О чём говорят вещи

Глухое постукивание дождя помогало забыться, разгоняя бесконечно тянущиеся мысли. В это мгновение я мог забыть о терзающем чувстве глубоко внутри которое я же и запрятал туда, поглубже от всего и от всех, словно защищая эту нежную частичку себя и своих чувств: мог забыть о тех садинах и синяках, которые почему-то появлялись на моем теле слишком часто, будто бы оскверняя. Мог забыть о своем лице, что я боялся рассматривать в зеркало подолгу — становилось непривычно, будто бы что-то не то, хотелось убежать или скрыться. Будто бы и не я вовсе. Мог забыть о отце, чье лицо я представлял на каждой букашке, которую давлю, на каждой выброшенной мною еде. Я представлял его лицо везде. Думал о том, как он страдает. Когда по радио шли новости о жертвах какого-либо насилия, я не мог представить никого другого, кроме своего отца: его измученный вид, изуродованное чьими-то кулаками лицо, которое смотрит на меня снизу вверх, как будто бы молит о чем-то. Не мог не представить то, как он корчится, складываясь пополам от того, что кто-то посильнее и посмелее него (и меня тоже) бил его в живот, по груди, по кадыку, отбивал его пах так, как будто бы он — мясо, которое вот-вот будет приготовлено по самому лучшему рецепту. И я каждый раз надеялся, что это мясо предназначено мне, что это я буду вкушать его нежный вкус вместе с местью. Никто другой. Дождь помогал мне не думать, не вспоминать все, что происходит вокруг меня, что я чувствую и о чем думаю. Все эти мысли поглощали меня сразу же, как я оставался наедине с самим собой. Страшное, липкое чувство, затягивало все дальше и дальше, тянуло меня вниз, делало мне хуже с каждой новой мыслью, но от них — как и от самого чувства — никак и никуда не сбежишь. Только на время ты сможешь забыться в каком-нибудь ощущении или звуке, представляя, что живёшь спокойной, нормальной жизнью и что этого всего нет, а ты просто слишком хороший писатель, который зачем-то, без веской на то причины, пишет о своих страданиях. Но дождь — не единственный звук, что помогал разогнать эти мысли; было еще много звуков. Например, мне нравился звук воды, когда включаешь кран. Бурлящие звуки служили мне терапией по утрам и ночью, когда мысли становились невыносимыми. Мне нравилось пение птиц. На отшибе города, где мы жили, их было очень много, так что я мог часто услышать какое-нибудь ненавязчивое пение. Я любил стучать по древесине и деревянным поверхностям ногтями. В общем, мне безумно нравятся ритмичные звуки. Особенно мне нравилась музыка на пластинках, которые приносил Джонатан домой, пополняя свою коллекцию. Там собрались The Clash, Дэвид Боуи, The Smiths, Joy Division и The Cure. Джонатан вообще ярый любитель музыки; иногда у меня складывалось ощущение, что он жить без нее не сможет — мне он свое музыкальное любительство и вкус тоже прививал; да и сказать честно, у него это вышло хорошо. Постоянно у нас в доме играла какая-то музыка, которая ну уж очень ему нравилась. А если не музыка, то в ход шли разные записи того, как он сам напевает. И все у него можно было решить музыкой. Помню, как был ещё совсем маленький. Мама с папой опять ругались: кричали, матерились, рассказывали и выкрикивали те вещи, которые не стоило бы; а иногда все доходило до рукоприкладства. В такие моменты Джонатан приходил ко мне, включал музыку. Она помогала мне расслабиться, переключиться с криков на что-то другое, на что-то приятного. Я знал, что он сам ещё маленький, что я ему не нужен. Точнее, нужен, но не как груз или ответственность, которую нужно тащить и спасать, но он все равно делал это. Заботился. Подходил, включал разную музыку, спрашивал меня о каких-то мелочах, рассказывал что-то своё. Все это правда помогало мне отвлечься