На ковер

Минхо

Заведение во время ланча шумит, как улей: за соседними столиками разговаривают, по залу пробегает девушка, оставив шлейф удушливого парфюма, кто-то делает заказ у автомата самообслуживания, громко ругаясь по телефону. Зависла и пищит касса, официант гремит посудой, освобождая стол для новых посетителей. Интерьер не блещет оригинальностью или особенным уютом: столы из светлого дерева, простая белая плитка и несколько плакатов на стенах. Минхо выбрал это место за вкусный рыбный суп и за то, что оно достаточно далеко от офиса, чтобы не встретить коллег, но достаточно близко, чтобы вернуться после обеда с минимальным опозданием. После того, как Джисон озвучивает, что именно хочет попробовать, Минхо слегка хмурится и наклоняет голову набок. — Ты сейчас серьезно? В желание Джисона очень хочется верить, ведь оно так совпадает с давней страстью самого Минхо, но он не спешит радоваться раньше времени. Джисон быстро и часто кивает, застенчиво улыбается и — Минхо уверен — сучит ногами под столом. Он старается демонстрировать как можно более располагающий язык тела, чтобы не напугать, поэтому расслабленно откидывается на спинку жесткого общепитовского диванчика вопреки желанию сложить руки на груди. — Джисон, — мягко начинает Минхо, — ты же не очень любишь порку, почему захотел попробовать кнут? Тот вздыхает и закатывает глаза, но тут же садится ровно и светится извиняющейся улыбкой. Мешает трубочкой свой айс-американо и делает несколько глотков. — Ну, во-первых, не то чтобы я прям совсем не люблю. Просто мне не нравятся кошки и плети, — он загибает пальцы. — Ротанги и резиновые штуки просто ужасны… А вот фигурные шлепалки, кстати, мне понравились! — Например, та, от которой у тебя на заднице остался след в виде моего имени? Собственная улыбка выходит гордой — Минхо тоже понравилось свое имя, отпечатанное на ягодице. Жаль, что шлепалка оказалась хлипкой. Нужно будет заказать новую. Джисон кивает, краснея, и на секунду закрывает лицо ладонями, хихикая. — Угу. Флоггеры тоже нравятся… Дело не в том, что я не люблю вообще всю порку. Я просто… ограничен в выборе инструмента. — Он отводит взгляд и добавляет тихо: — Прости. — Тц, — Минхо кладет на его руку свою и сжимает. — Здесь не за что извиняться, просто я не думал, что ты действительно… Джисон отстраняется и фыркает. Руки на груди складывает как раз он, обиженно надувшись. — Я что, по-твоему, вот настолько не гибкий? Ты думал, я не захочу уже пробовать ничего нового? Минхо глубоко вздыхает, отпивает из своей кружки кофе и продолжает, игнорируя провокационные вопросы. — Жучок, — серьезно говорит он, — кнут — опасная херня. Реально опасная. Ты говоришь не про короткий кнутик для баловства, ты просишь реальный арапник. Ты же знаешь, почему от него такой звук? Джисон вновь закатывает глаза, и Минхо легонько пинает его под столом. Тот садится ровно и опирается щекой на кулак. — Бла-бла-бла, сверхзвуковая скорость, у-у-у, как удивительно, БДСМ опасен. Бу! — монотонно бубнит он. — Джисон! Минхо начинает злиться — он ненавидит несерьезный подход. На его руку тут же ложится слегка прохладная ладонь Джисона: — Я правда хочу попробовать, мне интересно! И я тебе доверяю. И осознаю все риски, разумеется. Он смотрит так, что внутри поднимается тонна нежности, помноженной на азарт от предвкушения, но Минхо отводит взгляд, направляя все внимание на рыбный суп. Одна ложка, вторая, третья. Верить Джисону очень хочется, и все же опыт, через который они прошли ранее, не стыкуется с этим внезапным желанием порки. — Кнут рассекает кожу, — произносит Минхо медленно, отставляя тарелку в сторону. — Боль резкая и очень сильная. — Он все же складывает руки на груди, смотрит на Джисона в упор, стараясь по максимуму считать мимику, и добавляет: — Ты не мазохист, тебе не нравится столько боли. Джисон облизывает губы несколько раз и стыдливо отводит взгляд. Вздыхает глубоко и шумно. Когда он вновь смотрит в глаза, все звуки для Минхо стихают. — Я… хочу попробовать клеймение или что-то вроде этого, знаешь, как… — глаза Джисона светятся, когда он говорит. — Как символ принадлежности. Говорят, после кнута остаются тонкие шрамы. Минхо задерживает дыхание, сердце стучит громче и тяжелее, когда воображение услужливо подсовывает картину, описанную Джисоном. — Я давно мечтаю о чем-то подобном. — Указательный палец Джисона гладит браслет, и Минхо невольно смотрит на него тоже. Деликатный блеск металла нашептывает: «Мой, мой, мой». Минхо бы охотно заклеймил его шрамами на видных местах. — Шрамов может и не остаться, — возражает он глухо, следя за тем, как подушечка пальца скользит по браслету. — На тебе в целом все достаточно хорошо заживает. Тон голоса Джисона ниже обычного, у Минхо внутри все вибрирует, когда до ушей доносится: — Тогда, пожалуйста, сделай так, чтобы они остались. Минхо старается держаться, отчетливо ощущая, как демон шевелится внутри, поднимая голову. Потягивается, смеется, обдавая горячим дыханием, подмигивает и облизывается. Резкий смех со стороны соседнего столика заставляет вздрогнуть, выйдя из оцепенения. Минхо игнорирует демона, силой возвращая себя в разговор. — Ты абсолютно точно серьезен? — Сто миллионов процентов! — Джисон вдруг весело отдает честь.— Мне еще очень хочется посмотреть на тебя, ну, знаешь… — он иллюстрирует слова, взмахивая рукой. — Ты очень красиво будешь выглядеть с кнутом. Будешь так сексуально и круто смотреться. — Все, прекращай. Сдержать свою смущенную улыбку не удается, но он дарит Джисону лишь ее отблеск, позорно сбегая к кассе, чтобы расплатиться за ланч, стараясь не подпрыгнуть, как школьник. В голове он расписывает все ближайшее свободное время под тренировки: дать руке привыкнуть, отточить меткость, а еще проверить, хватит ли в квартире места или придется арендовать отдельное помещение. Левая ладонь чешется, фантомно предвкушая, как будет сжимать рукоять.

Хенджин

Хенджину кажется, что прошло не полтора месяца, как он пришел в компанию, а все двенадцать. Тысячи эмоций и реальных дел уместились в эти дни так плотно и насыщенно, что он путался в днях и числах, когда пытался что-то вспомнить. Офис утром понедельника — затишье перед бурей. Начальство на совещаниях, сотрудники пытаются разгрести то, что не успели в прошлую неделю, и начать делать что-то новое. Чонин с волосами, торчащими во все стороны, тихо матерится себе под нос, пока остервенело стучит по клавиатуре. Йеджи разговаривает по телефону, уточняя собранный ранее бриф. Джисона на рабочем месте нет, но Хенджин уже привык, что тот может себе позволить больше свободы, чем остальные. Почта стажера — одновременно и братская могила всех писем разом, куда его поставили в копию, и притихшая пустыня в знойный полдень. Он немым наблюдателем прочитывает переписки, вникая в работу отдела, и с легким раздражением думает, что это совершенно не помогает. К серьезной работе его не подпускают даже близко, зачем изучать тонны переписок с правками или читать длинный договор о коллаборации с брендом пиццы? И с тихим звуком уведомления на почте вдруг появляется новое письмо с пометкой «!!! СРОЧНО!!!» и красным флажком. Как только Хенджин щелкает по нему, выскакивает плашка о том, что отправителю ушло уведомление о прочтении. Письмо от бренда пиццы, с которым они готовят ивент, отправлено одному Хенджину. Плашка заставляет напрячься. Глаза несколько раз пробегаются по тексту, в нем менеджер запрашивает сроки, в которые они пришлют макеты для печатной продукции. Вопрос ерундовый, Хенджин про эти сроки слышал за одно лишь нынешнее утро раз пятьдесят. Он вытирает вспотевшие руки о брюки. Кажется, ничего страшного не произойдет, если ответить самому. Возможно, Чонин посчитал его достаточно компетентным, чтобы вести подобные разговоры, и сам дал его емейл? Оглядев коллег, Хенджин все же негромко зовет: — Чонин, здесь… — Ради Будды, Конфуция, Намбён Гиля и всего разумного, дай мне полчаса без тупых вопросов! — перебивает Чонин, не поднимая голову. Хенджин даже не пытается понять, как Конфуций встал в один ряд с математиком эпохи Чосон и Буддой. Письмо перед глазами вдруг кажется не таким страшным: сроки он знает, и нет ни одной причины их не называть. Таблица с дедлайнами даже близко не так хорошо отформатирована, как личная таблица с кинками Чанбина (которую они так и не заполнили). Но и даты, и ответственные проставлены, четко обозначены работы. Хенджин находит нужную строку и печатает ответ в той же манере, в которой его коллеги отвечали на письма ранее. Перед отправкой Хенджин вновь зовет Чонина по имени и спрашивает достаточно громко, чтобы не пришлось повторять вопросы: — А у нас по коллаборации с пиццей сроки в таблице с дедлайнами верные? Мы по ним работаем? Сдвигаться не будут? Йеджи шикает и машет рукой, прижимая трубку к уху. Чонин шипит, подняв глаза на Хенджина: — Ты спрашиваешь, верны ли даты в папке «Коллаба с пиццей», в таблице «Таймлайн и дедлайны»? — вопрос явно с подвохом, а его глаза злые и превратились в узкие щелочки. — Спрашиваешь, все ли верно в таблице, в которую нельзя вносить изменения, а владелец документа — наш начальник? Спрашиваешь, есть ли блядские дедлайны в таблице с блядскими дедлайнами, так? Хенджин кивает, подмечая, что Чонин берет со стола дырокол. — Ты нашел там явную ошибку? Голос угрожающий и в нем слышатся нотки самого Минхо, отчего по спине пробегает мелкая дрожь. Хенджин медленно качает головой из стороны в сторону, как завороженный следя за дыроколом в чужой руке. — Тогда пора бы перестать задавать идиотские вопросы, отвлекая меня от работы! — дырокол с грохотом опускается на стол, и тут же в Чонина летит ручка, втыкаясь в белоснежную рубашку на плече. Йеджи, перекошенная от злости, молча грозит кулаком и указывает на телефон. Чонин берет ручку и замечает чернильное пятнышко на своей одежде. Хрясь! Он ломает ручку, обессиленно рычит и выскакивает из кабинета. Хенджин прикладывает руку к груди, в которой бешено колотится сердце. Он и сам ощущает злость, но к ней примешивается чувство вины. «Не такой уж я и идиот!» — проносится в голове раздраженное. Кнопку отправки письма приходится нажимать несколько раз — с первого Хенджин по ней не попадает.

