связана со смертью Лу Синя, как увидел до боли знакомую дату в самом углу. Поначалу ничего, кроме темноты и шума двигателей и грохота ракет вдалеке, ничего не было видно и слышно. После картинка пошла рябью, и перед ним возникло лицо человека, которое он не надеялся увидеть больше никогда. Даже каменные статуи, возведенные в честь Лу Синя, были демонтированы Союзом. Даже в такой дыре, как Восьмая Галактика. Его образ в памяти год за годом становился размытым, и Линь Цзинхэн боялся, что когда-нибудь проснётся и не сможет вспомнить черты лица этого человека, его манеру говорить, держать себя и… такую «невыносимую» болтовню. И все равно так и не забыл. Быть может, потому что неугомонный Чжаньлу в какой-то степени походил на бывшего командующего. Он был всего лишь ИИ, которому чужды человеческие эмоции, но в его памяти сохранились некоторые привычки или истории о Лу Сине, и эта манера говорить неуместные вещи, чтобы подловить человека на чувствах и мыслях, которые он не хочет афишировать, считая их уязвимостью — тоже была до боли знакома. Что уж говорить о Лу Бисине. Его воспитал Одноглазый Ястреб, но этот человек точно так же, как и Лу Синь, был переполнен верой, стремлениями и неутомимыми идеями. И улыбался так же тепло, и глаза его сияли столь же ярко. Будто та вера, которой он был преисполнен, та надежда, что теплилась в сердце, могли перерубить все невзгоды, какие бы тяжёлые обстоятельства не поджидали за следующим поворотом. — Ох, с чего бы начать, — приподняв уголки губ в улыбке, произнёс Лу Синь, потерев переносицу, — если бы ты увидел эту видеозапись, наверняка бы не захотел слушать меня после того, как я отослал тебя в медицинской капсуле обратно в Академию Чёрной Орхидеи, — он помолчал, и эта некая неловкость была так не похожа на него, что Линь Цзинхэн не заметил, как затаил дыхание, в глубине души беспокоясь, что видеозапись окажется розыгрышем и завершится на этом моменте.

Lost in the fog,

I fear that there's still further to fall

It's dangerous 'cause I want it all

And I don't really care what it costs.

В голове Лу Синя в тот момент, судя по озадаченности, мелькнувшей в глазах, было слишком много вещей, которые он хотел рассказать, но время поджимало. — Ты не виноват, Линь, — наконец произнёс он. — Думаю, с тех пор, как я погиб, ты часто спрашивал себя, почему я позволил Союзу обойтись так со мной. «Он дослужился до Командующего, неужели ничего не понимал?», «Почему ты веришь в Декларацию Свободы, если вот-вот тебя будут судить?», — мужчина издал тихий смешок. — Я сам незадолго до этого дня узнал многое о Союзе. О людях, которым доверял. Я слишком долго жил своими убеждениями, как мог предать самого себя так легко? Неужели всё, за что я боролся, было напрасным? Всё, во что я верил, было важно только мне? А как же люди в Серебряной Крепости, последовавшие за мной? Погибшие из-за моих приказов? — уголок губ Лу Синя дрогнул, но он не опустил взор, будто стоял от Линь Цзинхэна на расстоянии вытянутой руки. — Мне было поздно менять мнение, ловушка захлопнулась. Что бы я ни предпринял, мне было не выбраться. Кто-то должен попасть в ад во имя всеобщего блага, и всё-таки… Декларация Свободы не должна быть обесценена из-за деяний тех, кто стоит у власти. Люди в Серебряной Крепости верили в неё, люди в Восьмой Галактике поднялись на ноги благодаря ей, все те, кто решил последовать за мной, жили этими убеждениями, изменили свои жизни и жизни своих близких. Это имело смысл. Даже если Союз уничтожит все наши усилия, это не было напрасно. Если просто опустить руки, если не бороться за свободу, если принять, что мир несправедлив и всё решают деньги и выгода, то мы утонем в этом. Я не хотел идти ко дну из-за того, что другие пошли по кривой дорожке. И я хотел, чтобы люди, стоявшие на пороге смерти, познали хоть какое-то счастье и почувствовали ценность своих жизней прежде, чем стать пылью в космосе. Когда-нибудь, Линь, ты поймёшь, что любая человеческая жизнь важна. Выпускаясь из Академии Чёрной Орхидеи, я пообещал защищать права и свободу каждого гражданина Союза. Я обещал это себе, а не другим. Мне не о чем сожалеть. Лу Синь сместил фокус, нахмурился и прикрыл глаза, очевидно, отвлёкшись на беспорядок, творившийся за пределами механоида — преследователи упрямо наступали, сократив расстояние. Фора, что была у них, исчерпала себя быстрее, чем он ожидал. Правительство среагировало слишком быстро. — Как жаль, я отвлёкся, да? — он вернул внимание своему невидимому собеседнику. — Я знаю, что моя смерть не даст тебе покоя. Уверен, ты почти докопался до истины, прошло так много лет. Я могу лишь верить, что ненависть к Союзу не обратилась для тебя неприязнью к любой человеческой жизнью. Игры политиков не должны вредить невинным гражданам, — поймав себя на том, что снова уходит от темы, Лу Синь вдруг кардинально изменил тему.