от криков, но кое-что я помню слишком ярко. Я сидел в шалаше из пледа и пары подушек, забиваясь поглубже, как будто бы пытаясь спрятаться. — Чего ты сидишь тут? — спросил Джонатан, резко поднимая плед, который скрывал от меня четкие очертания того, что происходит снаружи; разрешая видеть только силуэты, но к сожалению не запрещая мне слышать. Я отдернулся от него, боясь, что это Лонни — мой отец. Я устремил на него свои испуганные глаза, но, заметив брата, быстро успокоился. Я молчал, подбирая слова. Но так и не успел ничего сказать, Джонатан продолжил: — Прости, напугал тебя. Не слушай ты их, — говорил он, присаживаясь рядом, — у меня есть кое-что покруче. Хочешь взглянуть? Усевшись, Джонатан склонился надо мной, будто ива. Он достал плеер и запустил музыку. Это была песня «The Clash — Should I Stay or Should I Go», которую после мы с ним будем прослушивать ещё не один раз. Он изучал моё лицо, а я разглядывал его: усталое, с синяками под глазами. Нельзя было сказать, что он красавчик: он выглядел зашуганным, смотрел на всех так, будто бы желает им смерти или думает, что они желают смерти ему. Но это не было чем-то плохим. Это мой брат, я во многом слушал его и перенял его привычки и вкусы. Наше спокойствие продлилось недолго. Крики стали громче, и, несмотря на то как усердно меня пытался отвлечь брат, я никак не мог успокоиться и отвлечься. Меня будто бы сжало, и кишечник скрутило. Джонатан задавал мне ещё какие-то вопросы, пытался поговорить, но я отвечал с запозданием, заторможенно. Будто бы не слышал его, или же его слова доходили так медленно, что даже улитка быстрее землю обойдет, чем я отвечу. И мой старший видел это, потому что его лицо вытянулось, брови чуть приподнялись, а улыбка, с которой он ко мне пришёл, вовсе слетела. Я знал, что он видит, и это было хуже всего. Мне было стыдно, что я его обременяю. Было стыдно, что лежу на нём этим грузом и заставляю за себя волноваться, хотя ему бы стоило хоть на миг поволноваться за себя самого. Вот он уже был готов закрыть мне уши, лишь бы я не слышал всего этого, да вот только поздно. «Да лучше бы я вообще не оставался с тобой. Ты мне всю жизнь испортила. Ты и твой маленький педик.», — Лонни произнёс это достаточно громко, будто бы хотел, чтобы я услышал его, ведь все мы знали, что это не было про Джонатана. Эти слова ударили по мне, врезались в память и сидят в ней до сих пор, прожигая мои мозги и мысли. Старший Байерс посмотрел на меня, теперь уже молчал. Будто бы ждал моей реакции, ну или просто не осмеливался заговорить, хотя явно стоило. А я сидел там, всё ещё поджимая дрожащие коленки к подбородку. Мне казалось, прошла вечность перед тем, как Джонатан произнёс свои первые слова после слов Лонни. — Уилл, это они не про тебя... — поспешно сказал он. Но я знал, что они про меня — Лонни просто любит разбрасываться словами, это не правда, — продолжал он, всё пытаясь меня успокоить и привести в чувства. Я слышал его, но мои мысли были далеко от реальности. Всё, что я помню дальше — Лонни ушёл из дома, а Джойс же — моя мама, которую я безумно люблю, которая готовит мне завтраки по утрам и тепло встречает после школы, целуя в висок — сидела на кухне. То ли плакала, то ли просто сидела, как будто бы думая: что делать дальше, слышал ли я это? А Джонатан в свою очередь решил не медлить, выводя меня из укрытия. Его рука опустилась мне на плечо, из-за чего я невольно отшатнулся с опаской поглядывая на его руку. Он подождал какое-то время, пока я привыкну к его движениям и осмелился взять меня за руку. На секунду мои ноги стали ватными, перестали дрожать. Встать у меня на них получилось с трудом. Будто бы я труп, который долгое время лежал в воде и теперь какой-то мужчина, который почему-то