время ограничено

      8 сентября 2026       Вторник. Личная яхта Макса Ферстаппена. Порт Геркулес. Монте-Карло. Монако.       09:16       — Что-то ещё, мистер Ферстаппен?       — Нет, Рауль, спасибо. Можешь быть свободен.       Макс сдержанно, но благодарно улыбается личному помощнику, который заканчивает аккуратно расставлять на небольшой столик заказанный завтрак, и переводит взгляд немного в сторону, на набережную. Замечает отца, который небрежной походкой направляется к его яхте, и устало вздыхает. Почему-то сейчас это решение поговорить с Йосом и рассказать о своей близящейся кончине воспринимается, как ошибка. И не в плане, что рассказать отцу, а в плане в который раз проговорить в голос о своём диагнозе и стать куда ближе к нему. Вновь попытаться его принять.       Его, в целом, полнят непонятные чувства. Вчерашний вечер прошёл намного спокойнее и нормальнее, нежели Макс ожидал. Конечно, вряд ли эту неловкую тишину, можно считать чем-то нормальным и спокойным, но это было терпимо. Они с Джорджем не поссорились и драться не начали, хотя, зная дотошность и правильность Джорджа, тот бы скорее ушёл на некоторое время, чтобы они успокоились, нежели начал бы добивать его словесно. Особенно смотря на то, что о негативном влиянии ссор сказал доктор Ричардсон.       …а ты думал, что я чувствую, когда, имея ахуительную жизнь, мне внезапно говорят, что от любви ко мне умирают?..       Эта фраза, невольно вспомнившаяся перед сном, когда он в попытках осознать день прокручивал его, слишком внезапно ударила по голове. Словно он влетел в отбойник на скорости триста. Резко, болезненно и неприятно. Очередное доказательство того, что он портит жизнь Джорджа и, фактически, заставляет его с собой возиться. Эта просьба о помощи была ошибкой. Лучше бы он просто попытался смириться и подохнул, нежели бы чувствовал себя неправильно и видел это отвращение на лице Расселла. Этот его вид недовольства и нахмуренные брови, между которыми пролегла тень какой-то неприязни в лифте, слишком сильно отбился в памяти, как подтверждение, что парень не находился бы с ним рядом и не помогал, если бы, видимо, не совесть.       Зачем ты, в целом, мне рассказал о своей болезни, раз мог просто умереть, и я бы цветочки тебе на могилку принёс? Быть может, я бы даже слезу пустил, что никто не будет грозиться меня в стенку выбить…       Этот приятный глубокий голос с британским акцентом, который уже долгое время заставляет сердце сжиматься, выбивать неровный ритм, а временами невольно замирать, чтобы впитывать эти нотки хрипоты и бархатности, сейчас фонит в мыслях чем-то серым. Грузом и чётким пониманием того, что он обуза. Он портит всё. И не только свою жизнь, но и жизнь Джорджа. Больше всего он портит жизнь Джорджа. И Макс не хочет этого делать. Искренне не хочет. Но беда в том, что и он не хочет умирать. Говорят, что, когда любишь, то всегда всё сделаешь для комфорта своего объекта любви, но почему-то все молчат о большом дисбалансе внутри, когда ты остаёшься перед выбором: предать себя и сделать счастливым другого или же рискнуть и сделать счастливыми вас обоих. Это больно.       Макс хочет видеть эту мягкую, небольшую, но счастливую улыбку Джорджа всегда или же хотя бы чаще, чем это отвращение. Но и жить он хочет тоже. Макс любит жизнь. И Джорджа он любит тоже. Господи, так всё запутано, потеряно и уставше. Он не питал иллюзий, что станет проще, когда он вскроет свои чувства, но искренне надеялся, что хоть болеть немного перестанет. Пока не перестаёт: сердце выбивает слишком неровный ритм, цветы зудят, кровят и растут, а страх смерти давит, висит над ним, словно дамоклов меч.       — Всё ещё куришь, — ровный голос заставляет вернуться в реальность. Макс выразительно моргает, словно прогоняя наваждение, а после оборачивается поверх плеча. Отец пригибается, чтобы зайти на второй этаж и кивает в приветствии.       — Сам знаешь, что это успокаивает.       — Да. Я в своё время по две пачки в день скуривал.       — Значит, мне есть к чему ещё стремиться, — с тенью иронии хмыкает Макс, делая последний затяг. — Голоден? Садись, позавтракаем.       — Спасибо. Не откажусь.       Йос устало присаживается на диван по другую сторону от сына и так же бросает взгляд вдаль, на море. Оно переливается яркими лучами солнца, заставляя прищуриться. Красиво и легко. Жаль, что не на душе. Ни у кого из них.       — И зачем ты меня позвал? — всё тем же ровным тоном интересуется Ферстаппен-старший, беря тост и накладывая сверху начинку: рукколу, ветчину, сыр. Макс задумчиво за этим наблюдает, и сам чувствуя, насколько голодный.       — Мне обязательно это нужно говорить? — вдавливая окурок в пепельницу, тихо интересуется Макс. Подаётся вперёд и нервно поправляет тарелку. — Ты ведь догадался.       — Мне интересно, насколько ты это принимаешь, — Йос вскидывает плечами и откусывает свой сэндвич. В голосе нет ничего осуждающего или задумчивого. Просто сухой факт. Парень хмыкает на это и недоверчиво покачивает головой, словно не желая вновь говорить вслух. Отец свою отстранённость и безэмоциональность всегда дополняет внимательностью. Причём той, где видит своих детей насквозь. Макс никогда не мог, да и так не научился скрывать от него хоть что-то.       — У меня третья стадия, пап, — наконец-то негромко произносит Ферстаппен-младший и закидывает в рот оливку. — Мне осталось полтора месяца. Два в лучшем случае.       — Понятно, — с оттенком печали выдыхает куда-то в сторону Йос и спешит словно запить этот ответ кофе. Чтобы эта горечь момента шла от напитка, а не внутреннего эха чувств. — Насколько всё плохо?       — Цветы в лёгких, но только начальная стадия, — дежурно отвечает Макс, игнорируя то, как отец наблюдает за его движениями. Размеренно намазывает тост крем-сыром и пытается не думать. Но этот зуд на спине, который лишь подпитывает момент признания, не даёт забыться и успокоится. Напоминает о цветах, крови и кашле. О любви к человеку, которому он не просто безразличен, но и противен.       — Мг, понятно, — вновь повторяет Йос, не зная, что ещё сказать. Вновь откусывает свой сэндвич и рассматривает блики моря впереди. — Я так понимаю, что ты говоришь мне первому? На всякий случай.       — Да. Я знаю, что тебе всё равно.       — Мне не всё равно, — мягко возражает Йос, на мгновение ощущая странный холод у сердца. — Я просто ничего не могу почувствовать. Это разные вещи, сын.       Макс на долю секунды замирает, в который раз осознавая прошлое своего отца. Операция. Ещё в далеких девяностых, чтобы избавиться от ханахаки. Ему было двадцать два, когда он её сделал. Макс до сих пор не знает деталей, ибо папа не сильно горел, да, в целом, горит желанием рассказывать об этом. Несмотря на то, что он потерял возможность ощущать и чувствовать, моменты, когда он всё же проявляет эмоции — дают хоть какое-то тепло. Макс знает, что Йос искренне пытался показывать миру, что он не стал неполноценным из-за этого, но всё же общество и он сам себя — сломали, и со временем он просто закостенел, принимая факт невозвратимости.       — Ты когда-нибудь жалел, что сделал операцию? — негромко спрашивает Макс и сжимает руку в кулак, когда ощущает, что вновь хочет взяться за пачку с сигаретами.       — Если бы я помнил, что такое жалеть, я бы тебе ответил, — честно отвечает Йос, откидывая недоеденный тост на тарелку. — Но скорей всего, да. Если бы я знал, что всё равно буду причинять боль близким — я бы лучше тогда умер.       — Но тогда бы не появились я и Вик.       — Наверное, это лучше, нежели бы вы имели такое детство и юность со мной.       Эта сухость голоса и ровный тон, к которому Макс привык ещё давным-давно в детстве, сейчас слишком режет слух. Неприятный, чёткий и уставший. Показывающий ничего и одновременно слишком многое. Вот такой вот парадокс, что пытаясь не выказать своим ответом и голосом хоть что-то, ты показываешь всё.       Дав настояться молчанию, прерывающемуся лишь эхом чаек и шумом волн, Макс наконец-то говорит:       — Я бы хотел жить в любом случае.       Йос лишь возводит на него усталый взгляд, отдающий той далёкой тенью вины. Сын давно уже взрослый и куда старше, чем был он, когда столкнулся с ханахаки, но видеть в нём маленького мальчика, просящего поиграть с ним футбол, он перестать не может.       — Но и чувствовать — я бы тоже хотел, — тише добавляет Ферстаппен-младший, и словно по иронии ощущает, как зудят цветы.       «Вот ты и чувствуешь» — усмехается внутренний голос и его тон фонит кислотой. Макс лишь сдавленно сглатывает, ловя себя на мысли, что аппетита не только нет, а его и тошнит. Всё это глупо и сюрреалистично. Это утро на яхте. Этот завтрак с отцом. Этот разговор. Эти цветы. Эти чувства. Этот Джордж. Прекрасный и тёплый. Невероятный. Притягивающий. Любимый.       — Даже не спросишь, кто это?       — Мне это погоды не сделает, — пожимает плечами Йос. — Я не смогу заставить объект твоей любви тебя полюбить. Я, в целом, ничего не могу сделать. Если бы я мог чувствовать, я бы сказал, что это больно. Но, — он вздыхает и слегка хмурит поседевшие брови, — но я, правда, не помню, как это. Ну, когда больно.       Макс слышит это и в который раз убеждается, что не хочет операции. Жить, как робот. Не понимать людей. Не понимать близких. Не чувствовать ровным счётом ничего от факта, что твой ребёнок умирает. Это ужасно. И он не желает такого себе и своей семье, если она когда-нибудь должна была быть.       — Это Джордж, — скорее уставшим, нежели безэмоциональным тоном говорит Макс и всё же тянется за сигаретой. Очередной.       — Расселл? — в голосе Йоса можно уловить эхо былого удивления. Он внимательно наблюдает за тем, как тонкие пальцы сына берутся за пачку и достают никотин. — Неожиданно.       — Мне тоже, — с сухим смешком отзывается Ферстаппен-младший, поджигая сигарету. — Мне тоже…       Повторение фразы можно было бы списать на какую-то излишнюю драматичность, но сейчас это просто очередная попытка осознать этот факт.       — И что ты собираешься делать?       — Я уже, — выдыхает Макс, чувствуя, как в лёгких печёт. Цветам не особо нравится их прямой конкурент. — Я сказал Джорджу, попросил помощи. Мы составили соглашение и теперь мы каждый день проводим по два часа вместе, чтобы цветы не росли, а я дотянул до экспериментального лечения. Я не буду делать операцию, пап. Лучше уж умру.       — Это твоё решение, Макс, и я приму любое, — тихо роняет Йос и тянется за чашкой кофе, чтобы вновь перебить горечь ответа горечью напитка. Не помогает. Несмотря на невозможность чувствовать, неприятный холод ситуации всё равно ноет в груди. — Но если моё мнение важно, — внезапно продолжает он и глядит на сына. Ловит его слегка нахмуренный, задумчивый взгляд. — То сделай всё, чтобы жить с чувствами. И если нужно, не бойся разрушить чужие жизни. Иногда быть эгоистом лучше, нежели жертвой.       Макс не знает, что ответить. Слышать такой совет от отца не то, чтобы удивительно. Он всегда его учил терпеть боль и идти к цели, сжав зубы. Не жалуясь и переступая себя. Но в теме любви он был мягче. Йос всегда старался с уважением и должной отдачей относиться к Софи, благодаря её за ту любовь, которую она ему давала, и которую не мог дать в ответ. До поры, до времени. Ведь все вещи временны в этой жизни. Особенно, терпение.       — Смешно, но я даже ничего не чувствую от того, что мой сын умирает, — ровный голос наконец-то отдаёт чем-то тоскливым. Макс смотрит перед собой как-то нечитаемо и спокойно. Море не успокаивает, да и мысли не глушит. Лишь напоминает цвет глаз Джорджа на солнце: светло-голубые, с лёгким оттенком серости, тёплые и с огоньком жизни. — Лучше бы я сам умер.       Макс ничего не отвечает. Лишь как-то едва слышно хмыкает и кивает скорее своим осознаниям, нежели словам отца.

