Уцуро: Инструкция по саморазрушению

Хирузен Я вытряхнул из трубки остатки табака, постучал об ладонь и в очередной раз просмотрел бумаги. В личном деле Мидзуны Уцуро сказано: «Навыки средние. Одна-две сильные техники в арсенале. Среднее тайдзюцу». И все, что она делала на арене, подтверждало это: беготня, крики, нелепые движения. Но когда опустился туман, и потом, у раненого товарища... Можно спрятаться во мгле, растоптать цветок, но волну такой чакры не скроешь. Я помню это ощущение слишком хорошо. Как девчушке из Кровавого Тумана достался такой геном? Первый...неужели мы что-то о тебе не знали? В кабинет вошел Ибики. — Вызывали, Хокаге-сама? — Девочка из Тумана. Уцуро. Я хочу видеть полный отчет о ее происхождении. Кто ее родители, откуда они, всю генеалогию. И... — я сделал паузу, поднося к губам мундштук. — Приставьте к ней верных шиноби, но тайно. Не хочу, чтобы Корню стало что-то известно раньше времени. — Думаете, она шпион? — спросил Ибики. — Я думаю, она — ресурс. *** Тацуя сидел на другом конце скамейки, смотрел в стену и молчал. Я грызла кожу возле ногтей и периодически хрустела землёй. Явился капитан, за ним врач — и нас наконец провели в палату. Перед дверью врач явно хотел что-то сказать, но капитан проигнорировал его «я бы хотел обсудить…» и вошел внутрь. Рё сидел, опираясь на несколько подушек, из приоткрытого окна падал резкий солнечный свет, и на ветру колыхался застиранный тюль. Его переодели в больничную сорочку. Велика — широкие рукава висели до локтей, а ниже, у запястья, прижатый пластырем, катетер, от которого тянулась тонкая трубочка к капельнице. Правая рука перебинтована, шея тоже. Одеяло натянули до пояса и туго заправили под матрас — словно пеленали покойника. Я села у кровати, Тацуя, врач и капитан встали с другой стороны. — Это лечится? — спросил капитан. Врач не успел сказать главное и теперь, заметив, как Рё метнул на него напряженный взгляд, медлил. — Позвольте вас на минутку… — врач понизил голос и кивнул на дверь. — Нет! — встрепенулся Рё и сжал ткань. — Говорите! При мне! Врач перевел взгляд с капитана на Рё, сжав края папки. — Спинной мозг — очень сложная структура, — начал он не сразу. — Нервные волокна и каналы чакры в нём не регенерируют сами по себе. Он вздохнул. — У Рё тяжелые травмы. Мы сделали всё, чтобы спасти его жизнь… но восстановить функции на этом этапе не представляется возможным. Рё уставился в потолок, на щеках заходили желваки. — Угу, — отозвался капитан, затем кивнул врачу. — Когда его выпишут? Как будто речь шла о сломанном кунае. Когда починят? А если не починят — когда можно списать? — У пациента серьёзные повреждения внутренних органов, — ответил врач. — Я бы рекомендовал стационарное наблюдение как минимум в течение месяца, возможно — полутора. — Раньше никак? — Если поспешить с транспортировкой, велик риск внутреннего кровоизлияния и осложнений, — последовал ответ. — Не беспокойтесь, принимающая сторона обеспечивает участникам экзамена полную медицинскую помощь. Я настоятельно рекомендую подождать не менее месяца. — Месяц, — эхом повторил капитан и посмотрел на Рё. Тацуя упрямо пялился в стену. Плечи каменные, челюсть сведена — непонятно, злится он или просто пытается не сорваться. Рё сжал кулаки так, что костяшки побелели, смотрел перед собой, не дрогнул. Потому что так нас учили: ты должен быть