Муза

Я сидела на краю старого пирса, и скрипучие доски подо мной казались последней твердью в безвоздушном пространстве моего творческого коллапса. Я смотрела на чёрный экран ноутбука, выключенный из-за полного бессилия, и видела в нём своё отражение-призрак. Я не просто не могла писать, будто забыла, каково это — хотеть писать. Внутренний двигатель застопорился, оставив после себя только липкий страх: а что, если он больше никогда не запустится? Тёмно-серая, почти чёрная гладь озера передо мной не отражала небо — она поглощала его, как поглотила все мои сюжеты. Вода казалась густой, как чернила, в которых растворились все мои неудачные начала. Я мысленно бросала в неё слова, как камни, и не слышала даже всплеска. Бесследно. Внезапно озеро ответило. Звук был настолько резким, настолько плотоядным, что я вздрогнула всем телом, и сердце дико заколотилось где-то в горле. Из той самой черной глубины, прямо перед пирсом, вынырнула фигура. Сначала я увидела только тёмную массу волос, воду, стекающую с широких плеч. Потом парень откинул голову, и время замедлилось. Капли с его мокрых волос разлетелись на солнце микроскопическими радугами. Он небрежно отряхнулся, и его взгляд, скользнув по берегу, нашёл меня. И зацепился. В его глазах вспыхнуло острое, ехидное любопытство. Уголки гут приподнялись в улыбке. — Принцесса потеряла корону? Или золотой мяч? В его голосе была хрипотца от озера и непозволительная для незнакомца фамильярность. Но также — вызов. Мой ответ пришел сам, рождённый не умом, а внезапным жарким возмущением где-то в груди: — Ни то, ни другое, Лягушонок. Я ищу слова, а не амфибий. Он рассмеялся. В этом смехе не было насмешки над моей колкостью, было одобрение. — Хобелло, — представился он, всё ещё стоя по пояс в чёрной воде, и его взгляд скользнул с моего лица на ноутбук. — Реставратор старого хлама. Его взгляд был физическим касанием. Он скользнул по моим закушенным до боли губам, заметил, как мои пальцы судорожно сжали края ноутбука, прочитал в моих глазах весь ужас творческой пустоты. И в его взгляде был интерес. Он изучал меня, как редкий, непонятный экземпляр. И я, к своему ужасу и восхищению, позволила. Я резко отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — Предпочитаете воду суше? Выглядите как стихийное бедствие. Он усмехнулся снова, уже тише, и медленно, не спеша, поплыл к берегу. Каждое движение его плеч под поверхностью воды было невероятно четким. — Самое интересное всегда начинается после катастрофы, — бросил он через плечо, уже выходя на берег. — Нужно только знать, куда смотреть среди обломков. И он ушел, не попрощавшись. Оставил меня одну на пирсе с бешено стучащим сердцем, горящими щеками.