***

      8 сентября 2026       Вторник. Квартира Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       12:46       Когда звучит звонок в дверь, Макс по Сесси понимает, кто за ней находится. Бенгальская кошка слишком резво подскакивает на ноги и практически с гостиной начинает радостно мяукать. Это бесит Ферстаппена. Эта необъяснимая любовь его котов к лучшему другу. Точнее, именно к одному, второго — она на дух не переносит. Устало вздыхает, отставляет в сторону свой смузи и, минуя островок, направляется в сторону входа. Даже не смотрит в глазок и просто открывает дверь.       Тень странного испуга вспыхивает в зелёных глазах Шарля, и он дёргается, смотря на голландца.       — Привет.       — Привет, — сухо бросает в ответ Макс, сильнее перехватывая ладонью дверь. Леклер, стоящий перед ним, виновато мнётся с ноги на ногу, держа в руках блок из четырёх банок пива. — Ты что-то хотел?       — Я — еблан, — на выдохе произносит Шарль. — И я хочу извиниться за то, что налетел на тебя с тем, на что ты не влияешь. Я не желаю тебе смерти, Макс. Я, правда, искренне её не хочу. И, быть откровенным, я не представляю жизни без тебя, ведь я знаю тебя столько, сколько себя помню, и…       — Так, тормозни, пока я не разревелся, — поднимая левую ладонь вверх, почти что ровно произносит Макс. Леклер послушно затыкается и молчит, ожидая вердикта. Рассматривает этот забитый и жалкий вид друга, смахивающего на котёнка, от которого отказалась мама-кошка, и недоверчиво покачивает головой. — Проходи, — всё же сдаётся он, отступая в сторону.       — Я прощён?       — Ты еблан, — тут же беззлобно отвечает Макс и смазывает взглядом по тому, как Шарль лишь больше опускает плечи, желая исчезнуть от его гнева. — Но да, прощён.       Леклер в момент заметно расслабляется, делает шаг внутрь и тут же ставит пиво на банкетку. Наспех скидывает один кроссовок, как Сесси тут же начинает тереться о ногу, приветствуя любимого гостя.       — Меня всё ещё бесит её любовь к тебе, — ровно подмечает Ферстаппен, наблюдая за сценой перед собой.       — Если проецировать это на известное правило, это значит, что тебя бесит твоя любовь ко мне, — беззаботно улыбается Шарль, подхватывая кошку на руки. — Любишь меня, да? — сощуривает лукаво глаза и с неким вызовом смотрит на лучшего друга.       — Лучше бы я реально любил тебя, — с уставшим вздохом говорит куда-то в сторону Макс, и улыбка монегаска блекнет. Он понимающе поджимает губы в тонкую линию и прячет глаза между ними.       — Давай просто не задевать эту тему.       — Тему, что я умираю.       — Макс.       — Прости, это нервное, — отмахивается Ферстаппен. Разворачивается и первым идёт вглубь квартиры. Заглядывает по дороге к гостиной на кухню, захватывает свой витаминный смузи, а после сталкивается в коридоре с Шарлем, который, хоть и не впервые тут, но чувствует себя всё ещё неловко после их небольшой ссоры на крайне острую тему. — Эту зелёную херню будешь?       — Я уже пил сегодня, спасибо, — отмахивается Леклер, невольно вздрагивая от воспоминания о вкусе подобного коктейля сегодняшним утром.       Макс лишь пожимает плечами, мол: «как хочешь». Какой-то неловкости не чувствует и выбирает её игнорировать со стороны друга, ибо это лишь больше напоминает о том, что вообще происходит в его жизни. Ханахаки. Обратный отсчёт. Расселл. Джордж. То ли это самовнушение, то ли цветы, действительно, более неприятно зудят и чувствуются. Моник, его личная медсестра, уже делала сегодня ему перевязку и срезала все розы, отчего он искренне надеется, что это правда самовнушение, а не новые ростки. Пусть они не растут так быстро.       — Ну, — негромко подаёт голос Макс, ощущая этот прямой взгляд друга себе в спину, куда-то в район лопаток, — спрашивай. Я же чувствую, что хочешь.       Шарль лишь вздыхает, понимая, что за годы их дружбы голландец достоверно изучил все его реакции, поведение и взгляды, чтобы не понять его искренних желаний. То есть, не сказать, что он пришёл лишь из-за волнующего его вопроса, как прошёл вчерашний первый вечер с Джорджем — всё же, всё ещё трудно принимать этот факт помощи, но интерес присутствует. Хотя, в первую очередь, он, правда, хотел помириться с важным человеком в своей жизни.       — Как всё… м-м… прошло?       — Не сосались, не волнуйся.       — Я серьёзно, Макс, — с оттенком усталости взвывает Леклер, проходя вглубь комнаты. Присаживается на диван, всё ещё не отрывая глаз от слегка напряжённой спины друга, который откидывает подушки с кресла.       — И я серьёзно, Шарль, — оборачиваясь, ведёт плечом Макс. — Никак это не прошло. Мы не поубивали друг друга и толком не говорили. Сегодня на семь тридцать договорились.       — И вы реально просидели два часа, молча? — с отчётливым скептицизмом спрашивает Шарль, поднимая одну бровь.       — Практически, — голос сквозит странной усталости. — Он пытался завести разговор. Я морозился, а потом всё как-то понемногу вышло в нейтральную тему. Правда под конец и то она прервалась на настолках. Таймер зазвонил.       — Он поставил таймер? — Леклер ловит себя на мысли, что Джордж такой Джордж, но это, честно говоря, было очень грубо.       — Я поставил, — исправляет друга Макс, берясь за смузи. Это ещё больше изумляет Шарля, который не ожидал этого. В его восприятии слишком искажено понимание людей, которые больны на ханахаки. — Всё же есть договор, и я не хочу, чтобы у него были проблемы с Кармен.       Из-за последнего монегаск, в целом, теряет дар речи. Поджимает губы в тонкую линию и кивает, словно одобряя это. Трудно принять, что не все больные ханахаки, делают всё возможное, чтобы влюбить объект влюблённости в себя. Ведёт взглядом немного левее от лица Ферстаппена, а после вновь возвращает обратно, изучая. Макс — привычный. Быть может, немного бледнее обычного. Никакого румянца, лишь тень усталости и потухшие глаза. Всё также закрытый, нечитаемый, а ещё испытывающий вину.       — Раз даже нормальной коммуникации не было, чего ты такой… виноватый сейчас? — прямо, но мягко спрашивает Шарль, ведя немного подбородком в сторону. Ловит тот момент, как друг тянется рукой к запястью, чтобы почесать, но останавливается за несколько сантиметров.       — Потому что я не хочу заставлять Джорджа с собой возиться, но по-другому — я умру. Я знаю, что я ему противен, — честно отвечает Макс, чувствуя, как внутри всё жжёт от любви к этому человеку. Жжёт от понимания отвращения, которое Расселл испытывает к нему, но, видимо, давит совестью, ведь очевидно, что по-другому не согласился бы помогать. А ещё от понимания жалости к себе и ситуации, в которую сам себя загнал.       — Это он тебе такое сказал? — внезапно чувствуя презрение и злость к британцу из-за этого, резче спрашивает Шарль. Руки невольно сжимаются в кулаки, и понимание того, что проходит лучший друг — сейчас выходит на первый план. Сесси запрыгивает к нему и толкается лбом в плечо, словно требуя свою порцию ласки.       — Нет, но я видел по реакции, — ровно отвечает Макс, вновь делая глоток смузи. — Сейчас я думаю, что это было ошибкой всё же просить его.       — Макс, он всего лишь день тебе помогает. Ты не можешь по одному вечеру это судить.       — Могу. Мне было достаточно его реакций.       — Во-первых, ты мог неправильно их считать. Во-вторых, ты запутался, — неожиданно изрекает Леклер, вскидывая плечами. — Слишком круто жизнь за эти дни поменялась.       Ферстаппен хмурится. Слышит сказанное и упирает в друга прямой взгляд, пытаясь понять, почему Шарль внезапно пытается его успокоить, а не говорит, пусть и завуалировано, что это, правда, было ошибкой. То есть, он знает, что Леклер не желает ему смерти, просто он не рассчитывал всё же услышать поддержку с его стороны. Молчаливое воздержание от ситуации — да, искреннюю попытку подбодрить — нет.       — Я не знаю, что тебе ответить, — тише говорит Макс, до отчаяния желая не чувствовать ничего. Ни мыслей, ни эмоций, ни усталости. Он хочет обычной пустоты. Звенящей, но умиротворённой.       — И не отвечай, — понимающе тянет уголки губ в мягкой улыбке. — Лучше расскажи, что там с настолками, ибо это звучало интересно, однако.       Внезапный кривой смешок со стороны Ферстаппена под конец отдаёт серостью.       — Ему не нравится молчание, и он не хочет следующие два месяца сидеть в тишине, отчего предложил играть в настолки, — с очевидной тенью недоверчивости и ноткой возмущения начинает Макс. — Он на полном серьёзе сказал, что посмотрит, какие есть у него, но я надеюсь, что это была шутка.       — Это Джордж. Он никогда не шутит.       — Это и пугает.       — Ну, а что? Будете в монополию рубиться. Хотя он, наверное, сначала подготовит презентацию с видами настолок, которые имеет, чтобы ты мог выбрать, — пытаясь звучать серьёзно, докидывает Шарль, всё же начиная гладить Сесси, которая на это удовлетворённо мурчит.       — Господи, какой пиздец, — с отчётливой гранью недоверия взвывает Макс, пряча лицо в ладонях. Это звучит, как бред. Но это тот бред, за который он в каком-то понимании и любит Джорджа. Одна из глупых вещей, которая полнит его характер.       — Романтика, которую ты заслужил, — на эту фразу Ферстаппен изумлённо смотрит исподлобья, пытаясь понять, правильно ли он услышал. — Что? То, что я всё ещё не принимаю эту ситуацию — это не значит, что я не могу шутить.       