***

В кафетерии компании царит тот же монотонный шум, что и в офисах — многие работают на ноутбуках прямо за ланчем, — но в перестук клавиш вторгается звон посуды. Хенджин слышит Чанбина еще до того, как видит: за большим столом тот сидит в центре, рассказывает что-то, размахивая руками, заставляя слушателей то удивленно охать, то восхищенно ахать, то озадаченно качать головами. Феликс — красивый блондин с длинными волосами (слишком красивый, и Хенджин подозревает его в пластике) сидит ближе всех (возмутительно близко), подперев щеку кулаком, и слушает с таким восхищением в глазах, что у Хенджина скрипят зубы. Он слышал, что Феликс встречается с неким Сынмином, но тот факт, что он спал с Чанбином, не дает пройти мимо их столика молча. — Начальник Со, — Хенджин перебивает на полуслове и получает взгляды, полные негодования, от всех, кроме самого Чанбина. Тот улыбается тепло и смотрит так, будто Хенджин его спас. — Начальник Ли сказал, что у вас есть документы, которые я могу забрать. Можно мне зайти после обеда? Никаких документов нет, а Минхо Хенджин не видел с их похода в аквапарк — тот все еще торчит на совещаниях. Чанбин либо верит сказанному, либо принимает неловкий предлог побыть наедине. — О, да, бумаг целая прорва, и у меня есть пара вопросов, — Чанбин деловито подбирается, поправляет воротник черной рубашки и дарит еще одну обворожительную улыбку. — Боюсь, вам придется мне немного помочь. Хенджин сдержанно кивает в ответ и легонько кланяется, намереваясь уйти. Невыносимо хочется посмотреть на Феликса — победно и высокомерно, возможно даже показать ему язык. Но Чанбин останавливает его, указывая на свободный стул. — Пообедайте с нами, стажер. А то Минхо мне не простит, что я не помогаю интегрироваться его сотрудникам. Несколько заинтересованных взглядов устремляются к Хенджину. Его разрывает от противоречий. Липкое и противное предчувствие, что все за столом знают о них с Чанбином и думают, что он получает какие-то преференции из-за этого на работе, заставляет ноги гудеть в стремлении убежать. Но внутри поднимает голову гордость за то, что Чанбин, такой яркий и интересный, — его парень, и мстительный восторг заставляет благодарно кивнуть и сесть напротив Чанбина за стол. Все же победно взглянув на Феликса. Тот побеждаться почему-то не желает, смотрит доброжелательно и заинтересованно. Хенджин поправляет рубашку и невольно ежится, замечая взгляды остальных. Кажется, будто каждый за столом изучает его как свежий приказ о зарплатах: внимательно и скрупулезно. В этой тишине Чанбин, прежде чем продолжить прерванную историю, молча подталкивает свой поднос вперед, и лимонная розетка с него смотрит на Хенджина в упор. Она не такая вкусная, как в кафе, куда они привыкли ходить, но ее наличие все еще лучше, чем полное отсутствие. Внезапно Хенджина охватывает чувство превосходства. Лимонная розетка перед ним в окружении притихшего отдела маркетинга превращается в маленький и красивый публичный жест. Он может его не принимать. Может проигнорировать или отказаться вслух. Может демонстративно не понять и спросить, ему ли предназначается этот десерт или Чанбин просто больше не хочет есть и отставил поднос в сторону. Хенджин видит сейчас в этом жесте столько символизма, что перехватывает дыхание. От затылка по всему телу бегут мурашки, он выпрямляет спину, медленно протягивает руку и поддевает крем указательным пальцем. Кладет его в рот, посасывает и слегка закатывает глаза, хотя на вкус она определенно этого недостойна. Уголки губ Чанбина чуть дергаются, а глаза довольно сощуриваются. Он на секунду облизывает кончиком языка нижнюю губу и еле заметно кивает. — Так вот! — он вдруг оглушает стол своим громким голосом, широко жестикулируя. — Приезжаю, значит, к китайцам в офис… Хенджин ловит и задумчивый взгляд Феликса на лимонной розетке, и его тихий резкий выдох через нос.

***

В кабинет Чанбина Хенджин входит с прямой спиной. На секунду он бросает взгляд на отдел маркетинга, но никто на них не смотрит — все сидят, уткнувшись в свои компьютеры. Хенджин ждет, что его прижмут к стене сильные руки, ждет напористого поцелуя и горячего шепота в ухо. Но ничего из этого не происходит. Чанбин присаживается на кожаный диван и вытаскивает из кармана жужжащий телефон. Указательный палец призывает Хенджина помолчать, и он остается стоять у двери. — Да? — голос Чанбина слегка усталый, совершенно не похож на тот, которым он веселил весь отдел за обедом. — Они подписали контракт и согласились со сроками. Нет, они не могут изменить площадку. — Пару секунд Чанбин слушает ответ и болезненно морщится. — Понял. Разберусь. Его пальцы порхают по экрану, он что-то бормочет себе под нос по-китайски и подносит трубку к уху. Хенджин не понимает ни слова, наблюдая за тем, как Чанбин явно спорит с кем-то на незнакомом языке. Вдруг вспоминаются его слова о том, что он не работает из дома из принципа, и тут же всплывают тысячи моментов, когда Чанбин говорил по телефону, отправлял письма, сидел ночью за таблицами, пока Хенджин засыпал рядом. «Он вообще отдыхает?» — вдруг с изумлением думает Хенджин. Чанбин заканчивает телефонный разговор и снова кому-то звонит, говоря уже по-корейски: — Площадка отказалась от проведения мероприятия, они ничего с этим сделать не могут: по китайскому закону о защите культуры они вообще могут не пустить наших организаторов на границе, — голос Чанбина звучит обреченно. — Боюсь, если мы хотим провести этот ивент, нам придется, простите, схавать это. — Он молчит целую минуту, кивая, уставившись в пустоту, и заканчивает разговор разбитым: — Да, я понимаю. Постараюсь сделать все возможное. Хенджин сотни раз видел, как телефон Чанбина вылетал из его рук: на кровать, на ковер, на диван. Он швырялся им, удивительно точно сохраняя безопасность девайса, что невероятно удивляло — не проще ли действительно в сердцах разбить телефон и купить новый? Теперь же Чанбин медленно и аккуратно кладет телефон рядом с собой, опускает голову на руки и тяжело вздыхает. Он сидит так, замерев, словно игрушка, у которой сели батарейки, и становится немного страшно. — Что-то случилось? — тихо спрашивает Хенджин, тут же жалея, что спросил такую глупость. Проходит ровно минута — Хенджин следит за стрелкой на часах, висящих на стене. Чанбин поднимает голову от рук — и лицо его вновь бодрое и уверенное. — Что я могу для тебя сделать? — спрашивает он энергично. — Может, сходим на свидание или ты присмотрел себе какую-то шмотку? — он встает с дивана и подходит к Хенджину. Обхватывает его челюсть и гладит большим пальцем щеку. — Ты не хотел обновить себе телефон или что-то вроде этого? Хенджин теряется и не решается протянуть руки, чтобы обнять. — Мне ничего не нужно, — говорит тихо. Чанбин поджимает губы, кивает своим мыслям, отстраняется и трет переносицу двумя пальцами. — Хорошо. Хорошо… если что-то захочешь — скажи мне, — просит и отходит к своему столу. Берет какие-то бумаги и протягивает Хенджину. — Вот, это действительно нужно передать Минхо. Чанбин перехватывает протянутую руку Хенджина, целует запястье и кивает на дверь, переключаясь на экран своего компьютера.

***

В коридоре Хенджина окликает Феликс. Сделать приветливое лицо не получается совсем, Хенджин улыбается так подленько, словно победил в монополии. — М-м-м? — тянет он, смотря на Феликса сверху вниз. Тот красивый, миниатюрный, поджарый, с низким голосом словно из озвучки книг для взрослых. Конкурировать с ним даже приятно. Но неужели они с Чанбином не нашли ничего общего, чтобы остаться вдвоем надолго? Чанбин сказал, что «трахался» с ним. Но связывал ли он Феликса? Приказывал ли он ему кончать или, наоборот, запрещал? Сосал ли Феликс ему на парковке, опустившись горлом на член до основания, потому что мимо шли люди и нужно было стать незаметнее? Делал ли он Феликсу так больно, чтобы тот кричал стоп-слово, захлебываясь слезами? Хенджин смотрит в карие глаза и так ярко представляет миллионы сценариев между Чанбином и Феликсом, что становится плохо. — Прости, я лезу не в свое дело… — Лезешь, — мгновенно перебивает Хенджин, забыв о том, что не хочет быть главным героем слухов о стажере и начальнике. Феликс тушуется, очаровательно краснеет (да как вообще можно быть таким красивым?!), но выдает решительное: — И все же… когда ты приходишь к начальнику Со, у него всегда такое хорошее настроение. А если он обедает в столовой, то каждый раз берет лимонную розетку. И не ест, — он вдруг отводит взгляд, неловко чешет затылок и добавляет: — Мне кажется, ты ему нравишься, и… если он тебе тоже, то не играй с ним. Пожалуйста. Хенджин упирает руки в бока. — Зачем ты мне это говоришь? Феликс вздыхает: — Он просто… хороший человек. Не делай ему больно, — и, развернувшись, уходит по коридору. С резким выдохом из Хенджина вытекает вся уверенность. Он идет в свой отдел в полном замешательстве: еще не было человека, который бы говорил о Чанбине плохо. «Неужели он не оставил после себя ни одного выжженного поля?»