***

Утро теперь начиналось не с пустого экрана, а с тревожного, сладкого ожидания: придёт ли? Я сидела на пирсе, притворяясь писателем, и когда он появлялся — всегда неожиданно, всегда нарушая ход моих мыслей, — по моей спине пробегала волна адреналина. Мы бросали друг в друга цитаты и колкости, как фехтовальщики — уколы, но я научилась читать за словами. Заметила, как его насмешливый взгляд смягчается, когда речь заходит о старых книгах в его музее — он произносил «пергамент», «переплёт» с такой нежностью, словно говорил о живом. Подмечала, как он, увидев, что я в пылу спора нервно тереблю серебряное кольцо на пальце, внезапно менял тему, делая свой голос более плавным, обволакивающим. Он смотрел на мои губы, когда я говорила, и моё горло вдруг становилось сухим, а слова спотыкались. Я ловила себя на том, что рассматриваю линию его скулы, как движется кадык, когда он делает глоток воды из своей потёртой фляги. И каждый раз, когда наши пальцы случайно касались, передавая чашку или книгу, возникала крошечная молния — резкая, яркая, прожигающая всё нутро. Однажды дождь застал меня в старом саду усадьбы. Я бежала к дому, смеясь и спотыкаясь, когда по мокрой дорожке, абсолютно бесшумно, прошла чёрная кошка. Она остановилась, посмотрела на меня янтарными глазами и растворилась в тумане. Хобелло, встретивший меня на пороге с большим грубым полотенцем, лишь усмехнулся, принимаясь вытирать мои мокрые волосы с сосредоточенной, почти интимной нежностью. — Это Реджина. Хранительница этих мест, — его пальцы, через ткань полотенца, массировали мне кожу головы, и по спине побежали мурашки. Прикосновения наших рук, когда мы передавали друг другу чашку кофе или листок с заметкой, становились всё продолжительнее. Касание его плеча к моему, когда мы сидели на пирсе, превращалось в долгий, согревающий контакт. Однажды, поправляя ветку над моей головой во время прогулки, он на мгновение прикоснулся тыльной стороной ладони к моей щеке. Кожа вспыхнула, будто от ожога, а в животе что-то сладко и тревожно сжалось. Он привел меня в свой мир — пыльный музей-усадьбу. Мы поднялись по узкой винтовой лестнице на самый верх, под крышу, в комнату-чердак с низким потолком, где повсюду, за стеклом, в глубоких деревянных ящиках были бабочки. Десятки, сотни. Крылья, застывшие в немыслимых оттенках: бархатный чёрный со вспышкой ультрамарина, рыжий, как осенний лист. Они казались не мёртвыми, а остановленными. Застигнутыми в самый прекрасный миг полёта и навечно закреплёнными в нём. — Мой личный лабиринт без выхода, — сказал он, стоя так близко, что рукавом своей грубой льняной рубашки касался моего плеча. — Наследие чудака-предка. Иногда мне кажется, что они не умерли, а просто замерли, ожидая правильного слова, чтобы снова взлететь. Я смотрела на хрупкие крылья и чувствовала, как творческий ступор начал отступать, уступая место новому, более тревожному и волнующему хаосу чувств. Сценарий оживал, герои заговорили его голосами — его иронией, его скрытой нежностью. — Почему ты продолжил их собирать? — спросила я, повернувшись к нему. Он медленно покачал головой. — Я их не собираю. Я их спасаю от забвения. Я не помню, кто сделал первый шаг. Кажется, мы сдвинулись одновременно. Между нами не осталось воздуха. Его дыхание смешалось с моим, стало общим. Но он не поцеловал меня. Он поднял руку и кончиками пальцев, едва-едва, коснулся пряди моих волок у виска. Касание было таким лёгким, таким невесомым, что могло быть воображением. — Ты, — прошептал он, — похожа на ту, что ещё не поймана. И это… это прекрасно и невыносимо. Он отступил, разорвав это натянутое до предела пространство. Я вернулась к своему сценарию той ночью, и слова пришли. Не сами по себе, а вылились из этого нового источника — из смятения, из желания, из воспоминания о несостоявшемся поцелуе. Герои заговорили голосами, полными страсти и подтекста. Они спорили, тянулись друг к другу, боялись и хотели — точь-в-точь как мы. Хобелло стал моей музой, но музой опасной, живой. Музой, которая требовала не просто вдохновения, а ответа.