является мне братом, тащит меня за собой. С трудом я начал передвигаться, поглядывая на Джойс, которая сидела, отвернувшись от меня. Хотя в тот момент мне очень хотелось рассмотреть ее лицо. Мне хотелось обнять ее, расплакаться самому, сказать, что все будет хорошо, и чтобы она сказала мне то же самое. Однако ничего из этого в тот момент я так и не сделал, как минимум потому, что Джонатан волочил меня за собой, как потерянного щенка. На самом деле мы быстро вошли в комнату, прервав мое любование мамой. Но в тот момент мне все казалось ватным, размытым, ужасно неточным. Время будто бы то скакало вперёд, как заяц, то двигалось назад, то вообще не двигалось. Оно будто бы утекало куда-то, непонятно куда, непонятно в каком направлении и темпе, а я все никак не мог за ним успеть, даже тогда, когда мне казалось, что секунды идут целую вечность. Я будто бы был слишком медленный, постоянно отставал от него. Когда дверь захлопнулась, звон в ушах резко стих, возвращая меня к реальности. Старший легко приподнял меня, кидая на кровать. Может быть, это потому, что я был очень худым, болезненным ребенком? Я бы не сказал, что Джонатан был и есть силач, но меня он мог поднять с особой лёгкостью. Я упал в теплое объятие одеял, и в тот же миг стал укутывать себя в них, будто бы искал способ защитить себя самого. — Уилл, — начал Джонатан. После этих слов началось неловкое молчание. Его рот то открывался, будто бы он пытается что-то мне сказать, то закрывался. Я попытался разрядить обстановку, мне все ещё не хотелось, чтобы обо мне так заботились. Это было неловко. Мне всегда было стыдно за то, что ему и другим приходится так возиться со мной. Слова бы не помогли. Этот стыд и вина укоренились во мне ещё давно и настолько глубоко, что слова были бессмысленной тратой времени. Но я ничего не сказал. Не хотел лишний раз его расстроить. Это чувство будет преследовать меня всю жизнь, особенно сильным оно станет с тех пор, когда меня спасли перед смертью. И перед Майком. Перед Майком Уилером, чье лицо было первым родным образом за пределами дома. Перед тем, с кем я боялся меньше всего. Хотя и дома я мог ощущать себя фриком, ненавистным самому себе. Лонни часто отпускал в мою сторону неуместные комментарии и оскорбления — что, похоже, только усилило мое чувство вины и собственной неправильности. Чаще всего для него я был «педиком», «голубым», «слабой чушью». Я бы мог забыть собственное имя, если бы не Джойс, которая напротив только ласково меня и звала. Я ощущал себя фриком рядом с Майком и с друзьями. Ощущал фриком среди детей на улице, среди детей в школе. Ощущал себя фриком среди подростков и взрослых. Ощущал себя фриком дома. Нигде не было мне спокойствия. Мне было стыдно за свои чувства. И несмотря на то что Майк, казалось бы, тоже заботился обо мне, мне этого будто бы не хватало. Хотелось быть ещё ближе. К сожалению, все ласковые клички, слова, все хорошие и заботливые действия в мою сторону никак не помогли мне. Чувство собственной неправильности поглотило меня, затмевало все хорошие чувства. Мне хотелось исправить себя, отречься от себя настоящего и заменить кем-то другим, кем-то получше, посмелее. Хотел огородить себя от своих же чувств. Ни дома, ни в школе, ни на улице я не мог в полной мере ощутить себя нормальным и нужным. В школе меня доставали одноклассники, а защита моих друзей не помогала, только делала хуже. Они тоже становились жертвами насмешек, тоже подвергались всему этому не меньше чем я сам. Они всегда говорили мне что-то хорошее: «Брось, Уилл, ты наш друг. Мы будем тебя защищать» — говорил мне Лукас похлопывая по плечу. «Да, не слушай ты этих придурков!» поддакивал Дастин, а Майк молча заботится обо мне во всём, в чем мог. Я был