Побочный эффект

      Ветер злобы редко дует в паруса разума. Чаще он кружит в вихре импульсов, и Люцифер Морнингстар, Король Ада, в этот момент был не капитаном, а щепкой в собственном шторме.       Всё началось с микрофона. Вернее, с того, как Аластор, улыбаясь своими черными деснами, в очередной раз парировал его сарказм фразой: — О, какая бурная активность для такого… компактного монарха. Вы напоминаете мне раздражённого шимпанзе в цилиндре, Ваше Величество.       «Компактного».       Это слово вонзилось, как отравленный шип. Не «падшего», не «бывшего» — «компактного». Как будто всё его тысячелетнее существование, его боль, его трон сводились к неудачному росту.       Идея мести родилась мгновенно, пышная и идиотская. Не сила, не власть — издевка.       Пародия.       Он, Люцифер, станет карикатурой на этого выскочку-коридорного. На время обзаведётся этими нелепыми оленьими атрибутами, явится к нему, скажет что-то убийственно остроумное вроде: «Смотри, как просто! Твоя пугающая эстетика — это уровень детского утренника!» — и растворит всё это с лёгким щелчком пальцев. Аластор будет унижен не мощью, а насмешкой. Идеально.       Ритуал он проводил в своей мастерской, наскоро, на волне ярости. Не стал вникать в тонкости — взял первый попавшийся симбиозный заговор из архива древней, дикой магии Нижних кругов, той, что формирует облик и инстинкты низших демонов. Он думал, это как надеть и снять костюм. Только не учёл, что дикая магия читает не слова, а намерение.       А его намерение, заглушённое криком гордости, было кричаще ясным: привлечь внимание Аластора, досадить ему, заставить смотреть только на себя, уколоть, зацепить.       Магический выброс прошёл с ослепительной вспышкой и ощущением щекотки у темени и у основания позвоночника. Люцифер подошёл к зеркалу, уже рисуя в уме победную улыбку. И замер.       Из пушистой бело-золотистой шевелюры торчали два высоких, острых уха. Снаружи покрытые короткой, идеальной шерсткой цвета спелой пшеницы, изнутри — бархатистые, нежно-розовые, пронизанные сеткой тончайших сосудов. И хвост. Небольшой, пушистый кисточкой, того же золотисто-пшеничного оттенка. — Ну, отлично! — фыркнул падший, пытаясь игнорировать странную чувствительность новых конечностей.       Уши отозвались на его собственный голос лёгким поворотом, и это движение отдалось внутри черепа странным внутренним эхом. Он сосредоточился, пытаясь ощутить нити заклинания, чтобы их оборвать.       Ничего.       Заклинание не ощущалось как внешнее наложение. Оно словно вплелось в его собственную сущность, срослось. Он щёлкнул пальцами. Уши дёрнулись, и это дёрганье отозвалось мурашками по коже головы. Он скомандовал, приказал, взмолился. Они оставались на месте, лишь чутко улавливая нарастающий стук его собственного сердца, который теперь отдавался в них глухим, усиленным гулом.       Паника, холодная и липкая, поползла из желудка. Он дышал чаще, и с каждым прерывистым вдохом в воздухе проявлялся сладковатый, древесный запах — как нагретая на солнце хвоя, влажный мох и что-то ещё, пряное, почти съедобное. Запах исходил от него, от кожи, от этих приобретений. — Нет-нет-нет-нет… — забормотал он, бегая по комнате, и его собственный шёпот, уловленный чуткими раковинами, звучал чужим и громким.       Хвост нервно бил его по бёдрам, незнакомый, мешающий движению. При попытке сконцентрироваться, чтобы силой воли вырвать чужеродную магию, из его горла вырвался короткий, обрывочный звук — нечто среднее между писком и хриплым стоном, родившееся где-то глубоко в грудной клетке.       Я могу обратить в прах легионы, но не могу вырвать из себя эту дрянь? — пронеслось в голове. — Потому что она — часть меня?       Это был полный, оглушительный, унизительный провал. Бессилие и стыд накатили такой волной, что ноги подкосились. Он рухнул в кресло за своим рабочим столом, заваленным книгами, свитками, пузырьками и маленькими резиновыми уточками. Бесполезно перебирая страницы древних фолиантов, он искал ответ, пока глаза не слипались от усталости и отчаяния. В конце концов, положив голову на прохладное дерево стола среди беспорядка своих игрушек, он провалился в беспокойный, тяжёлый сон, полный обрывков кошмаров. Его уши, даже во сне, время от времени подрагивали, а пушистый хвост лежал неподвижно.       