Господин Зима

Он открывает двери своим ключом. Входит без стука. Прямо. Своей походкой. Снимает разбухший кожаный лак ботинок. Его ореол из прозрачных снежинок соткан. Он ходит по дому, свершая свои дела, Садится за стол, сперва поправляя брюки. Усмешка горчит на губах. Господи Зима. Очи теплы́, но хóлодны больно руки. Он немного подавлен. Тяжёлый был видно день. Говорит всегда тихо, и голос его простужен. Он не терпит вранья и банальных пустых картин, Лести, пышных торжеств и жулья. Он готовит ужин. Слушает трескот холода за окном, кутает ноги в плед и читает Ницше. Чаем зелёным и терпкой чутка виной Он запивает духовно-земную пищу. Он говорит о себе во втором лице, Хмурит седые и тонкие струны-брови, Грезит порой об алеющем жеребце - В гриве его пальцы смотрятся, будто в крóви... Под нос напевает упрямый чудной мотив, Услышанный было в метро в перепутье веток. Каменеющий стан в шарф клетчатый облачив, Он скитается в городе вместе с промозглым ветром. Он суров, очень строг и стремится всегда к порядку, Но ключи оставляет порой, забывает в гостиной свет, Незадачливым жестом за ухо вправляет прядку, Устремляясь с туманным рассветом за чудом. Вверх. Он печален, закрыт. Если просто - то он несчастен... Он привык согревать свои руки от чайной чашки. Он угрюм, безучастен и слеп. Господин Зима. Он и сам бы хотел улыбаться (и быть) почаще. Только кто его спрашивал? Время бежит само. От него ли - неясно. Но так все равно не проще. Господину Зиме дома холодно и темно. Вьюга полночь отпела, и дьявол луну полощет.