***

На следующий день на работе нет Йеджи. — Начальник Ли дал отгул, — поясняет Чонин. — Она работала сверхурочно на прошлой неделе. Хенджин не успевает в очередной раз удивиться тому, насколько демократичен их, казалось бы, деспотичный начальник — тот уже стоит посреди кабинета и почти кричит, совершенно не стараясь приглушить децибелы. — Неуважаемый Ян Чонин! Скажите мне, пожалуйста, в какой шарашке вам сказали, что это — стекломорфизм? Чонин, втянув голову в плечи, слабо пытается оправдаться, тыча пальцами в экран. Джисон совершенно не обращает на них внимания: на нем большие наушники, а на экране целых три референса и один недоделанный макет. — Если вы просто сделали все кнопки прозрачными, это не стекломорфизм, это — идиотизм, — Минхо переходит на почти змеиное шипение, и оно у него получается намного более жутким, чем крик. В кабинет входит женщина средних лет с папкой в руке. Ее пышные крашеные желтые кудри так высоко заколоты, что напоминают стог сена. Недовольное лицо расчерчено бордовой помадой и толстыми черными стрелками на глазах. — Начальник Ли, — скрипуче говорит она, не стесняясь прерывать воспитательную беседу. Тот смотрит на нее с лицом, полным брезгливого пренебрежения, и вместо приветствия складывает руки на груди. — Нам тут пожаловались, что у вас сотрудники далеко не всегда присутствуют на рабочем месте, — она открывает папку, шуршит бумагами и выуживает одну из них. — Вот, пожалуйста. Недавно на рабочем месте не было Ян… Ченина… — Чонина, — поправляет Минхо, перебив. Женщина кривит лицо еще сильнее и продолжает: — Ян Ченина, а вот сегодня мы не досчитались… — она вновь перебирает что-то в папке, цепко смотрит на столы и останавливается на пустующем. — Я так понимаю, сегодня на работу не пришла Хан Йеджи? — Хван. Я отпустил ее, — вена на шее Минхо пульсирует. — Что ж, так как в системе не был оформлен отгул в счет отпуска, мы вынуждены будем оформить сегодняшний день за ее счет. Минхо тяжело дышит, женщина растягивает губы в издевательской ухмылке: — Или, может быть, это прогул? Пальцы начальника впиваются в бицепсы так сильно, что Хенджину кажется, будто он может порвать рубашку. — Я начальник. Я вполне могу отпустить сотрудника, если посчитаю нужным, — цедит Минхо. Хитрый прищур женщины почти торжествующий. — Это если бы вы были вице-президентом. Но вы сейчас как простой начальник отдела можете распоряжаться временем сотрудников только в строгом соответствии с отведенными рабочими часами. Минхо пожимает плечами. — Оформляйте за свой счет. Женщина торжествующе крякает и протягивает бумагу Минхо на подпись. Когда тот возвращает документ, Хенджин замечает, что, подписывая, начальник проделал в нем несколько дыр. Когда за противной женщиной закрывается дверь, Минхо тихо говорит себе под нос: — А вот и «мышиная возня»… — Он надувает щеки, резко выдыхает и, прежде чем уйти в свой кабинет, говорит: — Ян, не изображай идиота, у тебя плохо выходит. Посмотри референсы и сделай нормально. Попроси помощи у Джисона, в конце концов. Джисон? Тот отрывается от компьютера, даже не заметив прихода странной женщины. — Конечно, начальник Ли! Сделаю все возможное и невозможное! Когда дверь в кабинет Минхо закрывается, Чонин хватает телефон, начиная печатать. — Жаль, Йеджи нет, она бы нам объяснила, что происходит. Ща я ей напишу. Джисон рассеянно вертит головой, зевает и вновь погружается в работу.

Чанбин

Вода льется из кувшина в стакан слишком быстро, переливаясь за края раньше, чем Чанбин успевает среагировать. — Да черт! — его руки слегка дрожат, пока он вытирает салфетками небольшой потоп на белоснежном столе. Смяв в руке салфетку, Чанбин зависает и продолжает комкать мягкую мокрость. Она вдруг кажется невыносимо тяжелой. В отражении заблокированного экрана телефона он видит себя — сжатого, словно пружина, болезненно напряженного — и вздыхает. Вода из салфетки вновь вытекает на стол. Чанбин зло рычит и ударяет кулаком по лужице, поднимая брызги. Он чувствует себя Сизифом, делающим так много Но никогда не достаточно. Телефон мигает уведомлениями от начальства — сообщить детали проведения ивента нужно уже завтра, а вся информация, которую получилось вытрясти из китайцев, похожа на отговорки непутевого любовника. «Посмотрим» «По ситуации» «Как пойдет» «Сообщим ближе к делу» Даже если он приедет туда и возьмет организаторов за грудки, это не ускорит решение вопроса, которое тормозят законы. Возможности дачи взятки под страхом смертной казни тоже слишком ограничены, и Чанбин рычит от бессилия. Еще есть Хенджин, ревнующий его к каждому столбу, молодой и горячий, желающий попробовать все и сразу. Он пока не знает, но Чанбин практически заполнил таблицу его кинков, удивляясь, насколько большой она выходит. Парня не пугают ни лед, ни огонь, ни острая, ни тупая боль. Он всегда хочет большего, но, кажется, у Чанбина почти не осталось того, что он может ему дать. Возможно, Минхо прав и Хенджину нужно не это. Чертова исключительность, одобрение, близость и что угодно, что он не может сформулировать в своей молодой голове, отвечая на любые уточнения размытым «мне все нравится». Чанбин ведется на это каждый раз — и каждый же раз выпивает горькое «еще» с опьяневшего от окситоцина лица, когда хочет выпить «хватит». У него нет больше ресурса играть в угадайку, нет сил продумывать сценарии, чтобы вымотать Хенджина. Может, не так уж хорошо они друг другу подходят. Верить в это совсем не хочется: Хенджин второй человек в жизни Чанбина, которого не хочется отпускать, и если не подойдет и он… Чанбин отмирает, уставившись на все еще мокрую столешницу. Вспоминает, что пережил, когда осознал, что они с Минхо не могут дать друг другу всего, что им нужно, и с трудом сдерживает злые слезы. Мир кажется трудным и запутанным, в голове противный липкий туман, и единственным верным решением для Чанбина оказывается звонок избранному контакту. — Да? — голос Минхо запыхавшийся и хриплый. Чанбин прочищает горло, прежде чем спросить: — Ты на тренировке? Минхо отвечает гордо и чересчур довольно. — Да-а, — тянет ехидно, — но ты даже не представляешь на какой! Послушай. Чанбин слышит шуршание, потом тишину и следом — оглушительный щелчок, который он узнает из тысячи звуков. Он молчит, сглатывает слюну и не успевает ответить, как слышит азартное: — Круто, да? Я думал, никогда уже свой арапник не достану! Правая ягодица фантомно горит огнем, и Чанбин машинально потирает ее, вспоминая, как дал опробовать на себе этот кнут. Ему было не столько больно, сколько страшно от звука и самого вида этой штуки длиннее двух метров. Минхо с ней в руках смотрелся совсем дьявольски. — Ты… тренируешься в порке кнутом? — уточняет, сглотнув еще дважды, Чанбин. — Угу, — мурлычет довольно Минхо и щелкает кнутом еще раз, — почти каждый день. В первый раз после перерыва себе чуть ухо не рассек, — он смеется так, словно говорит о какой-то глупой бытовой неудаче. — Но сейчас попадаю по всем мишеням в десятку! Бутылки — девять из десяти четко по горлышкам! Хочешь посмотреть? Приезжай. — Прости, я определенно точно не хочу на это смотреть, — Чанбин потирает правую ягодицу еще раз. — А ты не хочешь, чтобы я приехал для чего-то другого? Можешь меня даже выпороть, но только не кнутом. Минхо цокает на том конце и смеется: — Вау, спасибо за разрешение. — В трубке снова шуршит и оглушительно щелкает. — Прости, но я сегодня не совсем в ресурсе. Может быть, на следующей неделе? Чанбин понимает, что сейчас новая-старая любимая игрушка предпочтительней просто старой, и противное чувство брошенности не может заглушить даже голос разума. — Да, куда мне до кнута… — бубнит он более обиженно, чем планировал. Еще один щелчок обрывает его на полуслове, Минхо теперь слышно чуть хуже. — Чего? Что до кнута? Рука все еще сжимает мокрую салфетку, столешница блестит разлитой водой. — Говорю, ты лучший, когда дело касается кнута. — Ну, может, и так, — гордый тон совершенно не соответствует скромным словам, и Чанбин знает, что у Минхо сейчас покраснели уши. Он прощается скомкано, жмет на кнопку завершения вызова и секунду смотрит на телефон. Прежде чем швырнуть его на пол, раскрошив.