Так начался первый день.       Паника сменилась лихорадочной деятельностью. Он рыскал по своим покоям, сгребая с диванов, кроватей и шкафов все подушки, пледы, мягкие покрывала и даже тяжёлые гардины. Он не строил — он создавал убежище. Беспорядочная, огромная куча в центре самой большой комнаты, куда он зарывался с головой, пытаясь заглушить обострившиеся в тысячу раз звуки отеля и хоть как-то отгородиться от собственного, сводящего с ума запаха. Здесь, в этом гнезде, было чуть легче дышать.       Второй день.       Ярость. Книги летели со столов, свитки рвались в его дрожащих пальцах. Он искал ответ, любое упоминание дикой магии, симбиоза, необратимости. Находил лишь намёки, что такая магия меняет не только форму, но и поведение, подчиняя их новой, животной логике. Его короткий хвост яростно хлестал по его же бокам, выражая ту обречённость, которую он не мог выкричать. Он ненавидел эту часть себя, которая требовала прятаться в мягкой темноте гнезда.       Третий день.       Отчаяние. Силы покинули его. Он лежал в гнезде, устроенном теперь на большой кровати в мастерской, свернувшись калачиком, уши прижимались к голове, хвост едва подрагивал, прижимаясь ближе к телу. Он почти не спал, а когда проваливался в забытьё, ему снились леса, погоня и низкий, неумолимый гул в темноте. Его мир сузился до четырёх стен и этой душащей, сладковатой ауры, что висела вокруг него невидимым туманом. ~~~       Аластор занимался своими делами, а именно — наслаждался хаосом в лобби, когда его начало что-то бесить.       Не угроза. Не вызов. Что-то другое. Фон. Постоянный, назойливый, вибрирующий где-то на краю восприятия, на той частоте, которую он считал своей исключительной территорией. Это было похоже на помехи в эфире, но исходило не откуда-то извне, а из самой глубины отеля. Из личных покоев Люцифера. Это нарушало его контроль, его безупречное отслеживание всего происходящего. Это было личное, навязчивое, и это нужно было прекратить.       Он растворился в тени и материализовался прямо в мастерской Короля.       Комната была погружена в полумрак, нарушаемый лишь тусклым красноватым светом адского неба из окна. Воздух был густым от запаха старой бумаги, пыли, магических реагентов и… чего-то нового. Сладковатого, тёплого, дурманящего, как перезревшие фрукты и нагретая кора. И тишину разрезал тихий, прерывистый звук — хриплый писк, доносящийся со стороны огромного рабочего стола.       Радиодемон медленно приблизился, его трость не издала ни звука. За столом, в самом центре хаоса из книг, свитков и маленьких жёлтых уточек, спал Король Ада. Его лицо было прижато щекой к раскрытому фолианту, на ресницах блестели следы высохших слёз. А из золотистых волос торчали они — два оленьих уха. В полной тишине они мелко подрагивали. Пушистый хвост виднелся из-за спинки кресла, кончик его изредка вздрагивал.       Первой реакцией Аластора была ледяная волна презрения.       Какая жалкая, инфантильная картина. Новый низкопробный трюк клоуна-короля?       Но его рациональность дала сбой. Трюк не объяснял запаха, который забивал ему нос. Не объяснял этих звуков, которые заставляли вибрировать что-то в его собственной грудной клетке. Это была не маска. Это была поломка. И вид этой поломки у Люцифера Морнингстара… Его логика, его отвращение к любой биологической низменности кричали: Уйди. Уничтожь это на расстоянии. Но более сильный, первобытный импульс, пробуждённый неизвестным толчком, диктовал иное: Подойди ближе. Установи контроль. Заглуши источник помех физически. Оно ведь не может иметь власти над тобой. И эта вторая, тёмная волна накрыла с головой, заглушив статикой всё остальное. — Какие жалкие сны вам снятся, Ваше Величество? — прошипел он так тихо, что слова почти потонули в шипении помех, исходящих от него.       