Лови меня уже, Розанов!

В раздевалке тихо. Тускло светит лампа, рассеивая звенящую от витающей в воздухе усталости темноту. В этот поздний час здесь безмятежно… И время будто теряет власть… Товарищи по команде с чувством выполненного долга разбредаются по домам. Кого-то ждёт уютное одиночество. Кто-то придёт в объятия любимого человека. А кому-то предстоит долгая ночь, чья бархатная тьма заполнит лёгкие мягкой прохладой и вселит в беспокойное сознание навязчивое предчувствие. И лишь Илья никуда не спешит. Сидит на скамье, сверля напряжённым взглядом стену. Он думает, что хотел бы уже оказаться в своей квартире и упасть на кровать без задних ног. Но что-то останавливает его. Какое-то жгучее предвкушение заставляет сердце громко стучать. А ноги тяжёлые, словно свинцом налитые, и ни в какую не хотят слушаться хозяина. Розанов устало потирает лицо, тоскливо следя за неумолимо бегущей стрелкой часов. Сегодняшний матч изнуряет его до трясущихся поджилок. Он и сам удивляется. Не привык к такой сногсшибательной слабости. — Упс, магнитные бури уложили нашего Розанова на лопатки! Все подшучивают над ним. Илья в ответ только губы кривит да сердито хмыкает, вызывая дружный хохот. Вот и сейчас он, прячась в раздевалке и пытаясь хоть немного прийти в себя, готов с чистой совестью признать:

«Это всё магнитные бури! Сто пудово!»

Но… Что Илья Розанов умеет делать в совершенстве, так это нагло врать самому себе… Телефон пищит, оповещая о входящем сообщении. А сердце Розанова ёкает и проваливается куда-то в пятки, тут же подскакивая к горлу, как теннисный мячик. Руки внезапно холодеют. Ладони потеют, едва не роняя несчастную железку. Взгляд мечется по светящимся строчкам, читая снова и снова: Горячая чикса: Сыграем, Розанов? Выходи на стадион! Я не кусаюсь!😜 Сколько раз он прочёл? Пятнадцать? Двести? Илья не смог бы сказать. Но с каждым прочитанным словом его буквально током шарахает. Откуда-то берутся силы поднять свой зад. В ногах — лёгкость. Хоть лети, хоть беги к чёрту на куличики, сломя голову! Илья и бежит… Точно только и ждал этого момента… Ждал… Потому что дерзкий Холландер опять чудит. Рожу свою воротит весь матч, выбивая Розанова из колеи. И даже руку не жмёт, гордо вздёргивая подбородок, когда проходит мимо. Играет… Сучёныш… Стадион закрыт. Илья уверен. Ни одна душа не проникнет сюда. Он кажется необъятным. Его ледяная белизна яростно слепит, заставляя сильнее зажмуриться. Но Илья завороженно смотрит, широко раскрыв глаза. И сглатывает сгустившуюся слюну, не смея даже моргнуть. Боится развеять греховный мираж.

Шейн…

Стоит посреди площадки, непринуждённо опёршись на клюшку. Шлем скрывает лицо, но Илья кожей чувствует его острый взгляд и нахальную ухмылку. Мощные плечи горделиво расправлены. Нежная кожа обнажённой груди переливается сияющим янтарём, оттеняя маняще перекатывающиеся мышцы. Штаны соблазнительно облегают сильные бёдра, подчёркивая каждый чувственный изгиб… Шейн Холландер — сумасшествие во плоти. Илья Розанов добровольно тонет в нём, погружаясь в тянущий жар зыбучих песков… Илья выходит на лёд. Скользит по нему с хищней грацией, неспешно приближаясь к Шейну. Испепеляет его диким взором и устрашающе скалится, давая понять:

Холландер играет с огнём...