благодарен, но мне было стыдно, что я втягиваю их в это. Дома меня доставал Лонни, мне приходилось наблюдать за страданиями матери. За это я тоже себя винил. Я смотрел на всех вокруг, понимая, что я — другой. Я фрик. Мне никогда не казалось, что я свой. А если такое и было, это чувство было минутным. Мне хотелось хвататься за него как за шарик, который улетает далеко в небо, или тянуться к нему как растение к солнцу. Я пытался его продлить, подавляя негатив, но все тщетно. За каждой радостью, за каждой комфортной минутой — которая почему-то ощущалась куда короче чем есть на самом деле — шло чувство беспомощности: того, что я этого не заслужил. Должен ли я или вообще кто-либо другой заслуживать это счастье? Я не знаю точно, но мне всегда казалось, что я должен заслужить это счастье; заплатить чем-то своим; а платить мне не хотелось. Из-за этого чувства долга иногда мне даже не хотелось быть счастливым. Мне не хотелось платить чем-то ценным для меня — его и так у меня было мало — отдавать это всё было страшно, самым жутким кошмаром. Вдруг у меня заберут мои рисунки, в которые я вложил столько чувств и сил? Вдруг у меня заберут мои фенечки? Вдруг заберут коллекцию пластинок и записей Джонатана, которую я люблю ничуть не меньше, чем он сам? Вдруг у меня заберут всех близких мне людей? Я останусь ни с чем? Один? А куда они все пропадут? Им тоже будет плохо? Все это тревожило меня, мою юную головушку. Так сильно, что я выбирал страдать. Может, неосознанно. Поэтому каждый раз мне становилось плохо. И с каждым разом всё хуже и хуже. Но вот тут, сидя у окна, слушая ритмичный звук дождя, я могу не думать обо всем этом. — Ты идёшь спать? — Джонатан появился в дверном проёме, вид у него был усталый. Его резкое появление вырвало меня из спокойствия, возвращая к навязчивым мыслям и неугодной мне реальности. Выглядел он как помятый листок бумаги: помятая футболка, усталые глаза с синяками под ними, растрёпанные волосы. Я знал, что это всё из-за работы, что Джонатан не должен был работать в таком раннем возрасте, но он работал. Пусть не регулярно, но это очень помогало нам с деньгами, держаться на плаву. Хотя мне всегда казалось, что ему нравится своя работа. Я тоже ждал, пока подрасту, чтобы помогать семье. — Да, скоро пойду. — Мама волнуется за тебя, мы все волнуемся. — Зачем же вам за меня волноваться? — я склонил голову, наконец-то повернувшись к нему. — Ты изменился, ни с кем не говоришь. — Я всегда такой был, — я хотел продолжить, но он перебил меня: — Нет, не был. Не всегда. Ответить мне было нечего, так что мы просто молчали. Не знаю, сколько времени это длилось, возможно, пару секунд, а может, час. — Спокойной ночи, не сиди долго. — он развернулся, чтобы нехотя уйти, будто бы хотел сказать мне что-то ещё, но никак не осмелился. Я хотел сказать ему что-то, может «Спокойной ночи», или может спросить, что он на самом деле хотел мне сказать, но я промолчал. Отвернувшись обратно к окну, меня встретил дождливый пейзаж. Моё окно открывало мне вид на задний двор нашего домика и прилегающий к нему лес. Небо затянуло серыми ватными тучками, что испускали теперь уже мелкий дождь. Каждая поверхность — от травы и листвы до заборчика и каких-то вещей, что стояли на улице — была покрыта каплями, которые отражали тусклый свет. Такой вид успокаивал меня; мне даже нравилась дождливая погода, пусть иногда становилось грустно. Я спустился со стула по спинке и уселся на холодном полу. Тогда я перебирал свои мысли в голове, они путались, как клубки, а распутывать их времени не было. Я приподнялся не желая долго сидеть на холодном полу, залез в постель, устраиваясь поудобнее. Она была тёплая, как объятия Джойс. С моей постели открывался вид на каждый уголок моей комнаты: на плакаты, которые повесил я и Джонатан (там были изображены разные группы, которые мы любим вместе. Плакаты фильмов ужасов, которые так любил я и которые помогли мне сблизиться с некоторыми фанатами как я), мои рисунки, ловец снов, который мне купила Джойс после того, как меня стали мучить кошмары. Она сказала, что он будет ловить мои кошмары, чтобы они больше не снились. Но этого не произошло. Впрочем, это было и не так важно; я всё равно благодарен ей за то, что она хотя бы попыталась обо мне заботиться. Я рыскал глазами дальше, разглядывал углы своей комнаты. Короче говоря, нравилось мне всё это перед сном разглядывать, нравилось вспоминать, как мне и как моим близким было хорошо. Невольно, мысли о нем сами подкрались ко мне; мне вспомнились его пушистые, кучерявые волосы. Они пахнут каким-то шампунем, я все не мог разобрать каким, но мне нравился этот запах. Он отдавал цитрусами. Мне вспомнились его длинные тонкие пальцы рук, которыми он ловко ухватывал других людей — хватка у него была такая, что после нее место болело ещё какое-то время. Нельзя было сказать, что он был сильным, или что он делал это осознанно. Совсем нет, он не хотел никому причинять боль. И, вспоминая о его руках, я вспомнил о том, как ему впервые вручили гитару. Он всегда мечтал о ней. Помню как вчера. Мы сидели у Майка в подвале, обсуждая что-то между собой; Лукаса и дастина тогда не было, только мы, вдвоем. Его отец (его звали Тед. Высокий и сморщенный, в очках. Он был довольно пассивным. Всеми делами (по дому, финансам, жизни детей) занималась Карен, мама Майкла. Их семья выглядела как "типичная американская семья". Прямо как будто бы их вырвали из тех фотографий в рамках на стене детского психолога, к которому я ходил. Хотя, в действительности нельзя было сказать, что они были прям счастливы, у всех были свои подводные камни. Но и осуждать их за это нельзя) позвал его по имени, спускаясь к нам в подвал. Его глаза упали на меня, из-за чего я немного смутился. То, как он оглядывал меня было неловким, будто бы он что-то знает. От этого мне было страшно. Но страх отступил после того, как мистер Тед показал, что прятал за спиной. Глаза майка тут же засияли, его руки бережно взяли гитару из рук своего отца. Я был рад вместе с ним, мне было приятно наблюдать за тем, как он радуется. В животе залепетало приятно-щекочущие чувство. — Ну, что ты планируешь делать в будущем? Это вопрос завел меня в тупик. Я даже не знал, что планирую делать в будущем. Может быть, стану как Джойс, обычным рабочим? Может быть, как Джонатан свяжу свою жизнь с чем-то любимым мне? Я не любил думать о будущем, это пугало, да и я знать не знал, что буду делать дальше. Просто плыть по течению, вот и все. Майк по-видимому, заметил, что я будто бы оторвался от реальности. Глаза отпустил и в общем-то выгляжу растерянно, потому что его слова вырвали меня из раздумий. — Может быть, ты будешь художником? Твои рисунки, они безумно красивые. Ты бы мог рисовать портреты, продавать их. Или... Или ты будешь как Энди Уорхол...Или Кит Харинг. — Он думал о всех возможных вариациях моего будущего; с каждым разом его темп становился быстрее, а голос громче, — Будешь участвовать на выставках, вымещать все свои чувства на бумагу. Тебя полюбят, я уверен, твой талант... Твое умение, — он сказал это будто бы поправляя сам себя — Не пропадет даром. Его должны увидеть и другие, не только я, Лукас с Дастином или Джойс с Джонатаном... Мне было приятно, что он так размышляет о моем будущем, хотя я прекрасно знал, что это все мечты. Меня не ждёт никакая слава и всеобщая любовь, никакие горы золота тоже меня не ждут. Не знаю вообще, что ждёт меня. Но я бы был счастлив, просто находясь рядом с Майком. Я бы был