Спящий что-то пробормотал, и его уши резко, чётко повернулись в сторону источника звука, замерли, насторожившись. Аластор не выдержал. Он протянул руку в перчатке и коснулся пальцем бархатистой, нежной изнанки одного уха, провёл от основания к кончику, чувствуя под тканью тончайшую структуру хряща и пульсацию крови.       Реакция была мгновенной и интересной. Ухо дёрнулось, отпрянуло, а из груди Люцифера вырвался тот самый громкий, хриплый, сдавленный писк, полный испуга и непонятной боли. Падший ангел проснулся. Его глаза, полные сна и секундного, животного ужаса, метнулись к высокой тёмной фигуре, склонившейся над ним. — Ты?! — голос Люцифера сорвался на визгливую, дрожащую ноту, неприятную даже для его собственных новых ушей. Он отшатнулся, смахнув со стола несколько уточек, которые с тихим шлепком упали на пол. — Как ты посмел… Войти без стука… Сюда! Убирайся!       Но радиодемон уже слушал слов, не видел ничего, кроме этих дёргающихся ушей, этого взъерошенного хвоста, не чувствовал ничего, кроме густого запаха, въедающегося в его собственную сущность. Тот звук, писк пробуждения, пронзил его, как разряд, пробежав по нервам и костям, запустив где-то в основании черепа глухой, неумолимый гул. Его презрение сменилось чем-то острым и жгучим. Он видел только цель: источник раздражающего, манящего, невыносимого сигнала. — Молчи, — голос Аластора был уже не голосом, а низким, густым гудением, сплошной помехой, перекрывающей все другие частоты.       Он действовал быстро, без колебаний. Его рука с острыми когтями метнулась вперёд и вцепилась в запястье Люцифера, обхватывая его так крепко, что кости затрещали. Король попытался вырваться, но демон был сильнее, целеустремлённее. Он грубо стащил его со стула и, не обращая внимания на попытки сопротивления, потащил через комнату к большой кровати, стоявшей в углу мастерской. Туда, где Люцифер, в свои три дня отчаяния, снёс всё мягкое, что нашёл, создав на матрасе огромное, беспорядочное гнездо из подушек, одеял и тканей. В воздухе зашипела яростная, неконтролируемая статика. — Что ты делаешь?! — взревел Люцифер, его возмущение было искренним, яростным, переходящим в панику. — Отпусти! Я прикажу… тебя…       Аластор молча швырнул его на перину, прямо в центр того самого вороха тряпок. Его взгляд, затуманенный инстинктом и любопытством, скользнул по этому нагромождению. Брезгливое презрение смешалось с уверенностью. Он взмахнул рукой. Тёмные тени рванули вперёд, схватили бархатные подушки, шерстяные пледы, шёлковые простыни и с силой швырнули всё это на пол, безжалостно разрушив убежище. Обнажился гладкий, холодный атлас простыни. — Вам слишком много удобств, — прорычал Аластор, и в его голосе не осталось ничего от прежней сладкой язвительности, только низкий, животный гул, рвущийся из глубины. Статика вокруг него зашипела громче, заполняя комнату. — Это вас портит. Делает слабым.       Он навалился всем весом, прижав Люцифера к голому матрасу. Его свободная от захвата рука пролезла под ткань рубашки, задрала ее, скользнула вниз, вдоль позвоночника, а затем нащупала основание хвоста — тёплое, пушистое, пульсирующее живым, тревожным теплом. Люцифер вздрогнул всем телом, выгнув спину.       Это было слишком. Слишком… правильно в извращённом смысле, навязанном магией. Он пытался бороться, но его сопротивление было тщетным — его собственная плоть сдавалась. Внутри него бушевала гражданская война. Разум, кричащий от унижения и ярости, был отодвинут на задний план мощным, глухим гулом инстинкта. Этот гул говорил: Остановись. Прими. Он сильнее. Он остановит хаос. И это было так чудовищно логично, что отнимало последние силы. — Перестань… — голос был хриплым шёпотом, мольбой. Мольбой, в которой он ненавидел каждый звук. — Я думаю, нет, — Аластор наклонился ближе. Его статика гудела громко, захваченная интересом. Он втянул его запах полной грудью, и его собственная маска дала трещину. — Вы хотели моего внимания. Полностью. Теперь я должен понять… что с этим делать.       