сильным. Врач кашлянул, словно собирался что-то добавить, но передумал. — Я буду неподалёку, — сказал он наконец и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Стало тихо. Капельница капала ровно, с одинаковыми паузами. Где-то в коридоре хлопнула дверь, потом заскрипела тележка и снова стихло. А потом глаза Рё расширились, он часто задышал и дёрнулся, в ужасе уставившись на свои ноги. На секунду все замерли. Между бёдер, где ткань провисала, расползалось тёмное пятно. Рё схватил края и стал закидывать все на себя. Он мог оторвать от матраса только шею, плечи и руки. Тянулся изо всех сил, пытаясь скрыть то, что все уже увидели. Капитан даже не моргнул. Лицо осталось абсолютно пустым, словно он смотрел не на расплывающееся пятно мочи, а на скучную карту местности. Ни отвращения, ни жалости — ничего. Тацуя сделал шаг назад, а потом быстро опустил взгляд вниз. Я вскочила, скинула с себя куртку и накинула сверху. Руки сделали это раньше, чем я успела подумать. — Вы можете остаться, — сказал капитан, не повышая голоса. — До отбоя. Вечером никаких прогулок по деревне. Ясно? Посмотрел сначала на Тацую, потом на меня, словно проверяя, поняли ли. Рё молчал. Капитан кивнул сам себе, развернулся и направился к выходу. Уже взявшись за ручку, замер на секунду, но не обернулся. Перед тем, как дверь закрылась, мы услышали приглушенные но, увы, довольно разборчивые слова капитана: — Целый месяц здесь торчать… Щелчок, и снова тишина. Тацуя не двинулся сразу. Он смотрел на Рё слишком долго. Не на лицо — ниже, туда, где простыня лежала неподвижно. Его челюсть дёрнулась. Он сглотнул. — Я… — начал он и замолчал. Рё не смотрел на него. Тацуя резко отвернулся, будто его ударили, и шагнул к двери. Уже на пороге он замер, стиснув косяк пальцами, обернулся через плечо, словно хотел что-то сказать. Но не сказал. Разжал руку и вышел. Из коридора донеслось одинокое эхо его шагов. Рё лежал неподвижно ещё несколько секунд. Потом его дыхание сбилось. Он вдохнул резко, слишком глубоко, словно захлебнулся воздухом, и тут же выдохнул — коротко, рвано. Пальцы судорожно вцепились в простыню, ткань натянулась и пошла складками. Он попытался приподняться — дёрнулся всем телом сразу. Ничего не произошло. Потом он медленно повернул голову ко мне. — Зачем ты это сделала? — слова падали тяжело, как булыжники в стоячую воду. — Я не просил об этом, — голос задрожал. — Слышишь? Я не просил об этом. Напрягшись, он сумел ухватить двумя пальцами мою куртку, подтянуть и бросить в меня. — Убери нахрен! — заорал он на всю палату. Я поймала ее, прижала к себе. — Вали отсюда! — он схватил с тумбочки пачку с пудингом и кинул в меня. Я увернулась на автопилоте и ощутила, как внутри поднимается раздражение. — Ты какого на меня орешь? — пробормотала я. — ВАЛИ ОТСЮДА! — Рё схватил стакан и кинул в меня. — ТЫ КАКОГО ХРЕНА НА МЕНЯ ОРЁШЬ, ПРИДУРОК! — я отбила ладонью стакан, он отлетел в стену и с дребезгом разбился. Рука онемела от удара. Наплевать. — НЕ СМЕЙ НА МЕНЯ ОРАТЬ! Рё пошарил рукой, нащупал подсумок и замахнулся, но не стал его кидать, а только положил себе на живот и зыркнул на меня покрасневшими глазами. — Мне от тебя ничего не нужно, просто уйди! — А с какого я должна уходить?! Не хочу и не уйду, понял? — я отбросила куртку и встала у кровати, нависая над Рё. — Потому что я не хочу тебя видеть. Я хочу быть