Макс лишь устало вздыхает, недоверчиво покачивая головой. Его лучший друг, который пару дней назад был готов записать его в ряд с мировыми злодеями, сейчас тупо шутит на тему его вечера наедине с его объектом влюблённости. Ну, что за ужас?       — А если серьёзно, он сам согласился тебе помогать — его никто не заставлял, — Шарль спешит взмахнуть рукой до того, как Макс возражающе открывает рот. — Не говори мне о совести и моральных принципах сейчас. Я вообще к тому, что если бы ты был ему противен — он бы не пытался завести с тобой разговор.       — Он просто не хочет сидеть в тишине, а из-за глаз — не может долго залипать в телефоне.       — Поверь, если мне человек противен — я в стену два часа буду пялиться, лишь бы с ним не говорить. И уж точно не буду пытаться наладить контакт, — наконец-то говорит Леклер ту мысль, ради которой всё это задумывалось. — Так что, я более, чем уверен, что ты сейчас ищешь какой-то предлог. Только не могу понять какой предлог и для чего.       Макса бесит то, что человек, сидящий рядом, настолько его знает.       — Мне проще жить, зная, что он меня ненавидит или презирает.       — Почему? — правда недоумевая, мягко интересуется Шарль, пытаясь не пропустить ни одной эмоции на лице голландца.       — Шарль, ты меня не поймёшь, на самом деле, — вздох, который вырывается из груди Макса, слишком отчётливо отдаёт обречённостью и неким несмирением ситуацией, — но это трудно. Я боюсь поддерживать разговор, чтобы не сказать ничего личного и не разрушить его привычный устой жизни… А ещё очень сильно боюсь привязаться, отчего мне проще перекрывать эти эмоции негативными и не давать себе надежд на спокойное общение. — Шарль лишь молчит, смотря в упор на друга. — Я знаю, что ты презираешь такие ситуации, как моя, но, поверь, не все люди с ханахаки хотят забрать себе свой объект любви. Многие хотят, чтобы он просто был счастлив.       — Но ты любишь Джорджа, — спустя некоторое время, негромко роняет Шарль. И Макс, к его большому удивлению, наконец-то перестаёт прятать взгляд. Медленно поднимает глаза и позволяет правому уголку губ поползти вверх в горькой улыбке.       — К сожалению.       Голос фонит обречённостью. Мысли вновь подкидывают нарезку самых прекрасных моментов Джорджа, которые он созерцал за эти года, и в груди жмёт от тоски, что его любовь невзаимная. Что она смешна и глупа. А ещё болезненная и со вкусом кровавых цветов на зубах.       — Ты прав, Макс, я тебя не пойму, как человек, пострадавший от ханахаки. И ты уже это понял по нашей ссоре, — в полголоса начинает Леклер. Макс понимающе кивает, переключаясь на события четырёхлетней давности. Тогда он вытаскивал парня едва не из петли. — Но как лучший друг я скажу засунуть все страхи в задницу и взять по максимуму из этого периода. Тебе дают два месяца в лучшем случае, и ты хочешь жить. Так сделай всё, чтобы выжить, потому что мне нужен лучший друг, а не могильная плита.       — Крайне вдохновляющие слова, Шарли, — с заметной иронией в голосе, отвечает Макс, позволяя тени улыбке появиться в уголке губ.       — Я никогда тактичностью не отличался.       — За это я тебя и люблю.       — Но Джорджа всё же больше.       — Блядь, Шарль! — с каким-то недоверчиво-изумлённым смешком вскрикивает Макс, пытаясь понять, как вырубить этот режим подъёбов на больную тему, которая из уст Леклера звучит не так уж и страшно.       — А что? — расплываясь в лукавой улыбке, отзывается монегаск. — И вообще, ты будешь пиво? Зачем я его привёз?       Ферстаппен лишь кратко посмеивается и отрицательно кивает, показывая свой зелёный смузи.

***

      8 сентября 2026       Вторник. Квартира Джорджа Расселла. Монте-Карло. Монако       18:44       — Что ты делаешь?       Вопросительный голос Кармен разрезает умиротворённую тишину гостиной. Она останавливается в дверном проёме, облокачивается плечом о косяк и глядит на то, как Джордж, сидя на корточках, перебирает тумбочку под телевизором. Слишком дотошно перебирает, что-то ища. И это странно, смотря на то, что последний раз кто-то туда из них лез ещё в прошлом году (если не больше).       — Смотрю, что у нас по настолкам есть, — слегка растягивая слога, отвечает Расселл, отодвигая в сторону домино, в котором не хватает двух костей.       — Настолки? — хмурится девушка, слегка ведя подбородком. — Зачем тебе?       — Хочу с собой к Ферстаппену взять.       Ответ заставляет нижнюю челюсть Мундт изумлённо отвалиться. Кажется она на несколько секунд, в целом, теряет дар речи. Глупо хлопает ресницами, пытаясь подавить пока что маленькое, но крайне жгучее чувство ревности, которое уже третий день алеет внутри.       — Я правильно сейчас поняла? — нота резкости в голосе девушки заставляет Джорджа на мгновение застыть и обернуть голову поверх плеча. — Вчера вы ещё едва не дрались, а сегодня в настолки играть будете?       — Amor, вчерашний вечер был молчаливым пиздецом — я же рассказывал тебе, — особо не понимая проблемы, спокойно отвечает Расселл. — Ещё одну такую пытку я не выдержу. Отчего хочу взять хоть что-то, что не будет вызывать желания повеситься.       Кармен ничего не отвечает. Не находит, что ответить. Лишь недовольно сжимает губы в тонкую линию и отворачивает голову в другую сторону, ловя себя на мысли, что лучше бы кто-то, да повесился. Желательно голландец, который два года с момента Катара изнурял напряжением её любимого человека, отчего Джордж не мог порой найти покой даже на перерывах, и который, как оказывается, в него влюблён. Грёбаная фантастика жизни.       — О, а я уже и забыл, что у нас эта игра есть, — вытаскивая средних размеров оранжевую коробку, с неким изумлением издаёт Джордж. — Как думаешь, Максу зайдёт? — показывая «Пирамидо», спрашивает он, оборачиваясь к девушке. Та поражённо распахивает глаза, словно не веря в этот вопрос.       — Ты сейчас серьёзно спросил меня, понравится ли Ферстаппену эта настолка? — крайне недоверчивым тоном спрашивает Мундт, сдерживаясь чтобы себя ущипнуть и проверить реальность ли это. Ревность начинает вспыхивать куда большим огоньком внутри неё. — Ты ударился? Ты уже волнуешься насчёт того понравится ли ему или нет, словно готовишься к блядскому свиданию!       Расселл глупо моргает, осознавая этот внезапный выпад со стороны Кармен, а после вздыхает, откладывая коробку в сторону.       — Amor, — склоняя голову к груди, начинает он, — это всё глупости, что ты говоришь. Я задумался над тем, понравится ли ему, только из-за того, что это Ферстаппен и он похуже ребёнка. Будто ты не знаешь, как он ведёт себя, когда ему что-то не нравится. Он выгоняет журналистов с пресс-конференций, идёт бить лицо Окону и язвительно отвечает на вопросы о новом регламенте. Он просто истеричный ребёнок, к которому нужно найти подход.       Монтеро лишь недовольно сопит в ответ. Не встречается взглядом с парнем, чувствуя себя в момент крайне ревнивой идиоткой. Глупо ревновать своего любимого человека, с которым ты уже шестой год вместе, к человеку, которого он знает половину своей жизни и с которым никак не может заиметь линейной, спокойной дружбы. Или не глупо? В любом случае, это было резко. И вновь показало Джорджу, что она ревнует и боится происходящего. Но, быть честным, лишь глупый бы не боялся. Все знают, что случается с объектом влюблённости, когда он узнаёт о своём статуте. Он влюбляется. Рано или поздно.       — Кар, ну ты чего, — с ощутимой утомлённой лаской спрашивает Джордж, поднимаясь на ноги и в пару шагов преодолевая разделяющую их дистанцию. — Я люблю только тебя, — британские руки аккуратно опускаются на лицо девушки, заставляя посмотреть на себя. — Ты самая прекрасная из всех.       — Это тяжело, — тише и как-то неожиданно признаётся Кармен. — Не думать о том, что… — она запинается для глубокого вздоха, — что ты не влюбишься в него. Всё же мы видели не одну такую историю.       — Милая, — мягко роняет Расселл, с некой потехой рассматривая девушку перед собой, — я бы ещё мог влюбиться, если бы это не был Ферстаппен. Но это Ферстаппен. Человек, день знакомства с которым в календаре, я обвёл, как Судный.       — Это не смешно.       — А я и не смеюсь. Я реально помню эту дату, день и год, ибо мы даже тогда сумели повздорить.       — Ты мне не рассказывал, — слегка нахмурившись, бубнит Мундт, пытаясь понять, как относиться к этой информации.       — Не люблю делиться плохим, — беззаботно пожимает плечами Джордж и, быстро наклонившись, чмокает в носик. Это заставляет Кармен поморщиться, а после всё же улыбнуться. — И вообще, давай не будем думать о негативе. У меня есть ещё, — он вскидывает рукой, смазывая взглядом по наручным часам, — сорок минут, поэтому можем сходить в кофейню, что внизу нашего подъезда, — предложение Расселла находит свой ответ в недовольном кивке. — Ну же, señorita, позвольте мне развеселить Вас.       — Лучше продолжай выбирать дотошно настолки, — понимая, что на это у неё нет настроения, отвечает Мундт. Не то, чтобы она не хотела чашки какао и макаруна, но пока она соберётся — Джорджу нужно будет уже ехать к голландцу. — Мой совет брать маленькие, чтобы не так больно они били по голове, потому что если брать во внимание характер Ферстаппена — он точно попытается хотя бы одной, но по тебе попасть.       — Почему в твоём голосе нет смеха?       — Потому что я правда так считаю, — спокойно пожимает плечами она и уходит прочь, понимая, что ей срочно нужно переключиться. Ревность, несмотря на ласку и слова любимого, даже не думает потухать.

