Верни меня в тот момент

      Дождь продолжал бить по плечам. Они стояли друг напротив друга, обе промокшие до нитки, и тяжелые капли стекали по лицам. — Нам стоит согреться, — тихо произнесла Рюджин, и её зубы слегка застучали от холода, — А не то заболеем. Тебе до дома далеко... Она запнулась, боясь предложить что-то большее. Но в ответном взгляде Йеджи было понимание. Она слишком хорошо знала эту квартиру, где родители вечно пропадали на работе, оставляя дочь в тишине пустых комнат. Шин медленно протянула руку, коснувшись кончиков пальцев старшей. Они были ледяными и скользкими от дождя — Пойдем к тебе, Рю, — просто ответила Хван, сжимая её ладонь.       До дома они дошли молча. В подъезде было теплее, но с них так текло, что под ногами сразу набрались лужи. Рюджин нервно крутила ключи в руках. Ей было до чертиков страшно открывать дверь. — Только пообещай, что не будешь смеяться, — тихо сказала Шин, когда замок наконец щелкнул. — С чего мне смеяться? — Йеджи обхватила себя руками, её всю трясло. — Постой здесь, в коридоре... я быстро приберусь в комнате, — бросила она, преграждая проход. Хван нахмурилась, сильнее обхватив себя руками. Её губы посинели от холода. — Я замерзла, Рю. Не хочу я стоять в коридоре, пусти. Рюджин колебалась. В её глазах был страх, но потом она сдалась и просто опустила плечи, признавая поражение. — Ладно. Проходи.       Они вошли в комнату, остановились. Шин замерла от ужаса, что её тайный мир выставлен напоказ, а Йеджи – от оглушительной правды того, что она увидела. В лучах закатного солнца, бивших прямо в окно, стоял мольберт. С незаконченного холста на Хван смотрела она сама. Девушка медленно перевела взгляд на стол – он был завален бумагой так, что не было видно поверхности. Карандашные наброски, угольные эскизы, десятки её лиц, рук и жестов. На кровати с гитарой валялись исчерканные черновики, где между строками то и дело проскальзывало её имя. На полке, рядом с сухим цветком в горшке, стояла еще одна картина. Она была законченная. Там они вдвоем лежали на траве, всё ещё счастливые. Весь этот год комната Рюджин была не жильем, а храмом памяти о человеке, которому дала так просто уйти. — Ты... ты всё это время рисовала меня? — голос Йеджи сорвался на шепот, — И песни... ты писала их о нас? — Я знаю, это выглядит как одержимость. Как будто я ненормальная. Йеджи обернулась и почувствовала, как горло перехватило спазмом. Рюджин стояла, привалившись к косяку, и по её лицу, которое не выражало абсолютно ничего, градом катились слезы. Они падали на пол, разбиваясь о ламинат, а младшая даже не пыталась их вытереть. Хван сделала шаг к ней. Этот шаг разрушил последнюю преграду. Рюджин закрыла лицо руками, и зарыдала навзрыд. Вся та боль, вся ненависть к себе за те слова на скамейке, всё одиночество этого года выплеснулись наружу. Йеджи подошла ближе, чтобы взять лицо девушки в свои ладони. Её пальцы, всё еще ледяные, теперь казались самыми теплыми на свете. Она заставила Шин поднять голову и посмотреть ей прямо в глаза. — Послушай меня, Рю, — голос Йеджи дрожал, — Всё хорошо. Слышишь? Теперь всё будет хорошо. Она мягко стерла большим пальцем слезу с щеки младшей. — Мне не нужна "другая" ты. Я люблю тебя именно такой. Я не хочу, чтобы ты менялась ради меня. Я просто хочу быть рядом. Она прижалась своим лбом к её лбу, прикрыв глаза. Рюджин, что тяжело дышала, стала успокаиваться. — У нас впереди целая вечность, — прошептала Хван, и её дыхание коснулось губ младшей, — Столько времени, сколько нам потребуется, чтобы всё восстановить. Я больше никуда не уйду, так что и ты не уходи. Рюджин ощутила, как внутри, под слоем льда и старой боли, забилось что-то похожее на надежду. Она рванулась навстречу этому теплу, скрываясь в родных объятиях. Холод за окном перестал существовать, а вместе с ним ушли и горечь одиноких ночей, и привкус вишневых сигарет. Рюджин спрятала лицо в её волосах и едва коснулась поцелуем виска. — Ты мой дом, Йеджи. А из дома не уходят.