Лес, который помнит.

Монтана встретила их предзимним холодом. Поселение, куда они направлялись, называлось Айс-Спрингс. Оно и правда выглядело замороженным, даже без «Белого Шамана». Домишки, затерянные среди сосен, дымок из труб, но на улицах — ни души. Ни детей, ни собак. Тишина была не мирной, а гнетущей, вымершей. Первым признаком были глаза. Женщина, выглянувшая из-за занавески на их стук, смотрела на них пустым, стеклянным взглядом. Она открыла дверь, но не спросила, кто они. Просто стояла. «Мэм? С вами всё в порядке?» — осторожно спросил Сэм. Она кивнула. Медленно, как заводная кукла. «Всё хорошо. Мы свободны». Голос был ровным, без интонаций. Анна подошла ближе, не сводя с женщины пристального взгляда. Она не использовала обереги, просто смотрела. Потом мягко положила руку ей на лоб. Женщина не отреагировала. «Душа не ушла, — тихо сказала Анна. — Она… свёрнута. Сжата в крошечный узелок где-то глубоко внутри. Тело функционирует на автомате. Он не убивает. Он… архивирует». «Боже мой», — прошептал Сэм. Дин уже осматривал периметр. «Значит, где-то здесь он и есть. В эпицентре этого… опустошения». Они нашли его в старой лесной часовне. Не внутри, а сзади, на поляне, где когда-то было кладбище. Он сидел на пне, спиной к ним, совершенно беззащитный с виду. Невысокий, седой мужчина в простой одежде из кожи и меха. Вокруг него, как молчаливая стража, стояли шесть человек — мужчины и женщины из поселения. Их глаза были пусты, но в руках они держали топоры, пилы, вилы. «Стражники-пустышки, — сказал Дин, оценивая их. — Не будут бояться, не отступят. Придётся… нейтрализовать». «Не убивать, — резко сказала Анна. — Только обездвижить. Их души ещё можно вернуть». «Легко сказать», — проворчал Дин, но кивнул. Он и Сэм обменялись взглядами — план был прост: отвлечь, сбить с ног, связать. Анна же смотрела на спину «Белого Шамана». Она достала из-под одежды свой амулет — не серебряный символ, а простой деревянный знак, вырезанный из берёзы. И пошла вперёд. Не скрытно, а прямо, открыто. Когда она ступила на поляну, стражники разом повернули головы в её сторону. Но не бросились. Они ждали команды. Шаман обернулся. Его лицо было не безумным, а невероятно усталым и печальным. Глаза, цвета зимнего неба, смотрели на Анну с бездонным, ледяным пониманием. «Дочь Лидии, — сказал он. Голос был тихим, но разносился по поляне с неестественной чёткостью. — Я чувствовал твоё приближение. В тебе течёт её свет. И её же ограниченность». «Она называла тебя украденным солнцем, Артемий, — ответила Анна, останавливаясь в десяти шагах от него. — Она жалела тебя». На лице шамана, которого звали Артемий, дрогнула тень боли. «Жалость — ещё одна цепь. Я освободился. И я освобождаю других. Смотри». Он ленивым жестом обвёл поляну, поселение за ней. «Ни страха. Ни боли. Ни горя. Тишина. Совершенная тишина души». «Это не тишина, — сказала Анна. — Это смерть при жизни. Ты не освободил их. Ты заточил в темницу их же тел». «Ты молода и слепа, как была слепа она. Душа страдает от контакта с миром. Я даю им покой». Пока они говорили, Дин и Сэм пошли в обход. По сигналу — резкому свистку Анны — они ринулись вперёд. Началась короткая, жестокая схватка. Пустые люди сражались с механической, нечеловеческой силой, не чувствуя ударов. Но Дин и Сэм были опытнее, быстрее. Один за другим стражники падали, опутанные серебряной сетью (идея Сэма, одобренная Анной) или оглушённые точными ударами. Артемий не шелохнулся. Он смотрел на Анну, будто не замечая хаоса вокруг. «И зачем всё это? Ты привела воинов, чтобы силой навязать им страдание обратно?» «Я привела семью, — поправила его Анна. — Чтобы защитить меня, пока я попытаюсь достучаться до тебя. Артемий, ты болен. Твоё сострадание превратилось в раковую опухоль. Оно пожирает тебя и всех вокруг». Он покачал головой. И тогда Анна почувствовала это — давление. Не физическое. Ментальное. Холодную, тихую волну, исходящую от него, которая стремилась проникнуть в неё, найти её душу, чтобы свернуть и её в аккуратный, безболезненный шарик. Она почувствовала, как воспоминания начинают тускнеть, эмоции — выравниваться в ровную, безразличную линию. Она упала на колени, вцепившись руками в землю. В ушах звенело. Она боролась не заклинаниями, а памятью. Она вспоминала