***

      8 сентября 2026       Вторник. Квартира Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако       19:28       Макс старается не нервничать, но факт второго вечера наедине со своим объектом любви — с Джорджем — нарастает внутри комком чувств. После разговора с Шарлем стало немного спокойнее. Всё же когда тебя поддерживают, пусть и не до конца понимают, что-то делать легче. Как минимум, пытаться откинуть свои сомнения и убеждения, ведь что слова отца, что слова друга немного глушат внутреннее чувство вины.       Да, и в каком-то понимании, тут его вины, в целом, нет. Он эти чувства не выбирал. Просто в один момент осознал, что Джорджа стало слишком много. И не в физическом плане, а в мыслях, взглядах и попытках найти. Расселл увлёк своим природным шармом и чем-то более глубоким, магнетическим, искренним. Когда Макс впервые рассказал о своих предположительных чувствах Дэнни, тот вскинул бровью и авторитетно заявил: «Ну, очевидно, что он тебе нравится — ты видел его смазливое личико?». Ферстаппен лишь отшутился, что да. Хотя, откровенно, уже тогда был готов возражать и говорить, что тут дело не во внешности, а в том, какой Джордж. Волевой, целеустремлённый, отзывчивый, весёлый и ещё десяток подобных черт, которые Макс нашёл за годы своей любви. Но, кажется, лишь он смотрит на британца и видит в нём то, что не видят другие.       Макс встряхивает головой и отгоняет эти мысли. Он не позволяет себе слишком глубоко в них погружаться. Ненавидит это чувство, которое идёт после: словно ледяная рука сжимает все твои внутренности в кулак и прокручивает им, выбивая воздух из лёгких. Эта непередаваемая тоска, что ты не можешь быть с человеком, от которой внутри всё замирает и ноет, нудит. Будто на несколько минут весь холод Антарктики концентрируется внутри тебя, и ты не знаешь куда деться. Точнее, ты до отчаяния хочешь быть с человеком в этот момент, но не можешь. И от этого понимания ещё больнее.       Дверной звонок заставляет котов, лежащих рядом лениво и протяжно мяукнуть, а Макса в который раз напомнить себе не забывать, зачем всё это. Никакой привязки, никаких розовых мечт. Сделка, после которой он, даст Бог, выживет и правда куда-то уедет. Далеко и надолго. Чтобы не видеть человека, от любви к которому знобит уже не первый год.       Прежде, чем открыть дверь, он почему-то бросает взгляд на себя в зеркале и тут же чертыхается. Глупые подсознательные порывы, всё же понравиться Джорджу, бесят. Цветы под повязкой на запястье зудят. Макс опускает на пластырь глаза и ловит себя на мысли, что впервые за долгое время без лонгслива, скрывающего доказательства его болезни. Небольшой квадрат пять на пять, который прячет под собой кровавые цветы. Поэтично, однако.       — Привет, — с едва уловимой улыбкой кивает Расселл, когда Макс немного показывается из-за двери, которую открывает.       — Привет, — машинально издаёт он, смазывая глазами по тому, какой милый румянец сегодня на скулах Расселла. Боже, да почему он это замечает и об этом думает? Видимо, подсознание, получив возможность проводить время с объектом любви, решило, что можно отрываться по полной. И это только второй день. — Это что? — ровно спрашивает Макс, поднимая правую бровь. Три разноцветные коробки в руках Джорджа заставляют напрячься.       — Пазлы, — спокойно отвечает Расселл и суёт в руки изумлённого голландца вещи. Проходит и принимается снимать кроссовки. Видит приготовленные те самые тапочки и быстро обувается. Ферстаппен сводит брови в искреннем недоумении и вновь опускает взгляд вниз.       — Погоди, они.       — …с котиками, да, — всё тем же тоном, словно в этом нет ничего такого, соглашается Джордж. Макс ещё раз выразительно моргает. — Я решил, что раз ты любишь котов, то они тебе зайдут больше, чем с машинками, — позволяя иронической ухмылке тенью залечь на лице, добавляет Расселл.       — Ладно, в любом случае, это хотя бы не настолки.       — Вообще, пазлы — это вид настольной игры-головоломки, — с видом знатока исправляет Джордж. — Но не волнуйся, и такие тоже есть, — указывая на рюкзак на своём плече, многообещающе кивает он. Ферстаппен понемногу приоткрывает губы в чистом изумлении и никак не решается хоть что-то спросить. — Так, я хочу пить.       И не дожидаясь того, чтобы Макс пришёл в себя с пазлами в руках, проходит внутрь квартиры, сразу направляясь на кухню. Открывает холодильник и берётся за новую бутылку минеральной воды. В целом, ведёт себя так, словно он тут не второй раз, а просто лучший друг Ферстаппена, которому на него осталось переписать квартиру. Через несколько секунд в дверях показывается уже не такой поражённый голландец. На его лице скорее тень злобы и недоверчивости.       — Хочу напомнить, что у нас лишь два часа, а не двадцать, чтобы играть в чёрт знает какие игры.       — Хочу напомнить, что у нас впереди два месяца.       — В лучшем случае.       — Макс, — со вздохом прерывает Джордж, закручивая крышечку на бутылке. — В любом случае, нам нужно чем-то заниматься. Ты подумал над своими предложениями? — вздергивая подбородком, спрашивает он. По тому как злобно сопит Ферстаппен становится понятно, что тот этим даже и не думал заниматься. — Вот и ответ, — пожимает он плечами и, обойдя парня, оказывается в гостиной, присаживаясь на диван. — Сегодня будем складывать пазлы.       — Самая нудная вещь в мире, если честно.       — Я думал слушать треп Гельмута — самая нудная вещь в мире.       — Ха-ха, — закатывает глаза Ферстаппен, пытаясь понять в какой момент неловкость Джорджа превратилась в спокойствие всего после одного совместного вечера. — Очень смешно.       — Знаю, — спокойно кивает британец. — Давай на скорость, чтобы мы были в привычных себе полевых условиях.       — Серьёзно? — недоверчиво хмыкает Макс. — Нам по двадцать восемь лет, а мы пазлы на скорость будем собирать?       — Ну, не только машинками это делать, — беззаботно отвечает Джордж, разводя руками в стороны. Ферстаппен делает рваный вздох, пытаясь понять, то ли это он сошёл с ума и, на самом деле, сейчас уже при смерти в реанимации, а это всё — его умирающая психика; то ли Расселл, который ещё два дня назад морщился при виде него в лифте, действительно, предложил складывать пазлы на скорость, словно они в садике. — Или ты боишься проиграть, мистер чемпион? — лукаво тянет уголком губ Джордж вверх, замечая то, как огонёк азарта разгорается внутри голубых глаз напротив. Первая мысль, что он так легко нашёл ту точку, на которую можно надавить, сменяется той, что у Ферстаппена, крайне глубокие глаза, и радужка переливом от светло-синего идёт почти что до тёмно-серого у зеницы.       — Смотри, ты не продуй, мистер самоуверенность, — пренебрежительно цокая языком, отвечает Макс и швыряет коробкой по парню на диване. Подаётся вперёд, присаживается в позе лотоса, чтобы быть ближе к журнальному столику. Джордж насмешливо хмыкает и спешит переместиться на пол по противоположную сторону.       — Будем на что-то играть? — распечатывая коробку, как бы между прочим интересуется Расселл, наблюдая за тем, как голландец дотошно выкладывает линию из пультов посреди стола, будто деля его на две равные части. Внезапно глаза цепляются за телесный пластырь на запястье и это чувствуется, словно ведро холодной воды. В момент напоминание, почему он здесь находится и пытается, условно, развеселить Макса, сменяется вопросом: «а какие они, эти цветы, которые растут на теле Ферстаппена?». Джордж с уроков биологии знает, что обычно цветы что-то символизируют или как-то связаны с объектом любви. Причём неважно, как именно: это может быть цвет, форма, сам цветок, аромат и прочее.       — Ты настолько азартный? — ровно хмыкает Макс, снимая плёнку с коробки. Милый коричневый котёнок-британец подмигивает ему с картинки, которую нужно сложить. Расселл приходит в себя, вырываясь из раздумий. Глупо моргает, отрывает глаза от руки парня и говорит первое пришедшее на ум:       — Я просто люблю выигрывать.       — По гонкам не видно.       — Ха-ха, — с очевидным сарказмом зеркалит реакцию голландца Джордж, но ловит себя на мысли, что впервые с момента, как Макс признался в своих чувствах, тот правда выглядит расслабленным. Он откровенно его подъебал, даже не оторвав взгляда от пазлов. — Я серьёзно.       Ферстаппен останавливается в своих действиях и поднимает глаза на напротив сидящего.       — Окей, можем сделать, — кивает он. — Что ты хочешь, если выиграешь?       — Ты подпишешься на меня обратно.       — Ты сейчас серьёзно? — с оттенком недоверчивого смешка спрашивает Макс, искренне раздумывая над тем, что ему послышалось.       — Ну да. Почему нет? Давай наведём суеты среди фанатов. Да и, быть честным, это было слишком детское поведение отписаться от меня после Катара.       Макс лишь замирает и вспоминает тот момент, когда это сделал. Неприятное чувство тревоги вновь селится внутри и хочется куда-то уйти, чтобы успокоиться. Делает несколько глубоких вздохов и пытается переключиться на что-то другое. Например, что должен сделать Джордж, если он окажется быстрее. А он окажется. Он всегда быстрее.       — Окей, а если выиграю я, то ты не делаешь свою Т-позу на подиуме до конца сезона. Сделаешь её вновь, когда получишь чемпионский кубок на награждении.       Джордж обескуражено на пару секунд затыкается, ведя подбородком немного в сторону. Осмысливает и как-то не верит.       — Я вот сейчас не могу понять: мне хочется поссориться, ибо это моя визитная карточка, или же спросить, ты что, настолько веришь в мой чемпионский титул?       — Ты лидируешь в чемпионате и скорее всего будешь до конца, поэтому да. Я верю, точнее, даже знаю, что ты победишь, — пожимает плечами Макс, словно в этом нет ничего такого. — Да и это будет эпично, когда ты в костюме Т-позу ебанёшь. Лицо Сулайема будет бесценно. Жаль я этого не увижу, — несмотря на то, что голос звучит ровно и как-то безразлично, это всё равно вызывает мурашки по телу Джорджа. Тот моментально поднимает взгляд на напротив сидящего, пытаясь найти правду. Правды нет, лишь фактов цветов на теле. — Хотя, откровенно, я просто не хочу видеть её до своей смерти, поэтому и ставлю такое условие.       — Ты очень круто на американских горках умеешь катать.       — Не любишь такую динамику в отношениях? — глупо выпаливает Макс быстрее, чем успевает осознать, что это слишком остро. По Расселлу видно, что и ему это выбивает землю из-под ног. Хотя на самом деле у него в мозгу моментально возникает ответ: «не забывай, что я встречаюсь с испанкой». — Ладно, забей. Я как-то… машинально.       — Давай мы будем пытаться игнорировать такие моменты, ибо неловкость убьёт нас быстрее.       — Меня.       — Я тоже не особо закалённый.       — Боже, какой тупой разговор, — внезапно роняет Ферстаппен, чувствуя себя максимально странно. Из груди Джорджа вырывается смешок. — Давай уже складывать пазлы.       — Окей.       Азарт, с которым Макс начинает сортировать детальки по цветам и отдельно ободок, заставляет Расселла немного напрячься. Не сказать, что он не уверен в своей победе, ведь судя по всему у него опыта куда больше (да, он сделал этот вывод только по тому, как Ферстаппен отказывался от этой игры), но зная, напор Макса, с которым он может бросаться в бой, расслабиться не может.       Пазлы на двести двадцать деталей каждый, обычно можно собрать за час-полтора, если нет больших однотонных участков. А их практически нет, кроме небольших вставок. Например, его рисунок — это мультяшный котёнок на гавайском пляже: юбка для танца хула, кокосы, типичный бар с холодными напитками, пальмы и песок. Вайб «Лило и Стич», но без инопланетян и людей. А у Ферстаппена: этот же котёнок, но украшающий ёлку. Каменный камин, куча разноцветных подарков, конфеты, игрушки, деревянный пол и снег за окном. Атмосфера «Один дома». В целом, главное отсортировать и можно складывать.       Первые пятнадцать минут парни молча раскладывают пазлы по кучкам, следующие десять — собирают ободок. Совсем не сговариваясь, но делают один и тот же алгоритм действий, да и движутся в примерно одинаковом темпе. Сесси, Донат и Джимми лениво бегают вокруг них, то и дело иногда выпрашивая немного ласки и любви. Правда, последние лишь от Макса, к Джорджу пока подходит лишь Сесси, тыкаясь мордочкой в локоть.       Расселл не знает, сколько времени проходит, когда его картина начинает вырисовываться, но, покосившись в сторону Макса, понимает, что и тот от него не отстаёт. Пытается ускориться, но каждая такая попытка лишь больше загоняет в какой-то стресс и то, что он не может правильно поставить деталь.       В какой-то момент, когда остаётся всего шесть пазликов, Джордж поднимает взгляд на Макса и впервые видит то, чего не видел больше десяти лет с момента одной команды. Необычайную увлечённость в деле и азарт, которые не скрыты шлемом. Голубые глаза Ферстаппена горят крайним интересом и собранностью, когда он быстро перебирает кучку пазлов, чтобы найти нужную. Лоб слегка нахмурен, пухлые губы — сжаты в тонкую линию, а челюсть, в целом, напряжена и говорит о собранности. Расселл цепляется взглядом за то, как при попытке правильно пристроить кусочек в общую картину, Макс прикусывает нижнюю губу, бегая глазами по готовым собранным частям. В целом, заостряет внимание на родинке, которая от этого становится более заметной и интересной? Так можно характеризировать то, что она делает с сознанием Джорджа, заставляя подмечать неважные до этого детали?       В любом случае, Расселл ловит себя на мысли, что впервые за долгое время действительно видит огонь задора и интереса в глазах Макса, для которого гонки в последние годы стали лишь рутиной. А если всё же нет, то за визором не очень-то и видно настоящесть.       — Сложил, — громко заявляет Макс, хлопая ладонью по последнему соединённому участку, словно прибивая этим. Поднимает победный взгляд на Джорджа, и тот сразу же дёргается от этого жеста, вспоминая об их соревновании. Он так и завис с несколькими последними пазлами в руке, не успев их прикрепить. — Я выиграл.       Расселл глупо моргает, убирая наваждение и тут же опускает взгляд вниз на собранную картину. И правда, котёнок Макса собран полностью и уже вешает новогоднюю игрушку в виде клубка на ель. Господи, ну и глупая же картина. Ноль милоты, сто процентов раздражения. Или же это про себя?       — Погоди, но…       — Никаких Т-поз до вручения кубка чемпиона, Джордж. Уговор, — словно Расселл и так не помнит об условиях, напоминает Макс. На его лице небольшая, но победная ухмылка — та самая, которая сверкает после тех заездов, где он с последнего места прорывается в лидеры.       — Ладно, хорошо, — сдаётся британец, понимая, что своим странным изучением парня напротив убил свою победу, хотя в руке оставалось всего шесть деталей.       — Ты так расстроен, что я на тебя не подпишусь или из-за своей позы? — голос Макса почти что беспристрастный, но в нём можно уловить настоящий интерес. Ферстаппен опускает взгляд на картину, замечая, что она также практически собрана.       — Люди, в целом, не любят проигрывать, — уклончиво отвечает Джордж, берясь за коробку, чтобы запихнуть игру обратно. — Тебе ли не знать.       Ферстаппен ничего не отвечает, ибо даже не понимает укол в сторону чего это. Скользит взглядом по этой мягкой растрёпанности парня напротив и вновь чувствует, как внутри жмёт от чувств. Расселл аккуратно собирает детали и параллельно дарит улыбку Сесси, которая сидит сбоку него, склонив голову набок, словно изучая. Это выглядит мило.       — Ещё пятьдесят три минуты, — проверяя таймер, оповещает Макс. Расселл, всё ещё обдумывая над причинами своего поражения, едва ведёт подбородком в его сторону. — Ещё один раунд?       — Не хочу, — ровно отвечает Расселл, а после решает подлить масла в огонь: — Постоянно делать вид, что я, правда, не мог найти место шести пазликам — всё же не смогу.       — Хочешь сказать, что поддался? — с недовольством напрягаясь, хрипит Макс.       — Ничего не хочу сказать, не волнуйся, — многозначительно усмехается британец, игнорируя пронзающий взгляд на себе.       На пару секунд виснет эта привычная напряжённая тишина. Ферстаппен ловит себя на неприятной мысли, что если Джордж поддался, то его объём жалости куда больше, чем он может представить. Это вызывает раздражение. Он уж точно не хочет быть жалким.       — Тогда в карты? — спокойно предлагает Расселл, вытаскивая из кармана новую колоду.       — На раздевание? — не думая, с неким злым фырканьем отзывается Макс, скрещивая руки на груди.       — А ты настолько хочешь меня голым увидеть? — почти не тушуясь, тем же ровным тоном интересуется Расселл, упирая прямой взгляд в Ферстаппена. От этого вопроса внутри Макса чувствуется внезапный укол: то ли действительно этого желания, то ли смущения. Мозг начинает генерировать совсем не те картинки, и он спешит прикрыть глаза на долю секунды, прежде чем ощетиниться.       — Джордж, напоминаю: мои чувства к тебе не значат, что я хочу увидеть тебя голым или трахнуть. Ты, правда, слишком карикатурный, — пытаясь звучать ровно, отзывается Макс. — Да и быть честным, чтобы увидеть тебя голым достаточно зайти в инстаграм — у тебя хобби выставлять такие фото.       — Ты ревнуешь?       — Почему ты ведёшь себя, как мудак?       — Прости, стараюсь этого не делать, но интерес берёт своё. Странно понимать, что меня любит человек, который последние два года фактически и не здоровался вне камер, — ровно отвечает Джордж, а после взмахивает картами. — На вопросы. Проигравший — отвечает на вопрос выигравшего, — Ферстаппен как-то нервно елозит, рассматривая синюю упаковку.       — Хорошо. Давай играть, — наконец-то говорит он, — но у меня условие. Тему ханахаки мы не задеваем, — поднимая указательный палец, добавляет Макс. Немного помолчав под выжидающим взглядом, всё же добавляет: — Пожалуйста.       — Хорошо, — соглашается Джордж, решая не акцентировать на этом внимание. — Понтун?       — Мг.       Расселл прежде, чем начать тасовать карты, показательно демонстрирует, что рукава его пусты и ничего там не припрятано. Макс лишь закатывает глаза на эту показушность и вздыхает. Джордж решает это игнорировать и раздаёт по две карты, а после кладёт колоду между ними. Подхватывает свои и смотрит. Две десятки — двадцать в сумме. Почти что идеально.       — Тебе нужна карта? — ровным голосом интересуется Джордж, уже чувствуя вкус победы. В голове сразу же прокручиваются вопросы, которые он может задать Ферстаппену. Тот долго всматривается в свои карты и кивает.       — Беру, — поднимая на мгновение указательный палец, Макс тут же им тянет карту с верха колоды. Смотрит на значение, подсчитывает в уме и как-то нечитаемо хмыкает. — Ещё беру, — недолгая пауза. — И ещё беру.       Расселл смотрит на пять карт в руках парня напротив и пытается понять, а знает ли он правила игры? Ну, либо же у него крайне низкие значения карт, во что верится с трудом.       — Я всё, — спокойно говорит Ферстаппен и, складывая свои карты в стопку, опускает их рубашкой вверх на стол, накрывая рукой.       — Мне тоже не нужно, — в том же тоне отзывается Джордж. — Вскрываемся?       — Мг.       — У меня двадцать.       — Впечатляет, — рассматривая две красные десятки, кивает Макс. — Ладно, а у меня — понтун.       Джордж зависает и с неким изумлением смотрит на пять карт Макса, которые тот крайне меланхолично выкладывает перед ним. Искренне не может поверить своим глазам: девятка, две тройки, четверка и двойка — в сумме двадцать одно. Действительно, понтун. Это невозможно. То есть, возможно. Но, господи боже, у него был идеальный шанс на победу.       — Как?       — Не знаю, — спокойно пожимает плечами Макс, явно наслаждаясь своей победой и реакцией британца. — Ты тасовал, не я.       — Ладно. Спрашивай.       — Ты, правда, поддался в пазлы?       Джордж устало вздыхает, цокая языком. Чувствует своим виском, насколько пронзительный взгляд голландца напротив и понимает, что не хочет ему отвечать.       — Нет. Я просто завис.       — Завис? — брови Ферстаппена сводятся вместе, позволяя морщине недоумения пролечь между. — Почему?       — Это второй вопрос, — ровно подмечает британец, вновь берясь за карты. Ответ лишь больше вгоняет Макса в раздумья и непонимание ситуации. Но он ничего не успевает найти для ответа, как Расселл вновь раздаёт карты.       — Тебе нужно? — голландец поднимает свои карты и смотрит. Девятка и тройка — всего двенадцать. Очевидно, ещё нужно брать. Кивает и тянется к верхней в колоде. Десятка. Двадцать два. Перебор.       — Я всё, — не выказывая своего проигрыша, спокойно кивает Ферстаппен. Джордж кивает и смотрит на свои карты. Десять и пять. Шанс того, что следующая карта значением будет шесть или меньше — скудный, но не нулевой. Отмахивается и вновь тянет. Четыре. Девятнадцать. Отлично.       — Я тоже. Вскрываемся?       — Мг.       Двадцать два и девятнадцать. Победа Джорджа. Макс выбирает игнорировать то, в какой прекрасной улыбке в момент расплывается Расселл. Кажется, её сверкание распространяется и на серо-голубые глаза, которые также начинают светиться неподдельной радостью. Также он выбирает игнорировать и то, как сердце в мгновение ока начинает быстрее биться от чувств к этому человеку, сидящему напротив.       — С первой победой, — давя в себе этот трепет, почти что безразлично бросает Макс. — Спрашивай.       Джордж подмечает то, как Ферстаппен прячет взгляд в колоде карт, которую подтягивает к себе, чтобы начать тасовать, и немного успокаивается, понимая, что забывает в какой ситуации сейчас находится. Чистит горло, а после всё же роняет:       — Твой любимый цвет?       — Это и всего? — искренне удивляется Макс. Он, правда, ожидал, что сейчас будет что-то более личное и с оттенком укола. Британец спокойно кивает. — Синий.       — О, — с оттенком уловимого изумления негромко издаёт Расселл, — мой тоже. Я, в целом, считаю, что это мой цвет. Ну… что он мне идёт и что он мне приносит удачу.       Макс лишь неоднозначно хмыкает, тасуя карты. Он не знает, что на это отвечать, что Джорджу идёт всё. Господи, как глупо и как слишком влюблённо.       — Он классный.       — Да, классный.       Разговор, как у детей в садике, которые только познают правила построения речи и общения с другими. Почему-то на первый взгляд безобидный вопрос начинает отдавать неловкостью. Макс быстро раздаёт по две карты и кладёт колоду между ними. Указывает Джорджу тянуть первому.       — Вскрываемся? — спрашивает голландец, когда сумма карт после четвёртой становится восемнадцать.       — Мг.       В этот раз оказывается ничья, отчего какие-то иронические смешки срываются с губ парней. Макс обводит взглядом Сесси, которая посреди партии спрыгнула с его колен и поспешила к Джорджу, начав тереться о руку, на что тот лишь машинально её погладил.       — Наверняка, она тебе сдала, сколько у меня очков.       — Очевидно, а ты сразу же это не понял? — поддерживает глупую шутку Расселл, обращая внимание на мурчащий клубочек у своего бедра. Эта кошка так любит ласку. Моментальная ассоциация, что Макс тоже, как хозяин, подкидывает картинку, где парень нежится в утренних лучах и точно уж смахивает на кота.       — Тебе нужно? — негромкий вопрос заставляет Джорджа вернуться в реальность из грёз и глупо моргнуть. Ферстаппен уже успел вновь потасовать и раздать карты. Поднимает и смотрит. Десять и туз. Понтун. Идеально.       — Нет, — прочистив горло, отмахивается он и хмурится, пытаясь понять, что за странные логические цепочки происходят в его голове. Макс тянет две карты и на последней разочарованно цокает языком. — Перебор?       — Мг, — кивает парень и показывает свои карты, тем самым вскрываясь.       — А у меня двадцать одно, — позволяя уголку губ довольно поползти вверх, сыпет соль на рану Джордж, а после, долго не думая спрашивает: — Кем ты хотел стать в детстве?       — Гонщиком.       — Это мечта твоего отца, не твоя. И мы сейчас не на интервью, чтобы ты заучено отвечал на вопросы, — спокойно возражает Расселл. — Поэтому, Макс, кем ты хотел стать в детстве?       Ферстаппен, который даже не думал о том, чтобы отвечать искренне и куда глубже на этот вопрос, нежели привычно, хмыкает от неожиданности. Устремляет внимание на парня напротив и действительно видит его неподдельный интерес. Джордж смотрит так, будто ему интересно. Слегка вскинув бровь, мягко, и прямо. Позволяет Максу полноценно рассмотреть эту серо-голубую зеницу, в которой сейчас отбивается свет ламп.       — Астрономом, — внезапно признаётся Макс. Этот ответ невероятно изумляет Джорджа, который ожидал слышать упрямство и отрицание до конца. Глупо моргает, осознавая значение этой профессии, и хмыкает.       — Почему?       — Это второй вопрос, — спокойно подмечает Ферстаппен, словно давая ответку, и вновь берётся тасовать карты.       Джордж лишь ровно хмыкает, смотря на парня как-то по-новому. Даже если откинуть все его сомнения, что Макс, правда, ответит, эта профессия слишком внезапная и необычная. Она не из тех, которые можно услышать от старшеклассников при опросе о своём будущем. Невольно, но вопросы вновь начинают роиться внутри, и самое противное то, что ответов и близко не найти. С каждой минутой, которую он проводит в компании голландца, он лишь больше понимает, насколько не знает его. Конечно, не сказать, что они хотя бы хоть когда-то были друзьями для таких тем, но сам образ Макса, который он выстроил за эти года, развеивается, а новый не спешит формироваться.       Новая партия заканчивается победой Ферстаппена, который позволяет себе сверкнуть довольной улыбкой. Голубые глаза слегка сощуриваются, когда он устремляет взгляд на спокойного Джорджа, который собирает карты. Он сейчас такой спокойный. Умиротворённый. Действительно сидит на полу его квартиры тасует карты и, кажется, не имеет этого отвращения, которое показал в лифте. Или же, по крайней мере, не показывающий этого.       — Почему ты здесь? — всё же решается задать интересующий вопрос Макс. Расселл вопросительно вскидывает бровью, словно не понимая сказанное, и отвечает:       — Потому что соглашение.       — Нет, — как-то рвано прерывает его Ферстаппен, — я о том, почему ты согласился. Ты мог этого не делать, а просто послать меня и мои… Ты понял.       — А, — с пониманием издаёт Джордж, а после облизывает губы, что тут же ловит взглядом Макс, пытаясь слишком об этом не думать. Но блеск розовых тонких уст уже не первый год преследует его. — Я не знаю, за кого ты меня принимаешь, Макс, но какими бы у нас отношения не были, ты человек, и я не хочу, чтобы ты умер, — голос размеренный, тихий и, можно сказать, мягкий. — Если моё присутствие замедляет рост цветов, то почему я должен это игнорировать? Если это поможет тебе дотянуть до лечения, почему мне не помочь? Раз ты не рассматриваешь вариант с операцией.       — Я не хочу делать операцию, — в том же негромком тоне, сразу же отзывается Макс, почему-то чувствуя, что ему вновь нужно это проговорить и очертить. Это вновь вызывает вопросы у Джорджа, который немного ведёт головой в сторону, изучая парня напротив. — Лучше, правда, подохнуть, нежели жить без чувств.       — Выбираешь умереть из-за любви?       — Разве тебе не приятно, что от любви к тебе умирают?       — Нет, — твёрдо отрезает Джордж с безэмоциональным выражением лица, совсем не оценивая этот иронически-болезненный смешок. — Это жестоко.       — Любовь такая и есть, — спокойно пожимает плечами Ферстаппен. — К сожалению, мне никогда с ней не везло… — эти задумчивые слова куда-то в сторону с уставшим вздохом. — Но давай закроем тему, — почти что молящим тоном добавляет Макс, отмахиваясь от этой темы. Сесси подбадривающе мяукает и, слезая с коленей Джорджа, спешит к своему хозяину, чтобы утешить. Парень на это лишь улыбается и, наклонившись, тепло чмокает кошку между ушек. Она лишь мурчит.       Расселл молча за этим наблюдает. Хотя, можно сказать, отсутствует в моменте, ведь мысли уносят куда-то совсем в другую сторону. Да, картина перед ним милая, но вопросы, количество которых лишь растёт, заставляют лезть раздумьями куда-то не туда.       Несколько следующих кругов Макс и Джордж, словно телепатически договорившись, проводят без острых углов и тем. Ферстаппен спрашивает о любимых вещах Джорджа, второй — о еде и вкусах, после чего плюётся на то, что Макс любит лакрицу (причём, вот эту голландскую: крайне солёную и несъедобную). Говорят о музыкальных вкусах, о книгах (к большому удивлению Расселла, Макс не только телеметрию умеет читать, а оказывается довольно сильным фанатом триллеров), и о гонках. К теме любви и ханахаки не возвращаются, но нельзя игнорировать слона в комнате, ведь факт того, что она висит над ними дамокловым мечом — чёткий.       Всё это время Джордж немного словно пребывает в каком-то другом измерении, внимательно изучая Макса. Без этих «мельком» и «с украдкой», а прямо, слегка хмурясь, не боясь и не чувствуя неловкости. По большей мере, его, правда, мучают несколько десятков вопросов. И это не смотря на те, что касаются индивидуальности Ферстаппена. Вот почему болезнь Ферстаппена развилась так быстро? Он не принимает свою любовь к нему? Если да, то почему? Если нет, то какие другие причины? Если что-то другое, то это может быть исключение из правил? Если исключение, то точно ли поможет лечение? Почему Макс не попросил помощи раньше? Зачем оттянул до последнего? Почему, в целом, его полюбил? За что?       