Его действия были лишены какой-либо церемонии, лишь грубая эффективность. Одной рукой он прижал Люцифера к матрасу, удерживая его в положении ничком, другой вцепился в воротник тонкой шёлковой рубашки. Резким рывком на себя и вбок он сорвал хлипкие пуговицы, которые, отлетая, глухо стукнули о дерево пола. Перекатив Люцифера на бок, Аластор стянул освободившуюся ткань с его плеча и руки, затем грубо вытянул из рукава вторую руку. Скомканную рубашку он швырнул прочь. С брюками справился ещё быстрее, резко стащив их с бёдер вместе с нижним бельём. Затем он выпрямился. Его собственные движения были экономны и точны. Он скинул своё алое пальто, которое упало на пол беззвучным, кровавым пятном. Расстегнул на своей накрахмаленной рубашке и жилете лишь несколько верхних пуговиц, освобождая шею и ключицы. Он оставался почти полностью одетым — тёмный, чёткий силуэт контроля, в то время как под ним король Ада лежал, придавленный к холодной простыне, дрожа от ярости, стыда и чего-то ещё, чему не было имени.       И тогда Аластор почувствовал это — не похоть, а острый, всепоглощающий азарт охотника. Волну возбуждения от абсолютной власти, от вида этой немыслимой уязвимости. Гул в его крови, отличный от обычного радио, тёмный и сладкий. Его собственное тело, всегда идеально управляемое, ответило на эту власть непроизвольным, глубоким напряжением. Он ощутил тяжесть и плотную, живую твердость у своего бедра — физическое воплощение его интереса, ставшее неотъемлемой частью его воли. Он игнорировал это ощущение, как игнорировал всё лишнее, но теперь оно было частью эксперимента.       Но грешник не был бы собой, если бы стал действовать нахрапом. Его любопытство требовало изучить всё. Его рука медленно скользнула с основания хвоста ниже, по внутренней стороне бедра Люцифера, ощущая дрожь мускулов, а затем нащупала и само ядро его стыда и капитуляции. Он обхватил его, исследуя размер, форму, степень реакции на прикосновение. Под его пальцами член Люцифера был напряжённым, пульсирующим от противоречивых сигналов — страха и того самого, навязанного магией, подчинения. С его кончика, помимо воли ангела, сочилась прозрачная, вязкая жидкость.       Для Люцифера это прикосновение было ударом молнии. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накатил новой волной, но под ним, глубже, зародился предательский всполох тепла. Его тело, преданное собственной трансформацией, отозвалось на захват пульсирующей волной, которая не имела ничего общего с желанием, но говорила о капитуляции тела. Он ненавидел себя в этот миг сильнее, чем когда-либо.       Аластор собрал влагу пальцами. Он задержался там, прислушиваясь ко всем изменениям: к учащённому дыханию, к новому, прерывистому звуку, что рвался из груди короля.       Люцифер не сопротивлялся. Он лежал, зажмурившись, его пальцы судорожно сжимали простыню. Он пытался сбежать внутрь себя, отключиться, но каждое прикосновение, каждый шершавый звук старого радио и тяжёлое дыхание над ним вбивали его обратно в реальность. В реальность его поражения. Его бёдра, будто помимо его воли, слегка раздвинулись. Это было не приглашение. Это был крах. Окончательный и бесповоротный.       Аластор видел это. И это зрелище ударило по нему сильнее любого вызова. Его собственное дыхание стало глубже, а напряжение в нём самом достигло болезненной остроты, требуя разрядки через действие. Его пальцы, холодные и точные, снова коснулись кожи, а затем вернулись туда, где его ждала влажная теплота. Он использовал прозрачную влагу тела Люцифера, чтобы смазать вход. Его пальцы, теперь скользкие, с методичной, почти врачебной точностью начали подготовку, растягивая, привыкая к узости, используя ресурсы самого объекта для его же покорения.       