запах маминых пирогов. Холодную воду северной реки. Смех Бобби, каким он должен был бы быть. Боль от потерь и радость от маленьких побед. Она вцеплялась в свою человечность, как в якорь. «Ты… сильна… — донёсся до неё голос Артемия, в котором впервые прозвучало удивление. — Но это лишь продлит твои муки». Дин, увидев, что Анна на коленях, издал рык и рванулся к шаману, но невидимая сила отшвырнула его, как пушинку. Он ударился о сосну, закашлялся. Сэм попытался подобраться с другой стороны — та же участь. Анна подняла голову. Из носа у неё текла кровь. Но в глазах горел не свет магии, а простая, человеческая ярость. Ярость защитницы. «Ты ошибаешься, — хрипло сказала она. — Боль — не враг. Она — компас. Она показывает, что для нас важно. Ты отнял у них компас. И оставил дрейфовать в пустоте». Она не стала вытаскивать амулеты или читать заклинания. Она сделала то, чему научил её мир Дика и Сэма в крайнем случае. Она выхватила из-за пояса нож — не серебряный, не освящённый, простой стальной охотничий нож — и с тихим криком, собрав все свои силы, не против его души, а против связи, которую он поддерживал с пустоголовыми стражами, воткнула его в землю между ними. Но не просто воткнула. Она вложила в этот удар не магию, а всё, что составляло её суть: память о матери, новообретённую связь с отцом, уважение к братьям, вкус яблочного пирога, холод реки, боль утрат. Всю свою сложную, запутанную, живую человеческую историю. Земля под ножом вспыхнула не светом, а… жизнью. Травы вокруг на мгновение позеленели ярче. От лезвия по почве побежала дрожь, не разрушительная, а пробуждающая. Артемий вскрикнул — первый настоящий звук, полный боли и изумления. Его контроль дрогнул. Связь с его «пустышками» на мгновение прервалась. И в этот миг Анна крикнула: «Сейчас! Его амулет! На шее!» Дин, уже поднявшийся, был ближе всех. Он не раздумывал. Он выстрелил из пистолета, заряженного обычной пулей. Выстрел был точен. Пуля сорвала с шеи Артемия старый, пожелтевший клык, висевший на кожаном шнурке. Эффект был мгновенным. Артемий рухнул, как подкошенный. Волна давления исчезла. А вокруг поляны, связанные стражи один за другим начали приходить в себя. Они оглядывались, плакали, звали друг друга по имени, дрожали от холода и страха. Их души, развернувшись, наталкивались на шок от того, что с ними произошло. Анна, шатаясь, поднялась и подошла к Артемию. Он лежал на спине, смотря в серое небо. Его лицо было старым, разбитым. Изо рта текла кровь. «Что… что ты сделала?» — прошептал он. «Напомнила тебе вкус, — тихо ответила она. — Вкус жизни. Со всей её болью. И со всей её радостью. Ты проиграл не потому, что я сильнее. Ты проиграл, потому что забыл, за что стоит сражаться». Он закрыл глаза. «Она… Лидия… тоже так говорила… Прости…» Он умер через несколько минут. Не от раны, а от того, что его собственный, извращённый мир рухнул, не выдержав столкновения с чем-то настоящим. Дин подошёл к Анне. Она стояла, дрожа, глядя на тело. Он хотел сказать что-то резкое, какое-нибудь «я же говорил», но слова не шли. Вместо этого он снял с себя свою вечно носимую кожаную куртку и накинул ей на плечи. «Ты истекаешь кровью из носа. И, кажется, из ушей тоже», — только и сказал он. «Это пройдёт, — она слабо ухватилась за полы куртки, вдыхая знакомый запах бензина, оружейного масла и Дика. — А они… они будут в порядке. Смогут жить дальше. С шрамами, но жить». Сэм уже занимался пострадавшими, успокаивая их, вызывая помощь. Работа по «очистке» и созданию правдоподобной легенды предстояла долгая. На обратном пути к машинам, уже в сумерках, Анна вдруг остановилась. «Пирог. Я обещала. С брусникой». Дин посмотрел на её бледное, исцарапанное лицо, на её серьёзные глаза. И он рассмеялся. Коротко, хрипло, но искренне. «Да, чёрт возьми. Пирог. Но сначала — сон. Много сна. А пирог… он может подождать». И впервые она улыбнулась в ответ. Настоящей, не сдержанной улыбкой. «Договорились». Они шли к машинам через оживающий лес. Позади оставался человек, укравший солнце. А впереди, в холщовой сумке на заднем сиденье «Бронко», ждала мука, мёд и банка с северной брусникой. Как обещание. Как доказательство. Что после самой долгой и тёмной операции всегда можно испечь что-то простое и хорошее. Чтобы помнить, ради чего всё это.