Джисон

— Я готов, я правда готов! Джисон, обняв свой скетчбук, стоит перед начальником отдела концепт-дизайна, подловив его у входа в кабинет. Позади того Бан Чан ободряюще демонстрирует большие пальцы. — Дизайнер Хан, вы у меня уже в печенке, — начальник Сон закатывает глаза. — Дождитесь открытых вакансий и приходите. Он уже разворачивается к двери, чтобы уйти в свой кабинет, но рука Джисона двигается быстрее, чем он может осознать. Бамс! Скетчбук ударяется о дверь кабинета начальника и летит на пол, изрыгая десятки маленьких рисунков самой разной направленности. Сон, высокий и тонкий, медленно поворачивается к Джисону лицом. Крик, ругань, презрительное шипение — Джисон ожидает чего угодно, привыкший к Минхо в амплуа начальника. Но его встречает тяжелый и слегка мутноватый взгляд. Сон похож на старую рептилию. Тишина давит так сильно, что не дает ногам согнуться, чтобы собрать разлетевшиеся рисунки. Чан радостно кивает и делает знаки руками, намекая, что нужно начать говорить. — Я, — трещит Джисон сдавлено. Прокашливается. — Я знаю, что из-за политических конфликтов вам пришлось полностью переделывать регион, который планировался к выходу… Сон резко фыркает, кося на Чана своими рыбьими глазами. — Кому-то стоит перечитать свой договор о неразглашении, сотрудник Бан? Чан весело кланяется, будто специально неуклюже, и отвечает с широкой улыбкой: — Господин Сон, пункт десятый, подпункт три. Все в рамках корпоративного обмена информацией! — Я знаю, — Джисон повышает голос, выпрямляя спину, — знаю, что вы сейчас зашиваетесь, и сделал несколько набросков… — «Несколько», — передразнивает Сон. — Вы родили две идеи? Ноги чешутся от мурашек, спина болезненно ноет, дыхание перехватывает. Джисон вытаскивает из кармана флешку. — Почти. Семьсот тридцать концептов, из которых сотня — местность, еще две — растения и чудовища, сотня зданий, три сотни — дизайн персонажей… Он чешет подбородок, нажимая ногтями на кожу чуть сильнее, чем следует. — О, кажется, у тебя есть приоритеты? — Чан по-доброму смеется и забирает протянутую флешку. Неожиданный смешок щекочет горло. — Ну, я люблю собирать всякие отсылки к лору, искать сходства с разными культурами и смешивать это… — Отлично, — начальник отдела цокает языком. — То есть вы предлагаете отсмотреть больше семисот единиц изобразительной графомании, в то время как мы здесь… У Джисона болит запястье от постоянной отрисовки, болит совесть от того, что он не может поделиться Минхо унизительными попытками перейти в другой отдел, болит душа от постоянных отказов. Он смотрит на дверь кабинета, пропуская мимо ушей тираду начальника отдела концепт-дизайна, и старается не расплакаться от злости. Мысли о том, что он всегда «недостаточно», копошатся в его мозгах медленно и лениво, пока мертвецки бледные губы начальника Сон движутся, произнося обидные слова. — Вы просили как можно больше, — говорит Джисон тихо. Дверь в кабинет перед ним — из темного дерева, на котором видны прожилки других оттенков. Он видит в них глаза и выражения лиц, очертания женских и мужских фигур, цветы и причудливые округлые вазы. Возможно, Джисон в прошлой жизни был котом — он просто ненавидит закрытые двери. — Что? — переспрашивает начальник, явно недовольный тем, что его перебили. — Вы просили как можно больше идей, — голос повышается с каждым словом. Джисон вот-вот наговорит себе на увольнение. — Вы хотели, чтобы я бесконечно придумывал. Вы говорили, что у меня мало опыта. — Джисон, — Чан выставляет руку, выходя вперед, в попытке остановить зарождающийся конфликт. Но Джисон уже не может остановить слова, вылетающие из его рта. — Я научился делать быстрые скетчи. Рожать сотни идей. Находить взаимосвязи там, где раньше не нашел бы и с лупой. Вы хотели, чтобы я давал, давал, давал… Он прерывается и закусывает губу, чтобы не разрыдаться, с силой вдавливает ногти в ладонь. Делает пару вдохов и гордо поднимает голову, смотря прямо в глаза начальника Сон. — Я даю вам столько концептов, сколько целый ваш отдел будет выдавать минимум неделю. Они распределены по категориям, к каждой идее есть пояснение. Многие перекликаются, и если вас заинтересует какой-то моб, то к нему уже есть костюмы, локации и идеи для анимаций. Если вам сложно проанализировать столько информации, зачем же вы вообще ее запрашиваете? Он замечает, что глаза начальника из рыбьих и ленивых превратились в живые и птичьи. Не успев подумать, хороший ли это знак, Джисон бросает: — Может, это не я не дотягиваю до вашего отдела. Может, это вы не способны понять мою ценность. Он не прощается. Каждый шаг в коридоре звучит гулко, с каждым ударом сердца Джисон все больше покрывается холодным потом. Осознание произошедшего ужасает. Резко остановившись посреди коридора, он кривится. — Мне конец, — тихо пищит, зажмурившись. Гулкие неторопливые шаги позади заставляют настороженно замереть. — Джисон, — бодрый голос Чана освещает коридор фонарем на темной улице. Он подходит ближе, отдает скетчбук, из которого вылезают уголки рисунков, и кладет руку на плечо. — Ты — просто улет! — Типа вылечу из этой компании? — мрачно спрашивает Джисон. Рука Чана на плече теплая. Большая и надежная, она заземляет и успокаивает, и вдруг кажется, что все будет хорошо. Даже если он вылетит из компании. — О, нет. Ты бы видел наши совещания! У нас как-то на планерке Юн подрался с начальником. Типа реально, до фингалов, я еле разнял! Слова Чана для Джисона — рябь на водной глади. Он слушает и не слышит, что тот хочет сказать. — Короче, — вторая рука ложится на другое плечо. — Он сказал, что посмотриттвои файлы после выходных. И ему понравилось, что ты смелый. Успокоить кривящиеся губы невероятно сложно. Джисон выжимает лицо как влажное полотенце, скукоживая его в попытках сдержать слезы. — Что все это значит? — одними губами спрашивает он. Его грудь сталкивается с грудью Чана, когда тот рывком притягивает к себе в объятия. — Что все будет хорошо! Ободряющий тон Чана, его уверенность и сила, с которой он обнимает, вдруг действительно успокаивают. Не хочется срываться, кричать или плакать. Не хочется жалеть себя и обгладывать, перебирая каждую ошибку. Джисон опускает голову на его широкое плечо, несколько раз глубоко вздыхает и отстраняется. — Спасибо. — О, — Чан неловко смеется, демонстрируя ямочки на щеках. — Поверь, я не для тебя все это делаю, мне просто хочется хорошего специалиста в отдел. Одна корысть! Смех у Джисона получается каркающий и свистящий, совсем не расслабленный и «богатый», каким его называет Минхо. Но Чан рад и такому: он несколько раз хлопает Джисона по плечу и подмигивает. — Что ж, маякну, как он посмотрит. Ты такой крутой! Когда успел столько придумать? Джисон прикусывает язык, чтобы не рассказывать, что за его работу отдувались кружки на обеденном столе, выращивая плесень. Пока он работал, квартира, словно заброшенная, покрывалась пылью. За почти двумя тысячами набросков и изображений погиб не один выходной, проведенный за столом. За попытки исполнить мечту пришлось заплатить шалящим седалищным нервом и болью в запястье. — Очки, — в итоге произносит он вслух. У него подсело зрение. — Что? — недоуменно хмурится Чан. — Мне из оптики забрать нужно, — отвечает Джисон невпопад и улыбается широко. Он не думает, что Чан сможет почувствовать хоть какое-то тепло от этой улыбки, но старается быть хотя бы симпатичным. — Спасибо, мне пора бежать. По коридору он идет быстро, представляя, как им будет гордиться Минхо, когда узнает, что он сам смог перейти в один из самых престижных отделов компании. Джисон заходит в опенспейс, садится за свой стол и мечтательно вздыхает: возможно, если все получится, он тоже сможет делать Минхо дорогие подарки. Хенджин привлекает его внимание, размахивая рукой, и, когда Джисон переводит на него взгляд, посылает ему сочный воздушный поцелуй. От этого простого жеста становится теплее: он «ловит его поцелуй», делает вид, что кладет к себе в карман, и посылает ответный. — Голубки, — усталый голос Йеджи врывается в невинный флирт предупреждением. — У нас могут сроки поехать, не отвлекаемся. Джисон кивает, собираясь уткнуться в свой монитор, но телефон вибрирует сообщением. -Господин Минхо- |«Завтра смотрим Ходячий замок, или мой жучок опять что-то очень сильно рисует?» Он даже не пытается скрыть счастливый вздох, мечтательно улыбаясь. -Я- |«Жучок завтра весь ваш, Господин :)»

