Лес, который помнит.

Дело поступило классическое, винчестеровское до мозга костей: серия жестоких убийств в лесах Миннесоты, с характерными следами укусов и когтей, привязанных к полнолунию. Оборотень. Некогда их самый частый враг, теперь — почти что старый знакомый. «Серебряные пули отлиты, чеснок и омела в достатке, — отчитался Дин, укладывая оружейный ящик в багажник «Импалы». — Всё по учебнику. Ты что, тоже готова?» — он бросил взгляд на Анну, которая что-то перебирала в своём «Бронко». «Не совсем по вашему учебнику, — ответила она, не оборачиваясь. — Но готова». На месте они быстро нашли логово — заброшенную шахтёрскую казарму на окраине леса. Вокруг — следы волка размера с небольшого медведя и обрывки окровавленной одежды. Запах разложения и дикой псины висел в воздухе плотной пеленой. «Он здесь, — прошептал Сэм, проверяя ЭМП-детектор, который, как и положено, молчал. — Или она. Классика: ждём ночи, загоняем в угол, пулю в лоб». Дин кивнул, уже ощущая привычный холодок азарта перед боем. Но Анна подошла к входу в казарму и присела на корточки, внимательно изучая не следы, а почву вокруг них, даже понюхала воздух. «Что?» — не выдержал Дин. «Он болен, — сказала она, вставая. — Видите? Следы неровные, одна лапа волочится. И запах… не только злобы. Есть боль. Гной». «Оборотни не болеют, они убивают!» — возразил Дин, но без привычной уверенности. «Существо болеет. Любая плоть может болеть. И боль делает его ещё опаснее и… предсказуемее. Он будет искать не просто жертву. Он будет искать облегчения». «И что с того?» — Сэм смотрел на неё с растущим интересом. «С того, что мы можем не загонять его в угол. Мы можем его… выманить. Не как добычу, а как пациента на приём». Анна вернулась к «Бронко» и начала доставать свои припасы: не чеснок и омелу, а пучки сушёных трав, небольшую ступку, пузырёк с густой тёмной жидкостью. «Ты шутишь?» — Дин смотрел, как она толчёт в ступке что-то, издающее резкий, горьковато-сладкий запах. «Нет. В русском фольклоре оборотень — это часто проклятый человек. А любое проклятие имеет слабину. Иногда — физическую. Если он ранен, заражён, это место уязвимо не только для серебра. Для него можно сделать приманку-противоядие. Смесь, которая привлечёт его запахом, обещая облегчение, а на деле — ослабит, усыпит боль, сделает его вновь восприимчивым к… ну, к вашему серебру. Или просто даст нам время поговорить». «Поговорить с оборотнем», — Дин произнёс это так, будто она предложила побеседовать с ураганом. «С человеком внутри. Хотя бы на секунду. Чтобы узнать, кто он. Почему здесь. Может, его можно спасти, а не убить». «Наше серебро спасает только одним способом — отправляя на тот свет», — проворчал Дин, но уже не спорил. Он видел, как Сэм смотрит на её приготовления — с тем же голодом к альтернативе, который всегда таился в его младшем брате. К ночи Анна приготовила свою «приманку». Она смешала толчёные корни чемерицы («для подавления звериной ярости»), полынь («чтобы отогнать лихорадку проклятия»), каплю своей странной тёмной жидкости («смола с дерева, поражённого молнией — разрывает любые связи») и… каплю своей собственной крови. «Зачем?» — спросил Сэм, увидев это. «Чтобы приманка пахла не просто травой. А живым теплом. Обещанием исцеления от того, кто понимает боль». Она нанесла эту пасту на несколько кусков сырого мяса и разложила их на подступах к казарме, создав тропинку, ведущую в ловушку — стальную клеть, которую братья нашли на заброшенной лесопилке и заперли на серебряные замки. Затем они затаились. Полная луна холодным диском повисла над лесом. И началось. Сначала послышался рык. Глухой, полный боли и ярости. Потом треск веток. Огромный, косматый силуэт с горящими глазами вывалился из темноты леса. Он был могучим, но движения его действительно были неуклюжими, одна передняя лапа явно не слушалась. Он нюхал воздух, рычал, шёл прямо к убийству, которое чуял — к их засаде. И вдруг остановился. Его морда дернулась. Он учуял другое. Запах