Вот последнее одно из самых интересных. Быть может, это что-то о самовлюблённости, но Джордж искренне хочет понять, почему Ферстаппен его любит. В какой момент это случилось? Что сыграло главную роль? Да, понимание того, что вряд ли у Макса есть ответы, ибо любовь — это интересная штука, и она может проявить себя случайно, но всегда же есть катализатор. Вот у него с Кармен всё было спокойно и размеренно. Как по учебнику: знакомство, взаимная симпатия, несколько свиданий, после которых они поняли, что видят будущее одинаково и вот они до сих пор вместе, спустя шесть лет.       — Бля, — с цоканьем отзывается Макс, когда у Джорджа против его девятнадцати оказывается двадцать очков. — Лады, спрашивай, — сохраняя на лице мягкую усмешку, отмахивается он, подтягивая к себе карты.       Расселл хмыкает, а после всё же выпаливает быстрее, чем здравый смысл успевает его остановить:       — Ты сказал, что я тебя не привлекаю внешне, тогда ты меня любишь за то, какой я?       Макс, который буквально несколько минут назад ловил себя на мысли, что был слишком скептичен к такому времяпрепровождению и с Джорджем правда можно немного расслабиться, от неожиданности вопроса замирает и как-то глупо хлопает ресницами, пытаясь понять, правильно ли он понял. Внутри волей-неволей холодеет от зябкого противного чувства тревоги.       — Почему мы вновь об этом говорим? — пытаясь держать себя в руках, ровно спрашивает Макс. — Мы же договорились эту тему не затрагивать.       Джордж, который и сам это осознаёт постфактум, делает самое спокойное выражение лица и решает идти до конца. Внутренний голос, который нудит тем, что он еблан и это неправильно, он давит.       — Мы договорились не затрагивать тему ханахаки, а не любви.       — Это взаимосвязанные вещи.       — Но всё равно ты это не уточнил.       — Джордж.       — Макс.       Повисает небольшая тишина. Расселл замечает то, как лёгкий настрой голландца исчезает окончательно и он ощетинивается, скрещивая руки на груди. Через пару секунд искренне спрашивает крайне серьёзным тоном:       — Почему ты такой мудак?       — А почему ты молчал два года?       Макс затыкается от прямого вопроса, который просто сквозит виной и укоризной. Он, правда, звучит словно претензия, что Ферстаппен такой вот плохой, что молчал о своих чувствах. В моменте это ранит больше, чем факт безответной любви.       Звук таймера прерывает эту натянутую тишину между ними. Макс тянется рукой к своему телефону и кратко тычет пальцем, выключая. Показательно не смотрит на Расселла, прекрасно чувствуя его прямой и выжидающий взгляд. Господи, он ведь не думает серьёзно, что Макс ответит?       — Тебе пора, — наконец-то хоть какие-то слова срываются в воздух. — Время.       — Мг, — нечитаемо кивает Расселл, подхватываясь на ноги. Чувство вины и укоризны понемногу растёт внутри, отдавая в понимание, что он искренний долбоёб. — До завтра.       — Ага. Провожать не буду. Дверь захлопнешь.       Голос Макса звучит как-то механически. Джордж на мгновение зависает на своём месте, возвышаясь над журнальным столиком и парнем, который меланхолично складывает карты в колоду, чтобы потом засунуть в коробку. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но понимает, что ту небольшую связь, которую ему удалось установить с Максом за понтун, он резко отрубил своим тупым вопросом. Вот не мог сдержать свой интерес и язык.       Ничего не говоря, быстро проходит в коридор, обувается и смотрит на рюкзак, который ещё полон настолок, что он не вытянул. Решает оставить, чтобы не возить туда-сюда, хотя сейчас Джордж не до конца уверен, что теперь Ферстаппен захочет с ним играть во что-то ещё. Мягкое мяуканье снизу заставляет невесомо улыбнуться. Сесси, словно хозяйка дома, стоит посреди коридора и смотрит в ответ, будто провожая. Всё же не сдерживается и гладит её напоследок, прежде чем покинуть помещение.       Джордж на каком-то злом взводе спускается на парковку, находящуюся на заднем дворе многоквартирного дома, и чувствует, как адреналин последних десяти минут бьёт верхом. Сейчас он не особо и понимает, зачем начал давить в вопросе любви. Он, в целом, не понимает, зачем об этом спросил. Господи, как ужасно и тупо. Он надавил на человека, который и так переступает через себя, находясь вместе с ним. Он надавил на человека, который и так умирает от любви к нему. Блядь. Еблан.       Присаживается на место водителя, но заводить не спешит. Ухватывается руками за руль и крепко сжимает, злясь на себя за свою несдержанность. Чёртов интерес, который ему нужно было задавить, который нужно было засунуть глубоко и надолго. Но трудно сдержаться, когда осознание того, что Макс Ферстаппен, действительно, его любит каждый раз доходит до его мозгов. Это слишком нереально.

21:41 [Amor]:

ты уже выехал?

      Сообщение от Кармен заставляет вздрогнуть и прийти в себя. Джордж берётся за телефон и быстро отписывает, что в дороге, криво усмехаясь, что списать на заторы не получится. Внутри слишком нехорошее чувство. Слишком неприятное и виноватое. Резко отбрасывает айфон на соседнее место и концентрируется на машине. Хватается за ремень безопасности и быстро защёлкивает. Всё ещё слишком агрессивно. Глаза бегают по темноте парковки, которую прерывает лишь уличный свет, выглядывающий из-за угла.       Неожиданно знакомый силуэт показывается из здания, и Джордж, который уже готовился завести машину, замирает. Макс выглядит уставшим, унылым и потерянным. Как-то быстро натягивает капюшон кофты поверх кепки и ссутуливается, утыкая взгляд в асфальт. Такое впечатление, что он хочет спрятаться и не показываться миру вообще. Чтобы, в целом, его никто не узнал. Расселл проводит его взглядом до поворота улицы и чувствует недоумение, искренний вопрос: «куда это Макс на ночь глядя идёт?». Едва слышное желание пойти следом он отгоняет, встряхивая головой и заводит машину, напоминая себе, что его ждёт Кармен.

***

      9 сентября 2026       Среда. Тренажёрный зал Fit Factory. Монте-Карло. Монако.       10:26       — Ты слишком агрессивно это делаешь, — звучит резонное замечание Алекса, и Джордж, который успел погрузиться в свои мысли, резко возвращается в реальность. Глупо моргает и утыкается в друга вопросительным взглядом, мол: «что?». — Ты так себе мышцы перегрузишь, если продолжишь бездумно так делать, — кивая взглядом на штангу в руках Расселла, объясняет он, даже не пытаясь делать вид, что не понимает, отчего друг такой отсутствующий.       — Бля, — лишь и изрекает британец, пытаясь положить спортивный снаряд на место. Албон тут же подхватывает за гриф и помогает закрепить на стойке. Джордж выпрямляет руки вдоль тела и чувствует, как они гудят из-за неправильной техники. Цокает языком и выпрямляется, утирая лицо полотенцем.       — Вижу, прошло всего два вечера, а он уже заполнил твои мысли? — с тенью смешка начинает друг, пытаясь сдержать весь поток шуток, которые крутятся в его голове.       — Очень смешно, — хмуро отзывается Расселл, даже не пытаясь включать дурака в вопросе: «кто он?».       — Да, это реально смешно, — не пытаясь давить смех, кивает Алекс. Ловит обозлённый и предупреждающий взгляд британца и поднимает руки, мол: «ладно-ладно, молчу». — Ну и как?       — Никак, — фыркает Джордж. — Это никак.       — Было бы никак, ты бы не зависал в своих мыслях, не жалея свои руки перед гоночным уик-эндом, — резонно подмечает Албон, беря бутылку воды. — Ссоритесь? Или что?       — Да нет. Точнее… не совсем, — понимая, что разговор с другом всё же поможет немного разложить мысли по полочкам, сдаётся Расселл. Делает паузу, чтобы успокоиться и уловить, что именно он хочет сказать, а после сталкивается с заинтересованно-озорным взглядом Албона. — Он слишком не понятный для меня человек сейчас, — честно говорит Джордж, подбивая носком гантели в сторону, чтобы они крутились. — Ничто в его поведении не показывает, что он, правда, меня любит. Мы просто…       — Погоди, — мягко прерывает его Алекс, присаживаясь перед ним в позу лотоса. — А чего ты ожидал? Что он будет сидеть с глазами-сердечками и не отводить от тебя взгляда? — недоумённо спрашивает он, и Расселл цокает языком.       — Конечно, я этого не ожидал, — огрызается Джордж, чувствуя себя слишком странно. Словно он врёт сам себе, отчего неприятные мурашки изнутри бегают по телу, вызывая мелкую дрожь. — Просто… Просто это странно. Он странный, — Алекс лишь вскидывает вопросительно бровью. — Макс не похож на человека, который любит.       — Ты тоже не похож на человека, который любит, но ты же любишь Кармен.       — Блин, Ал, ты не понимаешь.       — Тебя? Очевидно, — усмехается Албон, рассматривая то, как лучший друг закрывает ладонями лицо, про себя взвывая. — Джордж, при всём моём уважении, но ты несёшь хуйню. Такой человек, как Макс до последнего будет скрывать и давить свои чувства. Это показывает то, что он оттянул до третьей стадии и согласился лишь из-за того, что умереть всё же страшно. Если ты думал, что он будет предпринимать попытки тебя охомутать, то ты тупее, чем я думал.       — Спасибо за поддержку, — язвительно отвечает на всю эту тираду Расселл, раздражённо выдыхая. — Я и не думал, что он будет меня пытаться охомутать. У нас соглашение есть. Просто… Просто я думал, что он будет более…       — Какой?       — Не знаю, — честно отвечает Джордж, понимая, что впервые говорит правду. С тем, как он узнал о чувствах Ферстаппена, не только его прежний образ рассыпался в труху, но и понимание того, какими теперь будут их отношения. И было это искренне, то ли страх, то ли предвкушение: что поменяется? Оказалось, что ничего. Макс такой же, как всегда. И это… Разочаровывает? Он не понимает это чувство, которое полнит его изнутри. Быть может, это действительно о самооценке и самоутверждении, ведь кому не приятно узнать, что его недруг правда его любит? Есть вот какое-то чувство превосходства и преимущества. Но беда в том, что и насладиться им Джордж не может из-за слишком обычного Ферстаппена, который не даёт ему этого. Боже, он мудак. О чём он вообще думает? Это ненормально и бесчеловечно.       — Я спросил его, за что он меня любит, — ровно говорит Расселл, потупившись взглядом в пол между ним и Алексом. Последний, к слову, хмыкает, тянется вперёд, берёт руками лицо друга и внимательно осматривает, вертя в разные стороны. Джордж спрашивает как-то испуганно: — Что ты делаешь?       — Ищу следы того, как въебал тебе Ферстаппен за это, — абсолютно серьёзно отвечает Албон. Британец несколько секунд хмурится, а после раздражённо цокает и отпихивает ладони друга, что в момент заливается смехом.       — Да иди ты.       — Странно, как ты не пошёл, с такими вопросами, — пожимает плечами таец. — Нет, серьёзно: нахуя ты это спросил? Что ты ожидал от человека, который и так переступает через себя каждый раз, когда находится наедине с тобой? Ты мог быть менее… м-м… ебланом?       — Этот разговор — был ошибкой, — поднимаясь на ноги, чётко роняет Джордж.       — Нет, ошибкой было спросить, — спокойно парирует Албон. — И сейчас ты закрываешься, ибо прекрасно понимаешь, что это так.       — Да, хорошо. Я еблан, ты это хочешь услышать?!       — Джорджи, мне до этого по боку, ибо я это и так знаю. Эти слова ты должен сказать другому человеку, а ещё извиниться, — оглядываясь по сторонам, чтобы понять, кто слышал этот эмоциональный выпад друга, мягко начинает Алекс. — Слушай, каким бы для тебя непонятным сейчас не был Макс — это не повод задавать слишком личные вопросы, и плевать, если ты их причина.       — Давай ты не будешь читать мне нотации? — менее раздражённо, но всё же шикает Джордж. — Я это и без тебя понимаю. Просто мне тоже не по себе и тяжело от всего этого. Не слишком легко создавать видимость, что ничего нет, когда тебе каждый день приходится проводить время с Ферстаппеном.       — Я и не говорю, что тебе легко, — примирительно отзывается Албон. — Но всё же это твоё решение, как себя вести с Максом. И поверь, тебе было бы куда проще, если бы ты попытался стать ему другом, а не раздражающим обстоятельством в жизни. Насколько мне известно, негативные эмоции тоже плохо влияют на развитие болезни.       Это заставляет Расселла застыть и медленно моргнуть. Блядь. А об этом он не подумал. Не о том, чтобы стать другом, а о негативном влиянии их ссор и самоугрызении Макса, которое точно есть. За своими какими-то эгоистичными порывами он немного забыл, что всё это делается, чтобы помочь Ферстаппену дотянуть до экспериментального лечения.       — Ладно. Я понял.       — Не знаю, что ты понял, но, надеюсь, нужные вещи, — не решаясь больше лезть в болото под названием: «голова Джорджа Расселла», с какой-то тенью укоризны кивает Алекс. Хлопает ладонью по его плечу. — Ладно, я домой. Мне ещё чемодан нужно собрать перед вылетом. Заеду за тобой в пять, как и договаривались.       — Ага, — лишь и кивает Джордж, понимая, что его ожидает скорая и обязательная встреча с Максом.       И всё же стоит извиниться.

***

      9 сентября 2026       Среда. Квартира Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       14:01       Вчерашний вечер даёт о себе знать натянутым молчанием и отказом Макса играть в хоть какие-то игры. Они вновь возвращаются к начальной точке, где напряжённая неопределенность полнит тишину между ними.       Ферстаппен сидит в кресле и, уставившись в свой телефон, молчит. Уже час. Он даже не поздоровался, а лишь кивнул в приветствии, когда открыл дверь. По нему видно, как он не желает всего происходящего и, если бы не умирал от цветов, то точно бы захлопнул перед носом британца дверь.       — Ты летишь на гран-при? — задаёт самый глупый вопрос, который только можно задать, Джордж и всё же искренне надеется, что Ферстаппен обратит на него внимание. Но тот не ведёт и бровью, а просто отвечает:       — Мг.       — Правда?       Ладно, этот вопрос тупее. Он заставляет Макса на секунду замереть, поднять взгляд чуть выше телефона, а после скосить глаза на парня на диване. Тот, откровенно говоря, выглядит не то, чтобы жалко, а скорее обосрано. Будто на минном поле и шаг влево, шаг вправо — и он труп.       — Нет, Джордж, неправда. Прикинь? — спокойно отвечает Ферстаппен, позволяя язвительности разъедать натянутую тишину. — Ведь моё лечение совсем не прервётся.       — Прости, тупой вопрос, — примирительно поднимает руки Расселл. Ловит себя на мысли, что чувствует себя так, словно как-то по-крупному проебался перед Кармен и сейчас пытается всё исправить. — Я просто… ну… Ладно, я молчу, — сдаётся Джордж, вновь утыкаясь глазами в журнальный столик. Макс ещё пару секунд прямым взглядом испепеляет висок парня и опять смотрит в телефон.       Расселлу думается, что эта угнетающая тишина его добьёт. Сжимает руки в кулаки и понимает, что выхода нет — и нужно извиниться сразу же, лишь бы убрать эти недомолвки. В целом, он чувствует себя виноватым, ибо объективно спросил хуйню, которую они договорились избегать. Неприятное нудеющее чувство заставляет искоса поглядывать на парня.       — Ладно, слушай, — замечая, что время на дисплее перевалило за второй час, всё же начинает Джордж, подаваясь вперёд. Макс едва стреляет взглядом в его сторону. — Я не должен был у тебя это спрашивать. Это было неправильно с моей стороны. Я мудак, и признаю это, — весь вид Ферстаппена просто-таки орёт о том, насколько он не заинтересован в этой тираде. — Просто… мне правда не по себе от… кхм… того факта, который я узнал. И не в понимании неловкости, а в понимании именно недоумения — почему? Типа, понимаешь…       — Понимаю, — как-то нетерпеливо прерывает его Макс, не желая слышать вновь этот вопрос. — Не продолжай, — голос резкий и недовольный. Чётко дающий понять, что он не желает говорить на эту тему. Хотя, если так подумать, Ферстаппен уже не раз это вчера сказал, и показывает это своим видом. Может быть, Джордж и не такой умный, как думал себе Макс.       — Хорошо, — послушно кивает Расселл, захлопывая рот. Но не на долго. Как только голландец вновь опускает взгляд вниз, тот вновь начинает говорить: — Я просто хотел извиниться за свою… не знаю, как это назвать. Несдержанность? Любопытность? В любом случае, действительно прости.       В ответ срывается лишь уставший вздох. Сесси на коленях Макса мурчит и потягивается, а после, как бы случайно, начинает вилять хвостом, мешая нормально залипать в экран, ибо пушистая часть туши то и дело смазывает по яркому дисплею. Это заставляет всё же выключить телефон и поднять голову на Джорджа. Нехотя, но голубые глаза сталкиваются с серо-синими, и внутри вновь холодит этим странным чувством то ли предвкушения, то ли надежды. Расселл смотрит так, словно ему правда жаль.       — Окей, замяли тему, — сдаваясь, отмахивается Макс, не зная, что ещё можно сказать в этой ситуации. Послевкусие вечера кислит на языке, вызывая крайне неприятные мысли и раздумья в голове, и от этого он не может избавиться.       — Ты не злишься?       — Злюсь, — спокойно опровергает Ферстаппен, вскидывая плечами. — Но скорее на себя, что оказался в этой крайне ебаной ситуации.       И этот ответ совсем не ясен Джорджу. В какой именно ситуации? В этом моменте из-за вчерашнего вопроса? Из-за просьбы помочь и соглашения? Или, в целом, из-за того, что влюбился в него? Задать уточняющий вопрос не позволяет здравый смысл. Отмахивается от всевозможных продолжений разговоров и останавливается на одном, которое, правда, будет самым правильным. Ну, относительно.       — Давай, в целом, попробуем быть просто друзьями этот срок? — просьба звучит негромким, но уверенным голосом. Глубоким и мягким. И от этого у Макса идут мурашки по телу. — Я, правда, хочу тебе помочь.       Ферстаппен замирает. Если верить вчерашнему ответу Джорджа, то он решил помогать ему из добрых намерений, не только из-за совести и понимания, что нужно. А, действительно, из-за желания.       — Пообещай больше не задевать эту тему.       — Хорошо, — кивает Джордж. — Обещаю больше не спрашивать об этом. И обещаю больше не быть мудаком.       — Не стоит обещать последнее, ибо быть мудаком у тебя получается лучше всего.       — Не знаю, что тебе на это ответить, — честно бормочет себе под нос Расселл, чувствуя себя слишком странно.       — Ничего не отвечай. Хватит уже этих ответов.       Косвенный намёк на вчерашнюю ссору от Макса он решает игнорировать. Кивает, словно собачка на торпеде, и понимает, что это шанс убрать это ужасное молчание полностью. Опускает взгляд на упаковку карт, которая осталась лежать на журнальном столике и тут же указывает взглядом:       — Сыграем?       — Только не карты, — с тенью усталости взвывает Макс, откидывая голову назад. — Давай лучше пазлы. Ты вчера три коробки приносил. Ещё одна лежит нетронутая.       — Окей, — улыбается Джордж, сползая с дивана на пол, чтобы быть ближе к столику. — Только я собираю ободок.       — Иди нахуй, — серьёзно заявляет Ферстаппен, присаживаясь с боковой стороны столика, — единственное, что ты будешь собирать — это свои зубы, ибо я буду драться.       — Ты ребёнок, Макс, — закатывает глаза Расселл, не пряча лёгкой усмешки.       — Сказал человек, который первым заявил, что собирает ободок. Ты б ещё «чур» добавил.       — Помниться, ты вообще был против собирать пазлы.       — Так мы играем или нет? — также включая дурака, спокойно спрашивает Ферстаппен, прерывая этот спор.       Джордж хмыкает на это, закатывает глаза и кивает, решая уступить в честь полноценных извинений. В целом, проводить время с Максом оказывается не так плохо, как он думал изначально. Даже легко и спокойно. До тех пор, пока взгляд вновь случайно не выхватывает пластырь на запястье, а мысли не напоминают почему он здесь.       От любви к нему умирает не просто человек, а Макс Ферстаппен, и в это всё ещё не верится. В любом случае, думать о происходящем он будет позже, а сейчас — пазлы и очередная попытка завязать дружбу.