Домик

Иногда Чонин слишком много думает. Это не что-то плохое, потому что человеку в принципе свойственно думать. Анализировать окружающий мир, людей, себя, поступки. Это нормально, хорошо даже, ведь так люди приходят к важным решениям, делают нужный выбор и обосновывают его, чтобы убедиться, что он действительно верный. Но иногда мысли — лишь ненужная каша в голове с комочками из самокопания. Чонин ещё с детского сада ненавидит кашу с комочками. — Эй, ты сидишь так уже минут пять. Всё хорошо? Ян вздрагивает, моргает часто-часто, чтобы прогнать раздражающую дымку с глаз, и смотрит на лицо Чана, что появляется прямо перед ним, когда тот опускается на корточки. Взгляд старшего такой внимательный, обеспокоенный слегка, но при этом как всегда мягкий, располагающий к откровениям, и Чонин правда не понимает, как именно эти глаза раз за разом убеждают открывать душу. — Я просто… задумался. Задумался. Слишком много в одном слове, особенно для Чонина. Потому что человеку задуматься, вообще-то, можно о многом, и Ян специально не уточняет, о чём именно задумался он. Он просто замолкает, надеясь, что Чан оставит его, поняв, что разговор закончен, но тот остаётся на месте: гладит большими ладонями худые коленки в домашних шортах и смотрит так призывно, мол: «Поделись, если гложит, я здесь», что Ян может только скривить немного губы, будто сдерживает подступающие слёзы, и отвести взгляд на стену перед собой, снова зависнув. Проходит минут пять, может — десять. У Чана, наверное, болят ноги, потому что он всё ещё не двигается — только голову положил на колени младшего, доверительно щекой прижавшись. Чонин несмело, будто боясь или смущаясь, касается его мягких волос, что сейчас выглядят как белое пушистое облако, каким-то образом оказавшееся на земле. Ян гладит, перебирает прядки почти невесомо, и кажется, это работает как нечто утешающее, потому что он наконец решается заговорить. — В последнее время… Мне просто кажется, что всё шатается. Эти слова пропадают в тишине комнаты, и через пару минут даже не понятно, звучали ли они вообще. Чан молчит, будто обдумывая, или, может, решая, что стоит ответить, а Ян всё продолжает теребить его волосы немного нервно, смотря на чёрный экран телевизора, в котором видно их нечёткое отражение. — Что значит «шатается»? — наконец подаёт голос Бан, всё ещё не поднимая головы. — Будто моя жизнь — карточный домик, понимаешь? — Не совсем. Может, расскажешь что-то конкретное? Чонин молчит, какое-то время обдумывая. Сказать хочется так много, но он не уверен, что Чан поймёт. Или действительно прочувсвует, ведь для Яна это важно, правда очень важно, а Бан старше, крутится в другом обществе — взрослом, рабочем уже — и для него всё это не так важно, как для подростка Чонина. Не так важно, Феликс недавно устроился на работу, и теперь появляется в университете через раз, а Чонин чувствует себя одиноко, потому что Ли — его единственный друг из группы. Не иметь возможности поговорить или посмеяться ощущается очень паршиво, а сидеть одному за партой, втыкая в телефон, когда одногруппники шушукаются и хихикают между собой — отвратительно. Чонин хочет рассказать, что в последнее время ощущает себя как на минном поле, потому что он, вообще-то, хорошо учился ещё со школы — не прогуливал уроки, делал домашку всегда. А сейчас, в университете, когда вся его маленькая группа, всего-то из десяти человек, решает не идти на пару — он тоже не идёт, чтобы их не подставлять. И хотя парень должен радоваться, ведь домой попадёт пораньше, будет больше времени поиграть в приставку — странное, немного гадкое чувство гложит где-то внутри, не давая покоя. Особенно, когда чуть позже ему, как старосте, звонит преподаватель, крича о том, почему на паре никого нет. Или, может, он хочет рассказать о том, как плачет ночами просто от того, что слишком загнался. Мысли часто скручиваются в болезненные клубки, не давая покоя, и облегчение приходит только со слезами, которые сопровождаются тупой болью в висках. А потом, когда наступает утро, Ян выглядит опухшим и помятым, и желает только умереть прямо в собственной постели, лишь бы не вставать к первой паре. Чонин правда так хочет рассказать. Так хочет избавиться от этого чувства странного опустошения, от боли, что гложит где-то внутри. Он хочет, чтобы всё было стабильно, чтобы не пришлось врать родителям о том, почему он закончил раньше, ведь они к его успеваемости относятся серьёзно, и будут ворчать, если узнают, что их сын стал прогуливать. Ян врёт им что-то об отмене пар, о болезни преподавателя или плохом самочувствии, но при этом сам же хочет больше доверия, потому что его отношения с Чаном длятся уже больше года, а родители всё ещё не разрешают оставаться с ночёвкой. Чонин правда понимает: ему только девятнадцать стукнуло недавно, и он сам не хочет торопить события. Но Чан правда хороший, Чан не давит и не принуждает — он тихо ждёт и просто любит: целует нежно, обнимает крепко, даря тепло и ласку, утешает всегда, с докладами