Каждое движение, каждое углубление было для Люцифера пыткой осознания. Боль от растяжения смешивалась с леденящим ужасом и тем самым, чужеродным, тёплым расслаблением, которое следовало за ней. Его разум цеплялся за гнев, но тело, проклятое тело, уже училось принимать, училось обволакивать, училось отдавать. Уши Люцифера бешено дёргались, короткий хвост судорожно бил по его собственному бедру. Он, казалось, пытался за что-то зацепиться, но находил только воздух и собственную кожу.       И только когда напряжение в теле под ним достигло пика, когда сопротивление сменилось тремором истощения, Аластор посчитал подготовку достаточной. Его собственное тело более не могло терпеть. Он расстегнул брюки, освободив своё напряжение — твёрдое, властное и готовое. Он медленно, с невероятной выдержкой, придвинулся ближе, приставив к подготовленному месту гладкую, горячую головку. Его вторжение контролировалось до последнего миллиметра входить, преодолевая последнее сопротивление с неумолимой, планомерной силой.       Боль. Острая, разрывающая, незнакомая.       Люцифер закричал, хрипло и безнадёжно, и в этом крике было всё: тысячелетнее достоинство, растоптанное в пыль. Но под слоем боли, словно из самых глубин его нового естества, поднялось другое чувство — грубое, животное облегчение. Барьер пал. Хаосу пришёл конец. Теперь всё было просто: боль, вес, движение. Не нужно больше думать, не нужно бороться. Его тело, уже обработанное, приняло это вторжение, обхватив Аластора обжигающей, пульсирующей теснотой, в которую он погружался всё глубже, пока не вошёл полностью. Люцифер ощущал каждую деталь этого проникновения с мучительной, гипертрофированной ясностью — непривычную полноту, чуждый ритм, жгучее трение. Это было осквернение, доведённое до физического абсолюта.       Аластор замер, позволив ощущениям накрыть его. Это было… ошеломляюще. Тепло, плотность, судорожные сокращения — это был живой сигнал, преобразованный в физическую реальность. Его собственные инстинкты ревели в ответ.       И тогда он начал двигаться. Не яростно, а с методичной решимостью. Его руки будто жили своей жизнью. Одна крепко обхватила основание короткого хвоста, не просто удерживая, а натягивая его в такт своим толчкам, каждый раз вызывая новый сдавленный визг. Другая вцепилась в золотистые волосы, спутанные потом, сперва просто сжимая их в кулаке, а затем его пальцы пролезли в шевелюру, чтобы грубо массировать кожу головы, дёргая за пряди. Его большой палец нашел основание одного уха, надавил на хрящ, начал тереть его, исследуя, как от этой стимуляции всё тело под ним вздрагивает, а звуки в горле Люцифера становятся выше и отчаяннее. Для Люцифера это было погружением в сенсорный ад, где каждая новая точка контакта зажигала костёр противоречивых сигналов. Боль от дергания за волосы, неприятное давление на ухо — и при этом жуткое, глубокое тепло, разливавшееся от этих грубых ласк по всему телу, заставляя его предательски выгибаться навстречу. Каждый толчок отзывался новой порцией золотой крови, проступавшей там, где его тело было натянуто и разрывалось.       Когти грешника скользили тут и там, оставляя длинные золотые полосы. Они пускали дрожь по бледному телу, хрипы и приглушенные стоны из-за прикусанных губ.       Аластор наклонился, впился зубами в плечо, и сахарный вкус смешался с запахом страха и дикой хвои. Люцифер почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, а внизу живота закрутился тугой, позорный узел напряжения. Он боролся с ним, стискивая зубы, но его бедра уже начали двигаться в мелких, прерывистых толчках, подстраиваясь под чужой ритм, ища это жгучее трение, которое одновременно испепеляло и доводило до края.       