I'd let it burn,

I'd let the world burn,

Just to hear you calling out my name,

Watching it all go down in flames.

— Не знаю, какие слухи до тебя дошли, но я усыновил тебя не только из-за проекта «запретный плод». Да, Лаура хотела передать мне данные о нём, потому что ей было некому доверять, но даже если бы этот проект никогда не существовал, если бы Лаура не обратилась ко мне, если бы Вульф не позвал меня — я бы все равно пришёл за тобой, Линь. Лаура была моей дорогой подругой, меньшее, что я мог сделать — вырастить её сына, как родного, — он вдруг с невыразимым теплом посмотрел перед собой. — Я до сих пор помню, как ты впервые пришёл к нам домой. Ты был таким потерянным и настороженным, но когда увидел тот игрушечный механоид с симуляцией… Я не знал, понравится ли тебе такой подарок. Знаешь, до тебя мне не приходилось быть отцом. Я просто подумал, что здесь, в незнакомом доме с незнакомыми людьми, единственной безопасностью окажется что-то такое же новое, появившееся для тебя. Линь Цзинхэн не мигая смотрел видео, в его памяти всплыл тот день. Комната, отведённая для него, посреди которой стоял тот самый механоид. Эти чужие люди, решившие забрать его, разлучив с сестрой, не обязаны были ничего для него делать.

«Это подарок для меня?»

Лаура постоянно пропадала на работе, а в присутствии Линь Вэя мальчик всегда чувствовал себя напряжённо и неуютно. Отец никогда не улыбался, и уж точно никогда не преподносил детям подарки. Был ли это искренний жест или его пытались задобрить? Взрослый Линь Цзинхэн подверг бы это проявление внимание сомнениям, но маленький Линь Цзинхэн был сбит с толку. Тогда события слились в один огромный снежный ком, который сбил его с ног, он разом потерял всех дорогих людей, ему не позволили остаться с Линь Цзиншу и сдержать данное ей обещание. Он не знал, как реагировать, и этот подарок не мог перекрыть обстоятельства, в которых он оказался, и всё-таки любому — оставленному в одиночестве ребёнку, — будет важно почувствовать хотя бы намёк на тепло в его отношении. — У тебя всегда был сложный характер, но ты никогда не был привередлив в еде, чем старше ты становился, тем сложнее я понимал, чем могу тебя порадовать. Я слышал, что дети всегда просят у родителей игрушки или сладости, но ты никогда у нас ничего не просил. Если я, возвращаясь с задания, хотел порадовать тебя чем-то без причины, то это было все равно, что гадать на лепестках цветов. Капитаны некоторых отрядов, когда мы возвращались в Серебряную Крепость, всё говорили о том, что по возвращению зайдут в пекарню и купят любимых булочек дочерям, рассказывали, как они прыгают от радости. Если бы я принёс тебе булочку, ты бы не изменился в лице, — Лу Синь рассмеялся, казалось, звук разрывающихся ракет нисколько его не волновал. Механоиды, следовавшие за ним и прикрывавшие тыл, успешно запускали ракеты-перехватчики, раскрывая защитные барьеры, собираясь удерживать их любой ценой, и Лу Синь позволил себе напоследок самую малость эгоизма, чтобы сказать всё, что так давно хотел.