***

Последняя точка была поставлена не на клавиатуре. Я вывела её чёрной гелевой ручкой. Чернила легли уверенно, жирно, оставив после себя не просто знак препинания, а печать. Закончено. Я ждала, что нахлынет эйфория, оглушительный восторг от свершившегося чуда — ведь ещё несколько недель назад я была уверена, что никогда больше не напишу и строчки. Но вместо этого меня наполнила тихая, глубокая, почти пугающая тоска. Мы встретились на пирсе, где познакомились. Но теперь осень дышала в спину холодком, и вода в озере казалась более глубокой, более серьёзной. Он сидел рядом, его плечо в в сантиметре от моего. — Вот, — мой голос сорвался, и я прокашлялась, стараясь звучать увереннее. — Обещанная катастрофа. Со всеми обломками. Я протянула ему папку. В его глазах мелькнуло что-то серьёзное, почти торжественное. Он взял стопку листов, и его большой палец лёг точно на след от моих пальцев. — Секундочку, Принцесса, — тихо сказал он, и начал читать. И наступила пытка. Я не смотрела на него. Я уставилась на озеро, но не видела ничего. Я слышала, как шелестят страницы, вслушивалась в его ровное, чуть замедленное дыхание, различала момент, когда он задержал его на секунду — на какой сцене? На той, где герои впервые ссорятся, используя наши же колкости? Или на той, где они молча стоят в темноте, и между ними летают невидимые искры? Я ловила мельчайшие изменения: лёгкий наклон головы, едва уловимый звук, похожий на сдержанный смешок, глубже вдох там, где диалог обрывался на самом важном. Я чувствовала себя полностью обнажённой, выставленной на всеобщее обозрение, и в то же время — в невероятной безопасности. Потому что это был он. Тот, кто с самого начала видел не результат, а процесс. Он читал долго. Солнце сместилось, отбросив длинные тени от сосен. Наконец, шелест страниц прекратился. Наступила тишина. Сердце замерло где-то в горле, перестав биться. Не выдержав, я повернула голову. Он сидел, смотря не на последнюю страницу, а куда-то внутрь себя. На его лице читалось смятение и глубокая сосредоточенность. Он медленно поднял на меня глаза, и в них не было ни оценки, ни критики. — Значит, я всё-таки превратился в принца? — спросил он. Голос его был тихим, хрипловатым. Глыба страха растаяла в один миг, уступив место тёплой волне нежности. Она хлынула из самого центра груди, согревая каждый палец, каждый кончик волос. Я улыбнулась и подняла руку. Движение было медленным, давая ему время отпрянуть, остановить меня. Но он не отодвинулся. Мои пальцы коснулись его виска. Кожа была прохладной от вечернего воздуха, но под ней я почувствовала горячий пульс. Я провела кончиками пальцев по его мокрой от озера пряди, отодвинула её, позволила подушечке большого пальца скользнуть по дуге его брови, по скуле, задержаться на линии челюсти. — Пока только в парня с отличным чувством юмора и коллекцией бабочек, — прошептала я. — Но это… Я не договорила, закрыла последнее расстояние между нами. Нежно, не торопясь. Давая каждому нерву, каждой клетке запомнить этот миг до прикосновения. Мои губы коснулись его сначала едва-едва, просто лёгкое прикосновение, проверка реальности. Его губы были прохладными, но мягкими, и они ответили мне сразу — не набрасываясь, а приняв, уступив, с лёгким, почти неслышным вздохом облегчения, который прошёл через всё его тело и отозвался в моём. Когда мы наконец оторвались, всего на сантиметр, наш лбы соприкоснулись. — … это самое лучшее начало из всех возможных, — договорила я шёпотом, чувствуя, как его руки медленно, уверенно обвивают мою талию, притягивая меня ближе, стирая последние следы какой бы то ни было пустоты. — И у него, — я коснулась его губ снова, уже увереннее, — теперь есть шанс на потрясающее продолжение.