счастлив находясь рядом с родными мне Джойс и Джонатаном, был бы безумно счастлив до старости общаться с Лукасом и Дастином обсуждая их жизни и играя в D&D. Это было чистое, невинное, детское желание. — Спасибо, Майк... — Я кивнул смотря на него и его лицо расплылось в улыбке. — Может быть, сыграть что-нибудь ещё? Но не успел я ответить, как нас позвала миссис Уилер: — Мальчики, уже пора по домам! — Ма-а-ам! Можно мы ещё посидим? — голос его звучал жалостно, как будто бы он вот вот заплачет. — Нам только стало весело! — Нет, Майлз, — Говорила Карен спускаясь в подвал. Не знаю зачем, может, чтобы убраться там? А может чтобы разглядеть нас поближе? — Вам пора расходится. Звонила Джойс, — она взглянула на меня, а я тут же выпрямился услышав, что моя мама меня ищет, — Она волнуется. Не хочет чтобы ты задерживался так долго. Я перебил ее, нервно кивнул и коротко сказал «Да.» — Тогда собирайтесь. — Протянула она. Мы переглянулись, явно расстроенные этим, но спорить не стали. Стоя на крыльце, прохладный осенний воздух ударил по щекам. Я втянул его носом, мне безумно нравился этот свежий запах осени. Мы стояли там ещё немного, пока я застегивал куртку и проверял свои вещи. — Что ж, до завтра. — Ага, — в тот момент я не хотел уходить. — увидимся в школе. Я кивнул ему, всё ещё не оборачиваясь назад. Меня охватило чувство разочарования от такой быстрой разлуки. Уже собрался уходить, широкими шагами слетев с места. — Стой! — Он потянулся ко мне, схватив за рукав моего лонгслива. Я обернулся с недоумением косясь на него, но мне было приятно это прикосновение. — Приходи завтра ещё. Я сыграю тебе что-нибудь. Я опять кивнул, не подавая виду, что мое сердце вот-вот выпрыгнет наружу. Оно стучало так, будто бы ещё немного и стучать вовсе перестанет. На секунду мне даже стало страшно, что этот звук настолько громкий, что раздается не только в моих ушах, Уилер тоже слышит его и готов раскрыть меня, все мои чувства. Тогда я был счастлив как никто другой. Раньше у меня не было счастья, но за миг оно появилось. Это чувство было новым для меня, и я знал, что когда вернусь домой все будет по-прежнему плохо. Знал, что оно не долговечно. Но в тот момент об этом можно было не вспоминать. Холодная рука Майка опустилась ниже, дотронулась до моих пальцев. Они дернулись из-за неожиданности. Его глаза смотрели на меня, затем опустились вниз, а затем обратно, будто бы он тоже думал о чем-то. Я тогда не понимал о чем. На его лице появилась лёгкая улыбка, что как будто бы заразила меня. Я почувствовал, как мои губы тоже расплылись в глупой улыбке. На этот раз я действительно ушел. Ушел, зная, что я вернусь. И что Майк ждёт меня, ждёт нашей встречи. Домой же я забежал чуть ли не крича от счастья. Помню, как тогда мама вышла ко мне, вся такая обеспокоенная. Она не понимала в чем дело, а сказать прямо мне было даже как то стыдно, поэтому я промолчал, сославшись на что-то другое. Так, это я о чем вообще? Ага, точно. Мысли опять перетекли к Майку, как будто бы он был центром моих размышлений. К его густым бровям, щенячьим глазам. Я вспоминал его движения и привычки. Например, когда он чувствовал себя неловко он всегда переминаться с ноги на ногу складывая руки позади себя. Смотрел вниз, прожигая пол глазами. Он чаще делал так, когда был ещё ребенком; Карен отчитывала его на глазах у нас, а он стоял так. В такие моменты хотелось подойти к нему, обнять его, сказать что он не виноват. Мне вообще много чего хотелось, так, что я даже перечислять это не стану. Я просто перевернулся со спины на бок, подкладывая руку под свою головушку. Постепенно веки стали тяжёлыми, а мысли невнятными. Они маячили где-то вдали, утекали от меня как листья в ручье. Тело обмякло, а мозг погрузился в сон.