В конце, когда волна внутри демона уже поднималась, неотвратимая и всесокрушающая, его действия стали резче, требовательнее. Он вырвал свою руку из волос Люцифера лишь для того, чтобы обхватить его у основания лба, захватить короткие завитки и резко, с силой, оттянуть голову назад. Тело короля выгнулось неестественной, напряжённой дугой, горло обнажилось, а рот с тихим хрустом суставов открылся в беззвучном крике. Аластор наклонился к этим искусанным в кровь губам и впился в него своим поцелуем. И это не было нежностью. Его длинный, шершавый язык насильственно проник внутрь, подавив любой звук, захватив всё пространство, заполнив его собой. Люцифер попытался вывернуть голову, но его удерживала железная хватка. В этот момент граница внутри него рухнула окончательно. Удушающий поцелуй, боль в шее, невыносимая полнота внутри — всё смешалось в один ослепительный, белый всплеск. Его тело взорвалось конвульсией, глухой, всепоглощающей судорогой, выжимающей из него последние остатки воли. Это не было наслаждением. Это был добровольный проигрыш, который он сам не смог подавить. Его левая рука, что до этого цеплялась за простыню, в слепом, отчаянном движении закинулась назад, через плечо, обхватив Аластора за шею. Его пальцы не ласкали. Они впились в кожу и ткань рубашки, царапая, пытаясь отодвинуть, найти точку опоры в этом падении, но выглядело это как последнее, животное объятие.       В этот момент, чувствуя эти царапины на своей шее и полную, окончательную податливость тела под собой, Аластор и достиг своего предела. Его движения стали хаотичными, глубокими. Он заглушил собственный короткий, статичный стон в открытый рот Люцифера, и его тело выплеснуло внутрь волну обжигающего семени, ставя точку.       Он замер, затем отстранился, позволив голове Люцифера упасть на простыню. Тишина была оглушительной. Люцифер лежал, не в силах пошевелиться. Внутри него всё горело и ныло. Стыд был теперь не эмоцией, а физическим веществом, тяжелее свинца, заполнившим каждую клетку. Он чувствовал липкую влажность между бёдер, пульсацию в разбитом теле, вкус чужих губ и собственной крови на своём языке. И самое ужасное — глухое, пустое спокойствие на дне этой бездны позора. Всё кончено. Больше не надо бороться.       Аластор смотрел на результат своего исследования: на сломленное тело, на золотые следы крови на простыне, на свежие царапины, что медленно, но неотвратимо затягивались. Он не чувствовал победы. Он чувствовал опустошение и острое, щемящее отвращение к собственной потере контроля, к той части себя, что с такой жадностью устремилась в эту животную бездну.       Не сказав ни слова, он развернулся, поднял с пола своё пальто, накинул на плечи и растворился в тени, оставив за собой лишь лёгкий, затихающий треск. ~~~ Люцифер не двигался. Может, час. Может два. Или может минуту. Сознание возвращалось обрывками, принося с собой осознание всего, что произошло. Каждое воспоминание било током, заставляя его сжиматься. Потом ангел медленно сполз с кровати на пол. Его тело болело, каждая мышца кричала о перенесённом насилии над волей и плотью. Горел стыд. Примитивный, всепоглощающий. Он дополз до ванной, отскрёб кожу до потеков золотой крови, стараясь стереть с себя ощущение чужих рук, зубов, самого присутствия. Но запах, казалось, въелся глубже кожи. Уши и хвост остались. Теперь они казались ему клеймом, немыми свидетелями и соучастниками его уже повторного падения.       Он не вышел из покоев на следующий день. Игнорировал стук Чарли. Его мир снова сжался до гнезда, которое он, рыча от ненависти к собственной слабости, всё же восстановил, зарывшись в него с головой. Здесь, в темноте и духоте, хоть как-то можно было существовать.       А потом, утром следующего дня, на стене около его двери материализовалась табличка. Стилизованная под старину, с витиеватым шрифтом. На ней было выведено: «АЛАСТОРУ ВХОД ВОСПРЕЩЁН.»       Он смотрел на неё долго. Это не была победа. Это была капитуляция, оформленная в виде приказа. Признание того, что единственный способ защитить то, что осталось, — это запрет. Стена. Последняя, жалкая попытка отгородиться от того, что уже проникло внутрь и навсегда изменило его.       Где-то в радиоэфире отеля царила глухая, звенящая тишина. Ни щелчка, ни гула. Только пустота на тех частотах, что всегда принадлежали Аластору. Игра была далека от завершения. Она только перешла в самую личную фазу. Фазу молчаливого, взаимного ожога, который теперь носили в себе оба.