Антифаза

Райна думает: «Врезать бы сейчас хорошенько по его самодовольной морде».  А потом еще. И еще. Снова и снова, пока костяшки пальцев не начнет сводить судорогой, а нос ван Хейса не превратится в кровавое месиво. Она мечтает сотворить с его рожей, то что он сотворил с ее жизнью, но рядовому, вроде, ничего такого по статусу не положено. О, эти сладкие минуты, когда она, под дозой Руна, словно последний наркоман, лупила кулаками наотмашь под аккомпанемент его низкого хохота.  Капитан продолжает говорить, скалится, упивается их с Максом беспомощностью: гаденыш может читать им нотации сколько душе угодно, втаптывать в дерьмо каблуком своего, начищенного новобранцами до зеркального блеска, берца. Им по регламенту не положено отвечать и уж тем более заносить руку. Только стойка «смирно» и пустой взгляд. Райна держит челюсть сжатой с такой силой, что ноют зубы. Мысль о кулаке возвращается как ритм метронома. Врезать. Ещё. И ещё. Она ловит себя на том, что синхронизирует эти удары с его словами, будто заглушает их. Но тело стоит неподвижно, выдрессированное лучше любой мысли. Она чувствует Руно где-то на дне памяти — фантомную теплоту в венах, обещание силы, за которую потом платят слишком дорого, но без него она пустышка. Подвид «солдат обыкновенный», пушечное мясо, что бросают на линии огня в первых рядах. Без Руна ей ни за что не выбить из ван Хейса дурь, и эта беспомощность множит ее ярость на два.  Макс стоит рядом тихо — тень, плечо в плечо. Райна не смотрит, но знает: он здесь. Это удерживает. Капитан говорит, а она считает вдохи, как шаги к выходу. Этот момент конечен. Его власть тоже. Им по регламенту не положено ничего, кроме терпения. Зато ей положено помнить. И она помнит все. Кажется, ублюдок, наконец, затыкается. Вольно. Свободны. Можете выметаться из кабинета к чертовой матери — день только начался, солнце еще высоко — и Макс действительно делает несколько шагов к двери, но Райна не идет следом, продолжая смотреть прямо в черные, насмешливые глаза своего давнего мучителя, и тогда милый, добрый, самый лучший на свете Макс останавливается, оборачивается через плечо, встречается с ней взглядом, обними губами произнося «Идем».  Райна в ответ едва заметно качает головой — этого хватает. Макс хмурится, но не спорит, переводит взгляд на капитана, задерживает его на секунду дольше, чем дозволено уставом. Слишком прямой, слишком тяжёлый взгляд. Предупреждение. Потом нарочито-медленно, нехотя открывает дверь. — Буду снаружи, — бросает негромко, почти буднично. Дверь закрывается, отсекая их от остального мира… или остальной мир от них. Ван Хейс усмехается, медленно поднимаясь из-за стола. — Как трогательно, — тянет он. — Новые привычки? Или старые? Райна не отвечает. Она продолжает смотреть на него — прямо, открыто, чувствуя, как ярость скручивает ее внутренности в тугой ком. Слишком долго этот слизняк позволял себе портить ей жизнь. — Что тебе нужно, Ксандр? — она прищуривается, словно ставит диагноз. — Самоутверждение? Конечно, понимаю, — девушка участливо закивала, подмечая, как опасно сужаются глаза мужчины. — Ты так старался, что чуть не умер, а тебя, как крысу, скинули в отстойник. На самое дно канавы.  Девушка сочувственно поджала губы, хищно следя за каждым изменением в его чертах.  — Какого же это: быть всем и в один миг стать никем, — она делает короткую паузу, давая словам осесть, и мягко добавляет, почти ласково: — Скажи, Ксандр… Ты так неуверенно чувствуешь себя среди других мужчин, так отчаянно желаешь доминировать над женщиной — как над единственной территорией, где ты ещё может казаться сильным?  То, как его длинные пальцы сминают какую-то важную бумажку на столе, как меняется взгляд, из насмешливо-ленивого превращаясь в совсем другой, предостерегающий, внутри Райны ширится пьянящий восторг, и она продолжает, начиная медленное сближение.  — А теперь, — Ксандр молчит, что само по себе удивительно, — когда ты вернул себе иллюзию власти, можно и над теми, кто ниже по званию поиздеваться?  — Рейн… О! Рейн. Не «Моя маленькая мисс Рейн» и даже не «детка»! Райна быстрым движением облизывает пересохшие, немного шершавые от частых утренних пробежек на холодном ветру губы.  — Что, милый? Я угадала?  Она касается пальцем столешницы, пальчиком очерчивая ее край, когда неспешно огибает стол бывшего коменданта, и встает напротив, вскидывая вверх острый подбородок. Лицо мужчины кажется каменным, перекатываются под смуглой кожей желваки. Губы его сжимаются в тонкую линию, но в уголке рта затаивается почти незаметный излом — не улыбка, нет — обещание скорой расправы. Взгляд темных глаз скользит по ее лицу медленно, оценивающе, и злость в них плещется густая, сдержанная.  Он чуть склоняет голову: прядь темных волос падает на лоб, смягчая черты лишь на миг. Под этим мнимым спокойствием пульсирует коварство: ван Хейс уже готовит ответный удар. Райна так давно с ним знакома, что, кажется, все варианты развития событий ей известны.  — Не стоит кусать руку, — тихо произносит он, почти ласково, и от этого в голосе звенит сталь, — которая в любой момент может тебя придушить.  — Я спасла тебе жизнь, — Райну не волнуют его угрозы, она делает шаг вперед — настолько, что между ними почти не остается воздуха. Пальцы, уверенные и спокойные, касаются лацкана его кителя. Она будто невзначай расправляет складку, проводит по пуговицам, словно пересчитывая их, задерживается дольше, чем нужно на самой нижней, на границе с тугим кожаным ремнем. — А ты отплатил мне тем, что разрушил мою. Подушечки пальцев находят обнаженное предплечье, медленно, почти нежно следуют вверх, вдоль линий вен. Взгляд мужчины становится острее, лезвием рассекает тонкую кожу на скуле. Райна ненавидит эти игры. Это пошлое «детка» из его уст, все эти низменные намеки на секс, имеющие изящество пули, летящей прямо в лоб, но ведь клин вышибают клином? Так?  Поэтому она встает на носочки, мимолетно задевая щекой резкую линию плотной сжатой челюсти, и, словно секрет, шепчет ему на ухо:  — Отвали от меня. Отвали от Макса. Мне совершенно плевать, милый, какое там у тебя звание. Раньше ты мог вытворять со мной что угодно, но сейчас… Я приду к Марии, она накачает меня Руном под завязку, а затем я приду к тебе и мы, наконец, уединимся. Ты ведь так хотел этого, помнишь? Обещаю, что буду сверху, потому что так будет проще тебя придушить.  Она почти трется о него, словно все происходящее — прелюдия к соитию, и то, как Ксандр напрягается всем телом, прокатывается внутри нее электричеством, словно кто-то врубил по сердцу разрядом дефибриллятора. Здесь, в этой близи, она отчетливо ощущает его запах: свежесть пены для бритья и холодная чистота, словно он только что вышел из душа. К нему ненавязчиво примешивались запахи кожи, метала, пороха — истинный дух казарм.  Девушка отстраняется, чтобы полюбоваться результатом своих усилий и натыкается на то, чего, кажется, точно не хотела добиться — вспышку чистого, хищного азарта в его глазах. Его взгляд темнеет, зрачки медленно расширяются, будто он оценивает дистанцию, траекторию, возможный исход — как на полигоне, перед броском. И в следующую секунду пространство между ними схлопывается окончательно. Ксандр не отпускает. Его ладонь стальным наручнем обхватывает предплечье, настолько, чтобы Рейн стало понятно: бежать некуда. Капитан делает шаг, еще один — медленно, настойчиво, вытесняя ее назад, пока край стола не ввинчиваются в поясницу. Дерево глухо стонет, принимая на себя вес тела. Теперь пути для отступления действительно нет. — Все именно так, маленькая мисс Рейн, — говорит он тихо, почти лениво, но в этом его напускном спокойствии отчетливо слышится напряжение. — Только вот беда: если бы не я, то твое симпатичное тельце разлагалось бы там, за стеной, раздавленное задницей Колосса.  Ксандр склоняется ниже, вынуждая девушку запрокинуть голову, и встретиться с ним взглядом, и в нем Райна отчетливо в видит черную, ледяную толщу воды, затяную сверху тонкой коркой льда. Внутри что-то болезненно дергается, когда девушка понимает, что одно неверное движение, и лед треснет, принимая ее внутрь этой ледяной толщи целиком и навсегда.  Шершавые пальцы ласково касаются скулы, скользят к уху, аккуратно заправляя выбившуюся прядь.  — Только вот, — он практически нависает над ней, и Райна ощущает, как тяжесть мужского тела вдавливает её в стол ещё сильнее. Девушка сглатывает, но упрямо задирает голову, не желая терять зрительный контакт. Она больше не слабая. И она не боится. — Я пристроил тебя в этом суровом мире: документы, рабочее место, жильё — если бы не я, твоя задница сидела бы в пыточных и допросных. Я спас тебя дважды.  Его губы немного шершавые, обветренные. Она чувствует это его очередное несовершенство, пока он ведет линию вдоль челюсти, к мочке уха. Зеркалит, принимая правила игры и оборачивая их против нее же. Райна закрывает глаза — ощущения обостряются, становясь ярче.  Дыхание щекочет, расползается по шее мурашками, и внутри совершенно неожиданно ширится… предвкушение.  Внезапное это осознание злит: разум цепляется за холодные, правильные мысли, пытается напомнить, кто он и чем все это может закончиться, но тело реагирует быстрее и честнее. Любопытство вспыхивает само, настойчивое, почти болезненное — ей хочется узнать, какие его поцелуи на вкус, с какой силой его руки будут сжимать ее бедра и как быстро с нее слетит одежда. Райне нравится это чувство, не нравится собственная отзывчивость, но физиология упрямо берет верх, превращая каждую секунду ожидания в напряженную паузу.  Он так близко, что невозможно сделать вдох, не впустив его внутрь. Запах Ван Хейса разъедает изнутри легкие, и хочется отчаянно зачерпнуть еще больше, чтобы все нутро выжгло к чертям. Этот запах… Райна открывает глаза, и в этом и что-то внутри встаёт на место, щёлкает, возвращая контроль. Её ладони упираются ему в грудь раньше, чем мысль оформляется до конца; толчок выходит неровным, больше отчаянным, чем сильным, но расстояние между ними всё же появляется. Достаточно, чтобы сбежать.  И она бежит под его смех: тихий, мрачный, триумфальный. Он цепляется за спину, впивается между лопаток, и Райна почти физически ощущает его, словно стилет, прошивающий тело насквозь.  Комендант восторженно-счастлив, ведь его игрушка снова оправдала ожидания.