Ближе… Руку протяни и схвати... Но Илья обнимает воздух. Шейн мягко выскальзывает из его рук и плавно ускользает, танцующе виляя бёдрами. Он смеётся — громко и заразительно — и громко кричит, глядя на парня с хитрым прищуром: — Поймай меня, если сможешь! Или слабо? — голос вибрирует в густом воздухе, рассыпаясь жаркими мурашками по коже. Они кружатся в белоснежной мгле, превращаясь в неистовый вихрь. Кажется, не касаются льда, рассекая его искрящие просторы. Двигаются с волнующей душу страстью, походя на две звезды, скованные сокрушительным притяжением. Илья догоняет. Протягивает руку, желая пригвоздить нахала к себе намертво. Шейн же вновь выворачивается из цепких рук, награждая возбуждённого, раскрасневшегося Розанова, весёлым хохотом. И продолжает бороздить скрипучий лёд, всё дальше убегая. Разжигая в чужом сердце азарт… И вдруг… Шейн впечатывается в борт с такой силой, что аж в глазах темнеет. Он вминается в него грудью, чувствуя прижимающееся к нему вплотную огромное тело. Ощущает тяжёлое дыхание Ильи дрожью по коже. Коварно усмехаясь. — Шлем или штаны? — лукаво спрашивает он. В ответ — гулкая тишина. Илья не любит разглагольствовать. Он действует метко и быстро, не полагаясь на своё хрупкое терпение. Грубым рывком Розанов срывает с головы Холландера шлем, отбрасывая его куда-то в сторону. И впивается в дерзкие губы жёстким поцелуем, бесцеремонно вторгаясь языком в податливый рот. Яростно вылизывает, смачно посасывает, забирает загнанные выдохи и не даёт даже сделать скромный вдох, не выпуская из своих ревностных тисков. Вынуждая скулить. Мычать сквозь громкие стоны, умоляя пощадить. Ладони Ильи медленно скользят по дрожащему телу, исследуя любующимися касаниями каждый жаждущий лоскут. Они сминают в горсти твёрдые мышцы, поглаживая горящую кожу. Пальцы играючи пощипывают вздёрнутые горошинки, царапая и грубо потирая, вырывая из груди Шейна задушенные вскрики. А затем рука ныряет вниз, сжимая через плотную ткань штанов внушительную выпуклость. — Ильяяя! — снова эта блядская тягучая интонация Холландера, заставляющая кровь вскипать в жилах. — Лови меня уже, Розанов! — шипит он в яростный поцелуй, сильнее вдавливаясь своей охуенной задницей в его пах. Илье не нужно повторять дважды. Одним молниеносным движением он сдёргивает с Шейна штаны до колен. И тянет его вниз, вынуждая осторожно опуститься на четвереньки. Впрочем, бережности Розанова хватает только на этот щемящий жест нежности, от которого у Холландера наворачиваются слёзы умиления. Илья нависает над Шейном, окутывая его своим горячим телом. Фиксирует на месте всем весом, чтобы тот не елозил от мощных ударов. Лёд под ними тихо скрипит. Готовый покрыться трещинами от раскалённого тепла, исходящего от них. Розанов входит размашистыми толчками, распирая скользким членом тугие стенки. Он наслаждается огненной теснотой, любовно обхватившей его без остатка. Сцеловывает с пухлых губ Шейна томные крики, подаваясь навстречу чарующе раздвигающимся в такт ударам бёдрам. Задыхается в жалящих поцелуях, склоняя голову и ощущая властную хватку на шее. Вколачивается разрушительными рывками, посылая по выгибающемуся до жалобного хруста телу изнуряющее наслаждение. Долбит, таранит трещащие от натуги стенки, растворяется в дрожи Шейна, оставаясь каплями испарины на его янтарной коже. А Шейн жадно подмахивает, желая почувствовать Илью ещё ближе, глубже. Он никогда не насытится им. Ему хочется захлебнуться синим пламенем, пылающим в чужих глазах. Бесконечно тлеть, наслаждаясь хладной болью и жаркой похотью, что создают симфонию сжигающего удовольствия. Всем дрожащим естеством любуясь, как любимый падает в разверстую бездну вслед за ним... Они лежат на льду, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Холландер подпирает рукой щёку, задумчиво рассматривая расслабленного Розанова, умиротворённо прикрывшего глаза. Мягко проводит ладонью по его влажной щеке, пальцами невесомо дотрагиваясь до приоткрытых губ. — Поймал-таки меня, Розанов! — лыбится он до хитрющих щёлочек. — Понравилось хоть? Или я зря тут распрягся! — театрально поджимает губы. Илья коротко фыркает. Подминает Шейна под себя, грубо наваливаясь на него. Долго смотрит в глаза смешливым взглядом, побуждая расслабить напрягшиеся булки. И горячо выдыхает в губы: — Держи меня в тонусе, Холландер! Воплощай свои безумные фантазии почаще! Утягивая смеющегося Шейна в глубокий, страстный, нежный поцелуй.