Before we're swept into the dust

Look what you made me become.

I let you get too close,

Just to wake up alone.

— А потом я заметил, как ты поменялся в лице, когда твоя мачеха сделала пирог с повидлом. Ты так редко ел вместе с нами, наверное, ты даже и не заметил меня в тот день. Я должен был вылетать на задание и вернулся домой… зачем же я вернулся? В тот день я увидел тебя на кухне, ты был только проснувшийся и растрёпанный, положил себе кусок пирога. Уж не знаю, ждал ты моего ухода или так совпало, но точно помню — если ты завтракал, то старался сделать это до нашего пробуждения. Тогда, попробовав этот несчастный кусок пирога, ты замер, и я увидел, как ты слабо улыбнулся. Кажется, с тех пор, как ты стал жить с нами, я никогда не видел твоей улыбки до того дня. Помнишь, после возвращения с миссии я завёл с тобой разговор, что твоя мачеха переживает, что ты не ешь с нами за одним столом? Я надеялся, что если смогу заставить тебя почаще вместе трапезничать, то смогу лучше понять, что тебе нравится. Очень скоро я понял, что ты сам не знаешь, что тебе нравится, а что нет, — во взгляде Лу Синя мелькнула эмоция, смутно похожая на сожаление, так быстро и неуловимо, что заметить её было практически невозможно. — Извини, Линь. Я должен был помочь тебе понять себя, показать тебе больше необыкновенных вещей и дать попробовать больше десертов, даже если бы ни один из них тебе не пришёлся по вкусу. Ты был замкнутым ребёнком, но таким доверчивым к моим словам, пока не стал постарше, — сдержав непрошенный смех, он посерьёзнел и добавил, — я не хотел давить на тебя. Не хотел, чтобы ты думал, что я стремлюсь залезть в твои мысли и чувства, потому что не доверяю. Я думал, что если буду соблюдать личные границы и напоминать тебе, что рядом, ты постепенно примешь меня. Мне стоило быть настойчивее? Лу Синь переместил записывающее устройство и опустился на кресло пилота — ситуация больше не терпела отлагательств. Если он не предпримет меры сейчас, то все, кто последовал за ним, чтобы помочь сбежать, погибнут напрасно. — Наверное, я так и не смог стать человеком, которого бы ты назвал отцом. Ничего страшного, я понимаю. Я был ничем не лучше Линь Вэя? Тоже пропадал на службе. А после ещё новости о желании завести младшего ребёнка… Я уделял тебе так мало внимания и тут должен был появиться ещё кто-то. Эта новость расстроила тебя? Подумал ли ты, что те крохи внимания, что получал от меня, достанутся новому члену семьи, потому что он «родной»? Знаю, что за годы, прожитые с нами, ты намеренно не сближался, чувствуя себя чужим. Однако, Линь, тебе не нужно было быть связанным с нами кровным родством, чтобы я считал тебя родным сыном. В те годы ты бы не поверил мне, что бы я ни сказал, но можешь поверить сейчас? — Лу Синь собрался было протянуть руку, будто сам забыл, что разговаривает с человеком, которого нет рядом с ним. Наверное, так ярко представил образ взрослого Линь Цзинхэна, который, нахмурившись, стоит перед ним, слушая всё это, и не смог удержаться. Одёрнув себя, он кашлянул и даровал ещё одну искреннюю улыбку человека, который находился не просто в нескольких днях полёта, а по ту сторону жизни.