Хенджин

Хенджин вдыхает морозный воздух, стоя на крыше здания компании после обеда. Тоскливые голые деревья далеко внизу резко контрастируют с уличной рождественской иллюминацией. Холодный ветер побуждает теснее запахнуть пальто. В кармане вибрирует телефон. -Со Чанбин- |«Больше не боишься слухов?» |«Спасибо, что пришел» |«Был рад тебя видеть» |«Снова» Улыбка прилипает к лицу, и Хенджин тоненько хихикает, поправляя челку. Он приходит на обед в кафетерий компании уже третий раз и съедает на десерт купленную Чанбином лимонную розетку. Еще немного — и он перестанет воинственно смотреть на Феликса, но пока все его существо до сих пор борется с выдуманным конкурентом. -Я- |«Можно я сегодня приеду?» Чанбин в последнее время работает неадекватно много, и Хенджин соскучился. Он хочет как-то помочь, но совершенно не знает как. -Со Чанбин- |«Хенджин…» Хенджин чувствует, что сейчас посыпятся причины, по которым им нужно еще одну ночь спать раздельно. Пальцы быстро печатают до того, как придут новые сообщения. -Я- |«Пожааааааалуйста» |«Я буду тихо сидеть» |«Не мешать» Прежний Хенджин бы возмутился, посчитав, что унижается. Но новый Хенджин так хочет прижаться к Чанбину, развалившись на диване, что готов просить. Прежде чем приходит ответ, он строчит вдогонку: -Я- |«Я очень соскучился» |«Никаких сессий!» |«Я помою тебя в душе, полежим, поспим» |«Могу отсосать)» Он нетерпеливо постукивает уже замерзшими пальцами по перилам, уставившись в экран. Чанбин ушел из онлайна, не прочитав, а значит, уже занят работой. Тяжелый вздох выходит изо рта густым паром. Недосказанность между ними все еще похожа на увеличивающийся ров, но Хенджину вдруг кажется, что достаточно проложить мост — и ее можно будет игнорировать. Он качает головой, заложив руки в карманы, и смотрит на горизонт. В конце концов, Чанбину сейчас явно не до встреч с какими-то сабами, а сам Хенджин за неделю умудрился на целый сантиметр накачать задницу. За спиной раздаются приглушенные шаги и слышится низкий голос Джисона: — Эй, это мое место для тоскливого курения. Уходи! Хенджин поворачивается к нему, не в силах сдержать улыбку. Расставляет руки в стороны, и пальто распахивается, приглашая в объятия. Джисон фыркает, закатывает глаза, но все же подходит ближе. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никого нет, он ныряет к Хенджину, трется щекой о его грудь и смеется. — Чего ты тут торчишь? О том, что на крышу выходить можно, вообще мало кто знает. От Джисона пахнет так, словно все налаживается, и Хенджин оставляет легкий поцелуй у него на макушке. — Просто дышу воздухом, смотрю на город. Они опираются на ограждение, Джисон закуривает. — Я понять не могу, ты куришь или нет? — спрашивает Хенджин беззлобно. Джисон выпускает дым прямо ему в лицо и саркастически хмыкает: — Я тоже много чего понять не могу. — И добавляет уже теплее: — Иногда курю, когда все заебывает. Не сказал бы, что у меня серьезная зависимость. Хенджин угукает, и они стоят так некоторое время, пока он не решается заговорить снова. — Слушай, а как ты хвалишь Минхо? Джисон закашливается и сипло выдавливает: — Ч-чего? — Ну после сессии, — Хенджин смеется и сильнее кутается в пальто. — Чанбин очень любит комплименты. Хотя нет, не так! — Он широко разводит руки и тянет: — О-о-очень любит. Но мне кажется, я его как-то не так хвалю, мало и плохо. Ну вот сколько существует синонимов слову «круто»? Джисон хмыкает и качает головой. — Есть такое, — соглашается. — Да нет тут никакого секрета. Говоришь, что тебе понравилось в целом, что он классный доминант, а потом хвалишь что-то специфическое. — Хенджин хмурится, и Джисон добавляет: — Ну там, что особенно понравилось, слова или действия… да даже атмосфера. Что угодно. Главное — искренне. — Ты еще недавно меня учил Чанбина наебывать, — бубнит Хенджин, складывая руки на груди. Джисон смеется, запрокинув голову. — Так это баловство же было! Ты вредничаешь, доминант знает, что ты вредничаешь, потом он тебя за это весело наказывает, и все довольны. А врать после сессии на тему того, что понравилось — очень тупо… — он отворачивается и трет лицо одной рукой, пока другой стряхивает пепел. — Никогда так не делай. — Так а что не так… — Тц! — Джисон перебивает, начиная говорить торопливо: — Похвалишь то, что тебе не понравилось, и потом он будет снова так делать. У меня так с первым доминантом было, я ему вечно пиздел, что мне вообще все-е-е нравится, — он сплевывает себе под ноги и хмурится, затягиваясь. — В итоге не сессии, а пытки, нахуй оно надо! Хенджин молчит, пытаясь вспомнить, что ему с Чанбином когда-либо не нравилось, и не может. Он повторил бы даже порку ложкой и то свое падение на лестнице, которое ей предшествовало, пусть он и слегка неприятно ударился. Лицо Джисона вдруг заостряется, он снисходительно смотрит на Хенджина, тушит окурок и щелчком пальцев катапультирует его с крыши. — Правда, это если доминант не очень умный и чуткий. А Чанбин не такой, — он застегивает свой пуховик под горло и надевает капюшон. — Минхо, впрочем, тоже. Они же читают нас: изучают реакции, мимику. Тело намного честнее твоего пиздежа, какие слова ни придумай. — И что, совсем никак не обмануть тогда? — Хенджин не собирается обманывать Чанбина, спрашивает ради интереса. — Ну почему же, обмануть можно, — хмыкает Джисон. Он поворачивает голову, смотрит цепко и проницательно. — Вопрос — зачем? Хенджин машет руками и головой. Челка лезет в глаза, а пальто вновь приходится запахивать. — Незачем, незачем! — Вот и славно. Еще немного — и декабрьский ветер начнет продувать кости. Хенджин вдруг цепляется за слова Джисона. — Ты сказал, что Чанбин не такой. А какой? Джисон долго рассматривает свои ботинки, прежде чем ответить: — От него не ожидаешь, он вроде такой шумный, несерьезный и все такое… но он очень внимательный. Очень наблюдательный, — Джисон говорит совсем тихо, но Хенджину удается расслышать: — Будто видит твою… ауру? — Что еще за мистика! — теперь очередь Хенджина фыркать. Невольно вспоминается с десяток моментов, когда Чанбин надевал носки за минуту до того, как замерзнут ноги, развязывал веревки за мгновение до того, как затекут конечности, бил еще именно тогда, когда было можно и хотелось. — Вообще, да, — шепчет Хенджин и тут же вздрагивает. — Подожди, а ты откуда так много о Чанбине знаешь? Джисон поворачивается к нему, несколько раз недоуменно моргает и отвечает: — У нас были сессии на троих. — Минхо — саб? — Хенджин говорит эту шутку и замирает. Прикрывает ладонью рот, словно само это словосочетание преступно. Смех Джисона прорезает шум машин вдалеке и плотность зимнего холода. Он бьет себя по колену, сгорбившись. — Ужас какой, у меня даже представить это не получается, — Джисон вытирает выступившие слезы и шумно вздыхает, не раскусив юмор. — О-ох, ну ты даешь! Нет же, они были доминантами, я — сабом. — А-а-а, — тянет Хенджин понимающе, хотя на самом деле понимает не так много. — А что вы… делали? Ухмылка Джисона до того пошлая, что Хенджин всерьез начинает переживать, что у него встанет. — Вся-якое делали, — уклончиво тянет Джисон, но уже через секунду отвечает серьезно: — Ладно, на самом деле, это было не так уж много раз, но было весело. Хенджин шумно сглатывает. — И ты с Чанбином… вы… — окончить предложение удается только двусмысленным кивком головы и вполне однозначными жестами. — Трахались? Да, было, — Джисон смеется, доставая еще одну сигарету. — Без минета, уж не знаю, что у Минхо за собственнические чувства к моему рту, но если тебя интересует, трахал меня Чанбин или нет, то да. Трахал, — сигаретный дым едким облаком наползает на них. — Ты три раза произнес «трахал», — сопит Хенджин, невольно складывая руки на груди. Почему-то одновременно становится и возбудительно, и ревностно, и интересно. Он робко спрашивает: — И… как тебе? Джисон многозначительно хмыкает: — Там же не просто в механике дело! Все в совокупности. Хенджин не знает, как расспросить подробнее, поэтому просто строит очень тупое выражение лица, и это работает. — Когда всем управляет твой доминант, а ты — просто вещь, которую он может отдать другому, — говорит Джисон, довольно щурясь. — Мне такое нравится, в общем, отстань. — Со мной это так же работает? Хенджин не пытается в чем-то уличить Джисона. Каждый раз, когда ему кажется, что он разобрался в Теме, всплывает то, что ему сложно понять. Он словно плавает на поверхности, не погружаясь на глубину. Впрочем, смотря на Джисона, он порой думает, что на глубину ему и не нужно. Джисон внимательно разглядывает его сверху вниз и произносит: — И да, и нет. Чанбин меня трахал только при Минхо, там… был контекст, знаешь ли. С тобой немного по-другому. По его лицу видно, что большего Хенджин не получит, поэтому он задает еще один вопрос: — А Минхо тебя не ревновал? — А нахуя? — равнодушно спрашивает Джисон, пожав плечами. — К тебе же не ревнует. К дыму примешивается легкое раздражение, Хенджин закатывает глаза: — Ну, я не доминант, а Чанбин — да. Джисон издает визгливый смешок и закашливается. — Это не так работает. — У вас тут вообще все не так работает, как я погляжу, — Хенджин поджимает губы и отворачивается от Джисона. Смотря на город, поправляет себя: — У вас? У нас… ох! Он слышит снисходительное цоканье и рука Джисона притягивает его к себе за талию. — Минхо не разрешает то, что ему не нравится. А если разрешает — не страдает, такая у него суперспособность, — говорит он со вздохом. — Я раньше думал, что это моя лазейка поманипулировать, знаешь, даже пытался уязвить специально. Говорил Минхо, какой Чанбин классный. — И зачем? — Хенджин представляет, что Чанбин хвалит ему другого саба, и становится обидно за Минхо. — Да я тупой был, внимания хотел. Думал, разозлится, докажет мне, что он самый крутой доминант на районе. Джисон хихикает. Хенджин забирает у него сигарету и затягивается сам, глубоко и отчаянно. — А он что? — Невозмутимо отвечал, что уточнит у Чанбина, не нужен ли ему я в роли саба, — фыркает Джисон. Он поворачивается спиной к ограждению крыши, запрокидывает голову и смотрит на лениво проплывающие облака. — А ты что? — Хенджин начинает кусать заусенец на большом пальце, визуализируя и их общие сессии, и их разговоры после. Джисон поджимает губы, пару секунд жмурится и смотрит на Хенджина с хитринкой. — Приходила моя очередь доказывать, что я очень преданный своему Господину и никакие другие доминанты мне не нужны, — он улыбается своим мыслям и вздыхает. — Да, было определенно весело! — Все это еще немного ломает мне мозг… — признается Хенджин. — То есть Минхо никогда тебя не ревнует? — Может, и ревнует иногда, — Джисон пожимает плечами. — Хрен по нему поймешь… — А ты его? Признаваться, что иногда не может уснуть, представляя, как рядом с Чанбином появляется кто-то, кто во всем лучше Хенджина, не хочется даже себе, не то что Джисону. Друг отвечает настолько тихо, что приходится наклониться. — Чего? — Постоянно, — повторяет шепотом Джисон. — Я так это ненавижу, но, возможно, это просто часть меня. Сколько себя помню, других я ревновал не меньше. Может, я вообще больной какой-то… психический? Ветер поднимается, становясь еще холоднее. Декабрь обычно солнечный и сухой, но сегодня в Сеуле пасмурно и уныло. Хенджин уже не чувствует пальцев на руках и ногах и немного — носа. Джисон, ушедший в свои мысли, не пахнет ничем, кроме сигаретного дыма, и с сегодняшнего дня Хенджин ненавидит этот запах. Он превозмогает себя, когда робко берет Джисона за рукав и тихо признается: — Я тоже ревную. Просто ужасно. Джисон же облегчать его душу не планирует. — Ну это естественно! Минхо крутой, но колючий, там еще мало кто подберется. А Чанбин — как парк аттракционов со сладкой ватой, открытый двадцать четыре на семь. Невыносимо хочется поспорить из принципа, но Хенджин вспоминает, как Чанбина обожают практически все вокруг, и обреченно кивает. — Ладно, пойдем дальше страдать перед компом, — недовольно бубнит он. В кармане вибрирует телефон. -Со Чанбин- |«Не нужно сосательных одолжений» |«Приезжай» — Зато у меня экспресс-билет на все аттракционы, — улыбается Хенджин.