даже помогает, на учебу подвозит иногда и не делает ничего, что могло бы показаться неприятным или нежеланным. Ян действительно любит его, всем сердцем любит, поэтому позволяет помочь. Потому что всё это так глупо, так незначительно вроде, но если сложить вместе — приносит боль. А если скрутить в узел, потом в клубок ещё, хорошенько загнавшись — боль становится невыносимой. Он рассказывает всё-всё, начиная всхлипывать где-то на середине, а под конец уже рыдает в голос, едва выговаривая слова. Чан слушает внимательно, улавливая каждое слово, каждый звук, а потом мягко сжимает ладони, стаскивая к себе на пол и зажимая в объятиях. Гладит дрожащую спину и плечи, целует в висок нежно, утешающе, шепчет что-то глупое, но любовное, помогающее заземлиться хоть немного, пока Ян мочит его футболку солёной влагой, хватаясь за ткань на плечах до треска. Он плачет не один впервые за очень долгое время, и это даже приятно, потому что нет того раздирающего холода, того чувства одиночества и пустоты, которые обычно душат по ночам, без спроса забираясь в постель. С Чаном рядом даже плакать хорошо. Эта мысль заставляет мокро усмехнуться. — Уже смеёшься? — тихо спрашивает Чан, осторожно стирая влагу с чужой шеи — так быстро переключился. — Я просто… прости — хрипло отзывается Чонин, вдруг чувствуя себя смущённым из-за такого всплеска — я такой слабый… — Ты не слабый, не говори так. Ты очень сильный, малыш. Потому что смог поделиться со мной своими тревогами. Смог отпустить себя, смог довериться настолько, чтобы показать эмоции. Я правда очень благодарен за то, что ты смог сделать это. — Ты не… не считаешь меня глупым? — Почему я должен, м? — Мои мысли… Разве они не глупы? Все эти проблемы, причины моих слёз… Тебе не кажется, что это глупо? — Лисёнок, запомни: никто и никогда не смеет обесценивать твои переживания или страхи. Если что-то заставляет тебя чувствовать себя плохо — значит, это стоит внимания, стоит того, чтобы с этим разобраться. Ты немного устал, Нини, такое бывает. И я здесь именно для этого. — Хён, мне страшно… — Эй, я держу тебя, я здесь, малыш. Ты в безопасности сейчас, обещаю. Давай попробуем дышать, да? Просто дышать, Нини, держись за меня. И Чонин держится, позволяя старшему подняться, крепко прижимая лёгкое тело к себе, и перебраться на кровать, укладываясь так же близко и согревая теплом объятий. Ян жмётся ближе, насколько это возможно вообще, и дышит влажно и прерывисто, чувствуя в ушах собственное бешеное сердце. Чан ощущается таким безопасным, таким нужным сейчас, будто островок среди бушующего океана собственных эмоций, и Чонин зарывается носом куда-то между чужих ключиц, позволяя окутать себя руками и одеялом. — Вот так, малыш, просто выдохни… — шепчет Бан в лохматую макушку, оставляя маленькие чмоки — не думай сейчас ни о чём, хён сам обо всём позаботится. Чонин только кивает едва заметно, и жмётся ещё ближе, роняя очередной рваный вздох. — Хён… я хочу остаться у тебя сегодня — хрипит он едва слышно, чувствуя маленькую улыбку в своих волосах. — Ты хочешь остаться потому что… — тянет тихо Бан, позволяя младшему закончить самому, чтобы не ляпнуть лишнего. — Я выгляжу дерьмово. И я устал. И ты очень теплый, я не хочу уходить. — Ты выглядишь очень красивым, и я не против. А как же родители? — Я скажу им что-нибудь, я… — Позволишь мне? Я же сказал, что сам обо всём позабочусь. Ян снова может только кивнуть, в этот раз чувствуя смущение. Чан и правда сам разговаривает с родителями парня. Чонин жмётся к нему под бок, улавливая отрывки фраз своего отца, а иногда и матери, и просто то, как спокойно и вежливо говорит Бан — сильное утешение внутренней тревоги. В конце концов он вежливо прощается и с мягкой улыбкой передает телефон младшему, который, взяв его чуть дрожащими пальцами, продолжает разговор. Отец просто спрашивает всё ли хорошо, а мать просит скинуть адрес квартиры Чана и его номер телефона, причитая о том, что он мог бы дать его и раньше. Они обещают позвонить немного позже и отключаются. — Голоден? — спрашивает Чан сразу же, как Чонин заканчивает разговор — закажем что-нибудь? Бан всё ещё обнимает его, крепко прижимая к себе. И Чонину вдруг кажется, что в его шаткой жизни самое надёжное — эти объятия. — Я люблю тебя… — шепчет Ян, снова кривя губы, потому что слёзы накатывают просто от осознания того, насколько Бан замечательный — кажется, я сейчас снова расплачусь, прости… — Плачь, если хочешь, не надо извинений — мягко отзывается старший, целуя чужой лоб — ты можешь делать всё, что захочешь в этой квартире. Плачь, смейся, кричи, злись. Что угодно, Нини, не сдерживайся. — Я хочу поцеловать тебя, хён… — Так целуй. Чувствуя губы Чана на своих, находясь в его руках, в его постели, в его квартире, Чонин наконец чувствует, что его жизнь состоит не из тонких бумажных карт, которые шатаются от одного поступка или резкого слова. Она явно из чего-то покрепче, чего-то, что не так просто пошатнуть или разрушить. Но пока самое крепкое в ней — любовь Чана.