трав и обещание облегчения. С недоверчивым, жадным рычанием он свернул к первому куску мяса, обнюхал его, потом, с диким воем, почти проглотил. Потом к следующему. И к следующему. Он шёл по их тропинке, как запрограммированный, всё дальше от их укрытия, всё ближе к клети. Его движения стали медленнее. Рык — тише, больше похожим на стон. «Чёрт возьми, это работает», — прошептал Сэм, поражённый. «Пока не работает, — сквозь зубы процедил Дин. — Он ещё зверь». Оборотень дошёл до последнего куска мяса, лежавшего прямо перед открытой дверцей клети. Он съел его. И замер. Глаза его, пылавшие жёлтым огнём, вдруг помутнели. В них мелькнуло что-то человеческое — растерянность, страх, боль. Он пошатнулся и рухнул на землю, уже не как монстр, а как измученное существо, корчащееся в судорогах. Шерсть начала сходить, когти втягиваться. Происходило обратное превращение. «Сейчас!» — крикнула Анна, выскакивая из укрытия. Она бежала не с оружием, а с большой шерстяной попоной и флягой воды. Дин и Сэм были рядом, серебряные пистолеты наготове. Но стрелять было не в кого. На земле, в лучах их фонарей, лежал человек. Молодой, не старше тридцати, с измождённым лицом и страшной, гноящейся раной на плече. Он был в полубреду. Анна набросила на него попону, осторожно приподняла его голову, поднесла флягу. «Пей. Мало, но пей. Ты слышишь меня?» Человек застонал, открыл глаза. В них не было звериной ярости. Только ужас. «Оно… оно внутри… больно…» «Мы знаем, — тихо сказала Анна. — Ты был укушен?» Он кивнул, слабо. «Месяц назад… в лесу… думал, волк… не знал… не знал…» Он закашлялся. Дин подошёл ближе, всё ещё сжимая пистолет. «Ты убил четырёх человек». Слезы потекли по грязным щекам мужчины. «Не помню… не хотел… просыпался в крови…» Он сжался от новой волны боли. Превращение ещё не закончилось полностью, под кожей что-то дёргалось. Анна посмотрела на Дина. В её взгляде не было упрёка. Было понимание и вопрос. Твой ход. Дин смотрел на этого человека — жертву и убийцу в одном лице. Классический винчестерский случай. Простое решение: пуля. Избавление от мучений для него и защита для других. Но теперь это решение не казалось простым. Потому что рядом стояла Анна с её попоной и флягой. Потому что она уже сделала невозможное — дала этому чудовищу снова стать человеком, хотя бы на минуту. «Есть сыворотка, — тихо сказал Сэм. — От оборотня. Мы использовали её… давно. Её можно попробовать сделать. Это шанс». «Шанс один из ста, — проворчал Дин. — И пока мы будем колдовать, он снова превратится и порвёт нам глотки». Человек на земле снова застонал. Его пальцы впились в землю, кости затрещали. Он снова начинал меняться. Анна быстро достала из пояса шприц с какой-то мутной жидкостью — тем же составом, что был в приманке, но более концентрированным. Без лишних слов она вонзила его ему в шею и нажала на поршень. Мужчина взвыл, но это был уже человеческий крик. Судороги стали слабее. «Это не остановит его надолго, — сказала она, поднимаясь. — Час, не больше. Но это время». Дин молчал, борясь с собой. Со всей своей природой, со всей своей историей. Потом резко опустил пистолет. «Ладно. Тащите его в «Бронко». У нас есть адрес одного старого колдуна в Айове. Он когда-то помогал с такими штуками. Но если он хоть раз дёрнется в сторону Сэма…» «Я знаю, — кивнула Анна. — Тогда твои методы». Они связали полубессознательного мужчину, укутали в попоны и погрузили на заднее сиденье «Бронко». Анна села рядом, чтобы следить. Дин и Сэм поехали впереди на «Импале». Всю дорогу Дин молчал. Он вёл машину, стиснув зубы. Он только что нарушил своё главное правило. Дал шанс монстру. Из-за неё. Из-за её трав и её веры в то, что даже в самом чудовищном может оставаться человек. И самое странное — он не чувствовал себя предателем. Он чувствовал… неуверенность. Как будто твёрдая почва под ногами вдруг стала зыбкой. И на этой зыбкой почве он впервые за долгое время не видел только пропасти. Он видел возможный, другой путь.