Минхо

Он специально снял лофт — в его комнате для сессий не размахнуться арапником. Неуютное Темное помещение с большими окнами и серыми стенами поражает масштабом, и Минхо дует губы, пока пытается все обустроить. В рамках одного пространства необходимо решить миллион мелких задач: где разложить вещи, куда положить Джисона для порки, на какую температуру включить теплый пол, какой выбрать свет и куда поставить стаканы с водой. Он несколько раз задергивает и раздвигает шторы — с ними лофт похож на замок дракулы, а без них — на аквариум. Прикрыв их наполовину, Минхо ищет теплое одеяло, в которое завернет Джисона после сессии, определяет место для аптечки, раскладывает на небольшой кухне закуски, которые привез с собой, и садится на диван. Он сидит, опершись руками в колени, и пытается унять зудящее волнение. Кнут, большой и внушительный, лежит на широком подоконнике как главная звезда вечера. В голове проносится подленькое: «А вдруг промахнусь?». Воображение лениво и расплывчато рисует образ, как фол кнута попадает не так точно, как задумывается. Это будет не то чтобы опасно, просто… не так, как он запланировал. Минхо цокает, качая головой. Не зря же он столько тренировался — все должно пройти идеально. Но уже через пару секунд мозг предлагает посмотреть на воображаемое рассеченное лицо Джисона, ухо или сосок, и Минхо злится. — Да блядь, ну! — Он поднимается с дивана легко и пружинисто и широкими шагами идет к подоконнику. Берет с него кнут, взвешивает в руке и отходит в центр комнаты. Рука послушно следует привычным уже движениям, запуская длинный хвост в воздух. Минхо щелкает кнутом и ударяет прямо в центр дивана, в декоративную кожаную пуговицу. Для верности он бьет в нее еще раз, отойдя на пару шагов вбок. И еще — пустив кнут в другую сторону. Идеальные попадания оставляют разрез на ткани и побуждают гордо рассмеяться. Довольный собой, Минхо откладывает кнут на подоконник. — То-то же, — говорит негромко своим мыслям и вновь переключается на пространство. Кондиционер настроен достаточно тепло, потому что у Джисона вечно мерзнут ноги, самому же становится жарко. Он делает круг по помещению, проверяя, все ли готово и все ли на своих местах. Отмечает функциональность высокой кровати с кованым изголовьем и тестирует, насколько оно крепкое, чтобы зацепить за него карабины от цепей. Убедившись, что Джисона можно будет комфортно пристегнуть, Минхо идет мыться. Одевшись после душа, он оглядывает себя в зеркало и закатывает рукава черной рубашки. Для сегодняшней сессии хотелось выглядеть внушительно и красиво, но ничего оригинальнее того, в чем ходит в офис, он не придумал. Хочется, чтобы слова Джисона о том, что Минхо будет сексуальным с кнутом в руках, не оказались пустым звуком. Он расстегивает несколько верхних пуговиц на рубашке и застегивает их снова, критически осматривая себя в зеркале. Выбирает более строгий закрытый вариант. В мерное урчание кондиционера примешивается звук открывания электронного замка. Джисон проходит в прихожую и бросает рюкзак на пол. — При… Он не успевает договорить — Минхо хватает его в охапку и прижимает к себе так сильно, что кажется слышен хруст костей. Он с наслаждением проводит носом от ключиц до уха: Джисон всегда пахнет мускусно и терпко, словно дорогая приправа. Тот в его руках издает не то довольный, не то задушенный хрип, и Минхо неохотно отпускает, улыбаясь. Во взгляде Джисона обнаруживается лукавость, которую Минхо не может интерпретировать. — Привет, — выдыхает он, разуваясь. — Долго ждал? — Нет, — Минхо лжет, потому что приехал в лофт еще несколько часов назад, но заставлять Джисона чувствовать вину не хочется. В новом месте не он один чувствует себя неловко: Джисон оглядывает помещение, слишком наигранно потягивается, чересчур внимательно осматривает кухню, задерживаясь на кофемашине. — Приготовить… вам кофе? Джисон сглатывает и тупит взгляд. Минхо кофе не хочет, но хочет, чтобы Джисон почувствовал себя лучше, поэтому кивает. — Буду рад, жучок. Предвкушение покалывает кончики пальцев. Щеки Джисона пылают красным, заставляя представлять, каким он станет через полчаса, час, полтора, два. Каким будет лежать после сессии рядом с ним на диване и есть закуски, которые приготовил Минхо. — Все еще уверен насчет кнута? — чтобы не перекрикивать кофемашину, он подходит ближе. Джисон часто кивает и оборачивается, кружка смещается от струи с напитком, и немного кофе проливается мимо. — Ой! — Он вертит головой в поисках тряпки, и Минхо подает ему салфетку. Вытирая столешницу, Джисон говорит быстро: — Да, конечно да. Я очень ждал этого дня. Ответ кажется плосковатым и не совсем в стиле Джисона. Черви сомнений пробивают уверенность Минхо. Джисон кажется рассеянным и торопливым. Не то чтобы это не было на него похоже, но именно сейчас Минхо думает, что что-то не так. Он разворачивает Джисона к себе, заглядывая в лицо. — Эй, я серьезно. Это нормально, если ты не хочешь, боишься или просто не готов, — говорит Минхо. — Ты можешь сказать нет сейчас, ты же знаешь. Джисон пялится на пуговицы на рубашке Минхо и спрашивает позволения взглядом, как умеет только он. Минхо кивает, разрешая все, что тот хочет сделать, но все еще ждет ответ. Ловкие пальцы быстро расстегивают пуговицы на рубашке: первую, вторую, третью. Раскрывают ткань и поглаживают под ключицами. — Как-то даже оскорбительно, что вы мне не верите, — шепчет Джисон, заглядывая в глаза. Он выглядит божественно порочным и чертовски невинным. — Я же сам предложил. Я знаю, что будет… — он отводит взгляд, но тут же возвращает его, светясь трогательностью, которая заставляет Минхо дышать глубже. — Знаю, что будет больнее, чем обычно. Но это то, на что я сам хочу пойти. А если я потом смогу носить ваши шрамы… — Маленький язычок обводит губы, и Минхо хочет убавить пару градусов на кондиционере. — Это будет лучший подарок для меня, Господин. Демон внутри подмигивает и потирает руки, Минхо дает ему подзатыльник и не поддается. — У тебя всегда есть стоп-слово, — говорит негромко, поглаживая Джисона по плечу. — Очевидно, — фыркает тот и тут же слегка краснеет. — Простите. Но вам правда не из-за чего переживать. Можно я вернусь к… — он оборачивается на кофемашину, и Минхо отходит, позволяя приготовить напиток. Следующие полчаса для Минхо смазываются в одно монотонное бытовое пятно: он пьет кофе, который приготовил для него Джисон, ждет его из душа, подробно объясняет технику безопасности и еще трижды уточняет, готов ли он к тому, что просит. «Я никому не доверяю, как вам». И хотя глубоко внутри остаются крупицы сомнений… «Боль, которую вы мне дарите, позволяет чувствовать себя живым». Высокопарные фразы, произнесенные горячо и уверенно, плавят Минхо. «Я отдаю вам не контроль. Я отдаю вам свою жизнь». Но окончательно убеждают все же не они. — Что ты переминаешься с ноги на ногу? — посмеивается Минхо, постукивая широким кожаным ошейником по своей ладони. Абсолютно привычное начало любых запланированных сессий: Джисон выглядит так, словно сейчас побежит проверять подарок под елкой в Рождество. Пару раз дома он умудрялся даже забегать в комнату для сессий вперед Минхо, нарушая их маленькие правила. — Простите, — Джисон перестает переминаться, но его пальцы ног словно отстукивают одному ему известный ритм. Минхо садится перед ним на диван и откидывается на спинку, не в силах перестать улыбаться. — Ничего страшного, я подожду, — говорит он обманчиво мягко своим фирменным тоном, от которого, как говорит Чанбин, «у нормальных людей мурашки по коже». Мурашки появляются и у Джисона: абсолютно голый, он не может скрыть гусиную кожу на руках и ногах, сколько бы ни обнимал себя. Минхо лениво осматривает выбранный ошейник: плотная толстая темно-коричневая кожа с несколькими кольцами. Идеальный для того, чтобы о нем невозможно было забыть. Он игнорирует Джисона, стоящего прямо перед собой, лениво осматривает комнату, с досадой отмечая, что за поврежденную пуговицу на подушке придется доплатить. Слышит шумное дыхание и сдерживает усмешку: Джисон хочет обратить на себя внимание, но не решается что-либо сказать, поэтому просто громко сопит. Минхо жестко приказывает, все еще смотря в сторону. — Встань на колени. Джисон выполняет еще до того, как Минхо успевает закончить. Периферийным зрением видно, как голова с каждой секундой склоняется сильнее. Повернув голову, Минхо видит темную макушку. — Наклонись ниже. Джисон опускается еще и выставляет вперед руки, полулежа в глубоком поклоне. Минхо, не вставая с дивана, ставит ногу ему между лопаток и замирает, позволив воображению Джисона поработать за него. Нога поднимается в такт дыханию, и, когда ритм сбивается, Минхо убирает ступню со спины и давит на висок, заставляя повернуть голову. Всего на секунду Джисон пытается разглядеть его, но тут же отводит взгляд и начинает дышать еще беспокойнее. — Посмотри, — Минхо делает паузу, прежде чем сломать ожидания, — под диваном нет сережки? — А? — Джисон растерянно пучит глаза, потом хмурится. В недоумении косится наверх. — Плохо слышишь? — Минхо недовольно кривит лицо и сильнее давит на щеку, впечатывая лицо Джисона в пол. — Я сказал: посмотри, нет ли сережки под диваном. Во всех его проколах сегодня есть сережки. Джисон смотрит под диван и кряхтит: — Н-нет, Господин, там ничего нет. Минхо резко убирает ногу и вновь откидывается на спинку. — Что ж, нет так нет. Можешь встать. Растерянный Джисон остается лежать, прижавшись щекой к полу. Проходит минута, может, две, и, когда до него доходит, что больше приказов не будет, он аккуратно приподнимается, все же оставаясь сидеть на коленях. Минхо наслаждается тем, как легко ему выдерживать паузу, и тем, как это сложно делать Джисону. Потягивается и зевает громче, чем обычно. Джисон, словно охотящаяся кошка, бесшумно подползает на коленях чуть ближе, всего на пару сантиметров. Минхо игнорирует, выжидая, складывает ошейник пополам, на манер ремня. Поглаживает пальцем одно из колец посередине. Еще сантиметр, еще один. Теплый лоб Джисона невесомо утыкается в колено. Тихий рваный вдох, почти всхлип, врывается в тишину комнаты. Минхо подцепляет кончиком сложенного ошейника подбородок Джисона, заставляя поднять голову. На него смотрят темные влажные глаза, полные мольбы. — Господин, — шепчет Джисон. Его лицо кривится в попытках не заплакать. — Пожалуйста, наденьте на меня ошейник. Минхо молча рассматривает его лицо, медленно моргает, даже не пытаясь изобразить, что размышляет о просьбе. — Я буду очень хорошим, — добавляет Джисон горячо. Он смотрит жадно, его тело подрагивает, а глаза все больше подергиваются влагой. Минхо не двигается и не реагирует, продолжая изучать чужое лицо. Губы Джисона кривятся, он все же всхлипывает вслух так громко и отчаянно, что в груди Минхо начинает сладко тянуть. Что-то надламывается в Джисоне, он опускает голову и тихо, отчаянно умоляет: — Пожалуйста, Господин. Минхо довольно улыбается и уже не останавливает демона, который давно расправил плечи. Демон забирает из рук Минхо ошейник и надевает на Джисона. Неторопливо и торжественно, он медленно проводит по коже черными когтями, проверяет, проходит ли между ошейником и шеей два пальца. Удовлетворенно урчит, кивая Минхо. В ошейнике Джисон удивительно быстро успокаивается: дышит размеренно и глубоко, расслабляет плечи. Пока Минхо думает, что Джисон — лучшее, что могло быть с ним, демон думает, что пора действовать. Щелк! Джисон вздрагивает, когда к ошейнику пристегивается поводок и Минхо тянет за него, заставляя приподнять голову. — Говоришь, будешь хорошим? — лениво спрашивает Минхо. — Посмотрим. Натяжение поводка усиливается, Джисон подается вперед и торопливо подползает ближе. Он трется о бедро щекой и запрокидывает голову, заглядывая в глаза. — Самым лучшим! — горячо шепчет он. В его зрачках — отблеск самой бездны, жадной и холодной. Демон внутри Минхо хочет ее согреть. Он пальцами Минхо запускает когти в волосы Джисона, сжимает, дожидаясь шипения, и растягивает в улыбке Минхо свою пасть. — Значит, ты преданный песик? Очень послушный? Джисон льнет ближе к ноге, громко сглатывает и часто-часто кивает, задевая носом пах