***

Вечер после того поцелуя на пирсе висел в воздухе неразрешенным аккордом. Между нами что-то сдвинулось, перешло из области потенциального в реальное, но оно было ещё хрупким. Мы бродили по берегу, наши пальцы сплетались и расплетались, разговоры срывались на полуслове, утонув во взглядах. — Жарко, — внезапно произнёс Хобелло, останавливаясь у самой кромки воды. Озеро лежало перед нами чёрным зеркалом, в котором уже дрожали первые звезды. Он сбросил свои потёртые ботинки, потом носки, засучил брюки. — Вода, наверное, как парное молоко. Я фыркнула, обнимая себя за плечи, хотя жарко было не от воздуха, а от внутреннего пожара. — Ты говорил, что она ледяная. Что там, в глубине, даже летом холод смерти. Он повернулся ко мне, и в его глазах заплясали огоньки. — Смерть — понятие относительное. Иногда нужно умереть для одного, чтобы ожить для другого. Или просто перестать бояться. — Он протянул ко мне руку. — Иди сюда. Попробуй. Сердце сжалось в грудной клетке маленьким, испуганным зверьком. Я отступила на шаг. — Нет. Я не… Я не люблю тёмную воду. Я не вижу дна. — А зачем тебе его видеть? — его голос звучал мягко, но неотступно. — Там только ил и старые коряги. Вся жизнь — вот тут, у поверхности. Где свет луны смешивается с темнотой. — Он сделал шаг, и вода закрыла его лодыжки. — Роксана. Доверься мне. Всего на минуту. Я колебалась, чувствуя, как внутри борются два начала: инстинктивный, древний страх перед чёрной бездной и новое, жгучее желание — быть с ним там, где он есть. Сделать этот прыжок вслед за ним. — Я в одежде, — слабо возразила я,. Он рассмеялся, и звук этот был таким же тёмным и бархатным, как вода вокруг его ног. А потом он сделал два стремительных шага, закрыл расстояние между нами и взял меня на руки. Его захват был твёрдым, уверенным, но не грубым. — Не бойся. Я попыталась вырваться, но это была лишь формальность, игра. — Хобелло, нет, я серьёзно… — Я тоже серьёзно, — ответил он, и в следующий миг пошёл в воду. Я вскрикнула от неожиданности, когда холодная вода сначала обожгла ступни, затем щиколотки, залилась за края джинсов. Шок от холода парализовал на секунду. — Боже, ты садист! Она ледяная! — Дыши, — скомандовал он, не отпуская меня, заходя глубже. Сердце колотилось, вырываясь из груди. — Глубоко вдохни. Посмотри наверх. Я задыхаясь, подняла голову. Над нами раскинулся чёрный бархат неба, усыпанный алмазами. И этот купол бесконечности был так огромен, так прекрасен, что мелкий ужас перед тёмной водой подо мной вдруг показался смешным. Я сделала глубокий, дрожащий вдох. — Видишь? — его голос был прямо у моего уха. Мы стояли уже по грудь в воде, и холод обнимал меня, сжимая рёбра, но странным образом не замораживая, а наоборот — обостряя каждое чувство. Я чувствовала каждую ниточку мокрой ткани на коже, каждый пульсирующий кровеносный сосуд, каждый нерв, который тянулся к нему, как к источнику тепла. — Ты не тонешь. В лунном свете его лицо было похоже на маску из серебра и теней. Капли сверкали в его ресницах, на губах. Страх отошёл на задний план. — Я тебя ненавижу, — прошептала я, но без злости. — Знаю, — он улыбнулся той самой ехидной улыбкой, с которой всё началось, но теперь в ней была бездна нежности. — Это хорошее начало. И тогда он отпустил меня, но только для того, чтобы обе его ладони легли на мои щёки. Холодные от воды, они тем не менее жгли. Поцелуй в воде был другим. Его губы, холодные и влажные, прижались к моим, и холод сразу же растворился в волне тепла, хлынувшей из самой глубины моего существа. Я ответила ему, забыв и про озеро, и про страх, и про всё на свете. Поцелуй углублялся, становился отчаяннее. Мои руки сами нашли его шею, его мокрые волосы. Его руки соскользнули с моих щёк на спину, притягивая меня ближе, пока между нами не осталось и сантиметра воды. Я чувствовала каждую мышцу его торса через мокрые слои одежды, слышала его прерывистое дыхание. Холод воды вокруг и жар, разгорающийся внутри, создавали невыносимый, восхитительный контраст. — Ты мне доверяешь? — он прошептал мне в губы, прерывая поцелуй только для того, чтобы задать этот вопрос. Вместо ответа я прижалась к нему всем телом, обвила его ногами за его спиной, позволяя ему держать мой вес, отдавая себя на волю тёмной воде и его силе. — Не отпускай, — было всем, что я смогла выдохнуть. — Никогда.