I'd let the world burn,

Let the world burn for you —

This is how it always had to end.

— Может, я и не смог стать человеком, которого ты готов с теплом вспоминать, как отца. Мы больше не встретимся и я могу смело признаться, это было бы единственное, о чём я сожалел перед смертью. Если бы сегодня ты не примчался ко мне, чтобы предупредить об опасности. До этого дня я думал, что просто тешу себя иллюзиями, считая, что, несмотря на выстроенные тобой стены, являюсь дорогим человеком. Ну а что? Я же верил в Союз, — Лу Синь не сдержал саркастичного смешка. — Ты впервые был так встревожен и у меня отлегло от сердца. Хоть что-то, во что я верил, было настоящим не только для меня, но и для человека, которого касалось. Спасибо, что не предал меня. Линь, ты всегда будешь папиным любимчиком. Камера не улавливала колебания на фоне, но незадолго до того, как запись прервалась, Линь Цзинхэн услышал грохот лучей вспышек частиц, столкнувшихся с защитным барьером в намерении расплавить его, и увидел, как на заднем фоне замерцало — механоид Лу Синя готовился вспыхнуть, подобно яркой звезде, чтобы навсегда погаснуть. — Лу Синь, — Линь Цзинхэн, на мгновение потеряв связь с реальностью, будто его разом охватила лихорадка, стирая границы существующего и исчезнувшего, поднялся с сидения, потянувшись к проекции. Слова встали поперёк горла. Он не мог сказать их, когда этот человек был жив, и после его смерти произнести их легче не стало. — Ты был для меня больше, чем отцом.

«Ты был целым миром».

Стиснув зубы, Командующий Линь сжал пальцы в кулак, глубоко вдохнув и отвернувшись, словно Лу Синь мог увидеть его в таком состоянии. Он всегда легко брал себя в руки, никогда не показывал слабость перед другими. Линь Цзинхэн был готов на что угодно, чтобы никогда не показывать свои шрамы другим. Может, роль сыграло, что на механоиде не было никого, кроме Чжаньлу, но при всём желании не поддаваться чувствам — ведь человека, которому они предназначаются, давно нет, — мужчина не сразу смог избавиться от горького кома в горле. Мимолётная дрожь отозвалась в кончиках пальцев и сразу исчезла, и всё-таки руки Линь Цзинхэна были такими ледяными, как если бы он стоял несколько часов на коленях промозглой трёхлетней зимой. Побледневший, он выглядел таким уставшим, словно не видеозапись просмотрел, а несколько недель играл в прятки с пиратами, сопровождающиеся ожесточённой битвой. Чжаньлу не произносил ни слова, в кабине повисла звенящая тишина. Линь Цзинхэн опустился обратно в кресло, его лицо ничего не выражало, только взор был опущен. Какое-то время он сидел без движения, а после потянулся и самолично запустил повтор видеозаписи. Когда он только стал Командующим и получил доступ к базе данных Военного Комитета, он несколько дней подряд без устали пересматривал запись последнего сражения Лу Синя, запомнив каждую деталь. Прошло много лет, теперь он пересматривал видеозапись, оставленную Лу Синем в последние мгновения жизни, отпечатывая в памяти каждую эмоцию во взгляде, движение губ, насколько приподнимаются уголки в каждой из подаренных ему улыбок, и малейшие изменения в интонациях. Мысли, которые Линь Цзинхэн никогда не осмеливался признать в юности, звучали всё так же тихо, будто были недозволительны для него, особенно то самое обращение, которого Лу Синь от него так добивался, и которое он решил позволить себе сейчас лишь раз в память о нём.

«Как ты мог сравнить себя с Линь Вэем?»

«Ты такой невыносимый даже спустя годы… знаешь, папа?»