Минхо. Открывает рот и смотрит с такой мольбой, что у Минхо внутри скручивается тугая пружина. Демон хохочет внутрь, Минхо — наружу, снисходительным смешком. Сильнее сжимает волосы в руках и резко опускает голову Джисона к полу. Прижав его щекой к паркету, тихо отчитывает: — Нет, ты — жадная псина, учись довольствоваться малым. Целуй за мной пол. Розовый язык осторожно проходится по паркету, оставляя влажный след, выражая готовность выполнять задание. Минхо хмыкает, в очередной раз поражаясь, с каким искренним рвением Джисон служит — и в этом нет ни капли выгоды. Многие выслуживались перед Минхо ради долгожданной практики, ради игры или похвалы. Джисон же принимает от него все — от признания до низвержения. И это будет вознаграждено. Минхо медленно отступает к кровати, внимательно наблюдая за тем, как Джисон наклоняется снова и снова, чтобы поцеловать место, где секунду назад была его нога. Натягивает поводок, отмечая, как спина Джисона выгибается, как дрожат ноги и как сжимаются пальцы на руках. Он немного не успевает, пропуская пару следов, Минхо недовольно цокает, но не дает вернуться. Кровать уже совсем близко, Минхо давит ногой на плечо Джисона, опрокидывая его на бок. Тот, кажется, не знает, куда деть руки, и нелепо сгибает их в запястьях. Минхо наклоняется, медленно осматривая Джисона от пальцев ног до ногтей на руках, поднимается взглядом выше. Он невероятно красивый, и хочется его испортить. Минхо присаживается на корточки и берет его за подбородок, почесывая проклевывающуюся щетину. — И правда немного похож на собаку, — почти нараспев говорит он, растягивая слова. — Грязная псина. Я еще подумаю, достоин ли ты шрамов от меня. Он сплевывает на лицо Джисона, пальцами размазывает слюну по губам и щекам. — Спасибо, Господин, — выдыхает Джисон, облизываясь. Минхо делает вид, что услышал что-то, и ищет источник звука: вертит головой и непонимающе хмурится. — Странно, мне показалось, кто-то меня поблагодарил. — Господин, я… Минхо не дает договорить, легко поднимает его с пола, схватив поперек талии, и встряхивает, отрезая: — Заткнись, псины не умеют разговаривать. Он бросает Джисона на кровать, отмечая его крепкий стояк и покрасневшие коленки. Джисон изящно заводит руки за голову, сгибает одну ногу, соблазнительно округляя бедро. Старается смотреть вниз, и его ресницы трогательно подрагивают. Минхо любуется, сложив руки на груди. Возбуждение, до этого остававшееся фоном, отчетливо напоминает о себе: в брюках становится теснее, и он поправляет член. Одновременно и не терпится продолжить, и хочется растянуть каждое мгновение до долгожданной части вечера. Джисон возится на кровати, бросаясь из томного соблазнения в беспокойство. Зная, как сильно он стремится угодить, Минхо думает, что Джисон сейчас наверняка гадает, все ли делает правильно. Даже если просто лежит. — На живот, — подсказывает Минхо, и Джисон проворно встает на четвереньки и подползает к изножью кровати. Поворачивается к нему задницей и замирает, прогибаясь в пояснице. Вид замечательный, хотя поза неверная. Минхо подходит вплотную, упираясь пахом в голую задницу. Рука с нажимом гладит от поясницы до лопаток, заставляя Джисона задрожать и прогнуться еще глубже. Легкий стон разносится по лофту, круглая задница потирается о твердеющий член через брюки, Минхо облизывает губы, мгновенно представляя, как вбивается в Джисона, схватив за бедра. Демон внутри недовольно урчит: он хочет стонов боли, а не наслаждения, и следов на теле — вовсе не от поцелуев. Рука Минхо спускается ниже, он пропускает указательный палец через кольцо на ошейнике сзади и тянет вверх, заставляя Джисона встать на колени. Отстегивает и отбрасывает в сторону лишний теперь поводок. — Может, тебе не нужен никакой кнут и не нужны никакие шрамы? — Ногтем указательного пальца свободной руки Минхо проводит по ягодице, царапая. Джисон задушенно хватает ртом воздух, стараясь сесть ровнее, чтобы ослабить давление на шею. — Если ты просто хотел потрахаться, зачем разыгрывать из себя послушного пса? Он поворачивает голову Джисона к себе и видит в его глазах возмущение и ужас. Джисон сжимает губы в полоску, чтобы не проронить ни слова, как было велено, но Минхо разрешает: — Можешь ответить, раз я тебя спросил. Он перестает тянуть за ошейник и придерживает его под грудью, прижимая к себе. — Я хочу шрамы от вас, Господин, — частит Джисон, теснее прижимаясь спиной. Минхо молча слушает, рассматривая узор засохшей слюны на щеке. — Я хочу… нет, мне нужно! Мне нужно принадлежать вам, пожалуйста! Минхо смотрит в темные глаза, полные отчаяния и жажды, сжимает Джисона, больно впиваясь пальцами в бедро и мякоть под ребрами, наслаждается рваным стоном. Тянет его за волосы и шепчет в ухо: — Самая жадная шлюха, которую я когда-либо встречал. Ты разве уже не принадлежишь мне? С уголка глаза Джисона катится маленькая слезинка, и Минхо не может сдержаться — медленно слизывает ее кончиком языка. Тело в его руках потряхивает, и каждый вдох Минхо чувствует как свой собственный. — Я ваш, Господин, — шепчет Джисон. Он смотрит прямо в глаза и добавляет таким серьезным тоном, словно отвечает на совещании: — Для меня честь быть отмеченным вами. Прошу, оставьте на мне вашу подпись. Демон внутри ликует, и Минхо отталкивает Джисона на кровать, словно ошпарившись. Он превратил бы Джисона в порошок и выпил бы с утренним кофе, чтобы поглотить его. Собственные желания шевелятся внутри липкими темными щупальцами. Он замечает эту черноту, присматривается к ней и впервые не отворачивается, а обнимает демона, принимая его. Поблизости нет зеркал, и Минхо благодарен за это владельцу квартиры — он бы не хотел сейчас видеть свое отражение. Он огибает кровать, быстро целует браслет Джисона и сдвигает по руке выше, чтобы тот не поранился. Цепи крепятся к кованому изголовью. К ним — наручи, застегнутые на запястьях. Вернувшись на прежнее место, он подтягивает Джисона так, чтобы ноги соскользнули с кровати, а стопы встали на пол. Разведя их пошире, Минхо фиксирует щиколотки поножами на распорке, закрепленной за ножками кровати. Потом выдергивает ремень из шлевок брюк, складывает пополам и легонько бьет Джисона по заднице, настраивая его, как инструмент. Удары складываются в монотонные шлепки, достаточно ощутимые, чтобы разогреть мышцы, но недостаточно сильные, чтобы было действительно больно. Хлесткий ритмичный звук от ремня становится фоновой музыкой. Джисон изящно выгибает спину после каждого удара, то приподнимается на цыпочки, так высоко, как позволяет бондаж, то вновь опускается на полную стопу, дрожит и томно выдыхает. Его пальцы обхватывают цепи, держась, но не впиваясь. Минхо останавливается, подходит ближе и мнет горячие красные ягодицы. Джисон мгновенно отзывается: старается прильнуть к руке еще сильнее, раскрыться еще больше и тихо стонет. Обычно он всегда сильно возбуждается от разогревающей порки и не особо любит болевую часть. Но сегодня он неоднократно подтвердил, что следы от Минхо — выше любой боли, и ему придется ради них вытерпеть многое. Джисон трется членом о кровать, и Минхо смеется, наблюдая за этими неторопливыми движениями. — Думал, я ничего не замечу? — ему не нужен ответ, и они оба это знают. Ремень несколько раз с силой опускается то на одну, то на другую ягодицу, звонко шлепая и оставляя красные прямоугольные следы. Но это не те следы, которые нужны сегодня. Минхо отбрасывает ремень на кровать. Все тело звенит от нетерпения, до кнута меньше восьми шагов, но кажется, будто он уже лежит в руке. Минхо шлепает Джисона ладонью, гладит по заднице и бедрам, дразнит, проведя пальцем по яичкам. Тот жалобно хнычет, и обычно это просьба продолжить, но Минхо отходит, чтобы наконец перейти к главному блюду. Кнут в руке — увесистый и внушительный, Минхо успел к нему привыкнуть за время тренировок, но теперь, когда фол должен ударить не по бутылке или мишени, а по живой плоти, дыхание на секунду перехватывает. Он запускает кнут над собой по часовой стрелке, разрезая воздух. Видит, как Джисон замирает, задерживая дыхание. Секунда, другая — Минхо резко сгибает запястье, заставляя кнут изменить направление, хлестнув по воздуху. Холостой щелчок оглушает помещение, словно гром. Легкое эхо подхватывает звук и усиливает его, делая еще более сокрушительным. Джисон содрогается и громко вскрикивает от страха, Минхо представляет, как он будет кричать при каждом ударе, и по рукам бегут мурашки. Он щелкает вхолостую еще пару раз: на втором щелчке о воздух Джисон взвизгивает, но тело его расслабляется, на третьем же лишь немного вздрагивает. Минхо совсем без разгона опускает тело кнута на задницу Джисона, легко и совершенно не больно. — Четыре удара, — предупреждает он, вновь невесомо опуская на Джисона кнут. — Я буду благодарен за каждый, — отвечает тот четче и трезвее, чем Минхо хотелось бы. Джисон напряжен, и это неудивительно — ему впервые придется выдержать так много. Все внутри Минхо сладко ноет, гордость от оказанного доверия практически безгранична. Она пьянит и не дает стереть с лица улыбку. Взмах, свист, оглушительный щелчок. Рука чувствует отдачу и слегка вибрирует, и Минхо сразу же хочется почувствовать это снова. Джисон тихо хрипит, вцепившись пальцами в цепи, а на его правой ягодице появляется белая тонкая полоса. Расположившись по диагонали, она мгновенно краснеет. Кнут уходит со сцены — Минхо впивается глазами в Джисона. Из рассеченной кожи в верхней части полосы выступают три капельки крови. Они наливаются алым, укрупняются и лениво — будто целый час! — ползут вниз, оставляя на ягодице три тонкие кровавые дорожки. Жажда вновь увидеть, как фол невесомо, но мощно жалит плоть, становится невыносимой. Собственное дыхание кажется слишком громким, в ушах слегка шумит. Минхо ведет счет сам, уверенный, что Джисону не нужна еще и когнитивная нагрузка: — Один. Он запускает кнут, но не бьет сразу: делает волну и восьмерку, чтобы сбросить часть напряжения. Минхо не чувствует себя: физически он будто стал частью кнута, его неповоротливым продолжением, а сознание полностью сосредоточено на Джисоне. На его натянутой прямой спине, на побелевших костяшках пальцев, впившихся в цепи, на том, как он слегка согнул колени, чтобы хоть немного свести ноги. Свист, оглушительный щелчок. К первой полосе присоединяется вторая. Она короче, но глубже — краснеет моментально, и крови намного больше. Быстро наливаясь яркими бусинами, она сильно окрашивает ягодицу и немного — мир Минхо. Теперь на Джисоне красуется крест из двух тонких алых полос. Восторг от собственной меткости подогревается видом крови. Осталось всего два удара, и Минхо уже хочет вернуться в начало вечера, чтобы растянуть этот момент и пережить его снова. Кажется, ему сейчас подвластно сдвинуть горы. — Два, — считает Минхо, слегка удивляясь, каким чужим звучит его голос. Он любуется проделанной работой, пока кнут вновь и вновь описывает круги над головой. Линии на заднице Джисона практически идеальны и относительно симметричны. Если останутся шрамы, они будут тонкими и очень красивыми. Кнут рассекает воздух, но свист превращается в далекое рассеянное жужжание. В собственных ушах Минхо слышит дыхание Джисона. Видит капли пота на его спине и гусиную кожу на ногах. Чувствует его запах, хотя стоит на другом конце комнаты. Джисон, хоть и напряжен, не говорит стоп-слово. Стоп. Он вообще не издает звуков. Джисон не стонет, не кричит, не умоляет, как делает это обычно. Отзывчивый и шумный, сейчас он — словно застывший мрамор, и только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в цепи, и лопатки, от напряжения стремящиеся друг к другу, выдают то, что он живой. Все идет не так. На Минхо обрушивается осознание, на Джисона — третий удар, в который кнут срывается прежде, чем Минхо успевает остановиться. Оглушительный щелчок. На нетронутой ранее ягодице полоса не становится алой дольше — Минхо вложил в удар меньше силы. Он смотрит на след, жадно, впервые желая не увидеть на коже кровь. Но она все же алеет, и мелкие кровавые ягодки собираются вдоль всей полосы, скатываясь вниз. Минхо открывает рот и вместо счета произносит свое стоп-слово: — Ванильный пудинг.

Послесловие от автора

Дамы и господа, у нас дом-спейс! В массовой культуре часто описывается саб-спейс, где человеку кайфово и классно, в голове пусто, а тело в расслабоне, сплошной балдеж. А вот дом-спейс — зверь вообще невиданный. А в чем разница? И почему это ваши (наши) спейсы — это не так прикольно, как кажется? При саб-спейсе человек расслабляется (и тут опасность: он может не осознать, что на пределе, посчитать, что стоп-слово не нужно, или вообще забыть о том, что оно существует. А еще, даже если все прошло безопасно, саба после спейса может откинуть в мощный дроп, просто потому что мозг после «эндорфиновой комы» нормальный уровень гормонов воспримет как депрессивный пиздец). Дом-спейс же, наоборот, — состояние, когда человек максимально собран и сконцентрирован. Во время сессии доминант может настолько погрузиться в процесс, что весь мир перестает существовать: инструменты становятся продолжением рук, доминанту может казаться, что он настолько хорошо чувствует партнера, что буквально знает, что тот сейчас испытывает, и безоговорочно начинает доверять этим ощущениям. Может появиться чувство, что он всесилен и не может ошибиться: точно знает, что происходит с сабом, точно делает все правильно и великолепно управляет процессом. И да, эндорфины также херачат! Никакой усталости, только кайф и полное погружение, эйфория во всей красе. Звучит красиво? Вроде и кайф, а вроде и контроль не уходит? Отчасти — да, дом-спейс даже приятная штука, но это состояние может быть даже опаснее саб-спейса. Внимание доминанта становится очень избирательным. Оно настолько сосредоточено на одной задаче, что некоторые важные сигналы могут замечаться позже, чем следовало бы. Более того, мозг настолько туннельно начинает воспринимать ситуацию, что может сконцентрироваться только на правильности выполнения практики или только на том, как реагирует тело в конкретном его участке. Он перестает воспринимать картину в целом и может пропустить важные знаки о дискомфорте, которые ему может подавать нижний, а также забыть о собственном дискомфорте. Еще теряется ощущение времени, и час может казаться минутами или наоборот, что бывает фатально с практиками, где время — важный фактор. Дом-спейс сам по себе не является чем-то плохим и неправильным. Для многих это желанное состояние полного погружения. Но чем глубже концентрация, тем больше рисков, особенно в СМ-практиках, где вовремя не остановиться чревато серьезными последствиями. И что с этим делать? Не считать себя неуязвимым, заботиться о безопасности заранее, не переставать оценивать состояние партнера целиком, уметь быть в контакте со своим телом и кукухой, чтобы удерживать себя «в потоке», но не погружаться слишком глубоко.