один, ясно? Оставь меня одного! — его уже трясло. По глазам я видела — он перестал слышать меня. Взгляд стеклянный, будто он уже ушёл туда, откуда не возвращаются. — Успокойся! Он вытащил из подсумка сюрикен и бросил в меня. Не так, чтобы точно попасть. Сюрикен просвистел у лица — задел щеку, заставил отпрыгнуть. Этого хватило. Рё успел достать кунай. Я рванула вперед, схватила его руку и потянула к себе, но он успел надавить, лезвие вошло в кожу, из тонкой линии брызнула кровь. Рё сопротивлялся, кряхтел, подтягивая его, и тогда я уперлась ногами в пол и, используя все тело, дернула на себя. Слишком сильно. Рё, лишенный опоры в ногах, не смог заблокировать инерцию, и мы повалились на пол. Его ноги упали с глухим шлепком и так и застыли. Покрывало белым парусом свесилось к полу. Кунай выскользнул из его руки, звякнул о пол и отлетел в сторону, но Рё всё равно потянулся к нему, и тогда я использовала технику воды, минимальный поток, и оттолкнула оружие к противоположной стене. Пол был холодным, по палате разносился звук тяжелого дыхания. Он посмотрел на кунай, встал на локтях и пополз. — НЕТ! — я обхватила его за плечи и притянула к себе. — Не надо! — Отпусти меня! — он стал вырываться, бить меня, но я только сильнее прижимала его к себе. — Пусти! Пусти... На несколько минут мы стали шорохом одежды, короткими вскриками и глухими ударами. — Пусти... — сказал он слабо и...всхлипнул. — Пожалуйста, пусти меня. Я должен...должен это сделать. — Заткнись, — прошипела я, чувствуя, как горло сдавливает от подступающих слез. — Ты поправишься, ясно? Слышишь? Я обняла его, уткнулась в плечо. Сорочка пахла стерильностью и кожей. Он сделал вялую попытку разжать мои руки, а потом обмяк. — Я калека, — его голос сорвался. — Я мусор. Мне нельзя возвращаться. Меня бросят гнить. — Никто тебя не бросит. — Лучше бы он сломал мне шею, — выдохнул Рё, содрогаясь от слез. — ЗА-ТКНИСЬ! — я перевернула его и нависла сверху. — Врачи — идиоты! Они просто ничего не знают! Мы найдём способ вернуть тебе ноги, понял! Я знаю, что есть ирьенины, которые и не такое умеют! Я найду их, и ты будешь ходить! — Да где ты их найдешь, идиотка? — сказал он устало. — Мы в чужой стране. У тебя ничего не выйдет. Просто оставь меня и всё, тебе не придется делать это самой. — Месяц. — Что? — У меня есть месяц, чтобы найти. Слышишь? Месяц, и я приведу к тебе того, кто поставит тебя на ноги. А ты будешь лежать и ждать, понял? И если через месяц я не справлюсь, обещаю, я сама лично тебя добью. Рё фыркнул — слабо, безнадежно, все ещё со слезами, катящимися по вискам, но это было похоже на перемену. — У тебя не выйдет. — Что, слабо для шиноби Тумана поваляться месяц в постели? — я ехидно прищурилась. — Да иди в задницу! — выдохнул он. И тут в палату вбежали медсестры. Две. Одна, старшая, тут же оттащила меня за предплечье: — Вы с ума сошли?! Это травма позвоночника! Вы понимаете, что вы могли сделать?! — она присела рядом с Рё, её взгляд скользнул по ране на шее, потом по кунаю и уперся в меня. — ВЫЙДИТЕ СЕЙЧАС ЖЕ. Младшая медсестра помогла мне встать и направила к выходу, приговаривая что-то нейтрально-предупредительное, а я смотрела на Рё — неправильно лежащие ноги, пятно на штанах, кровь на вороте. Ждала, что он посмотрит и кивнёт. Что я увижу: он согласен ждать. Но дверь закрыли раньше, чем он поднял голову. *** Меня выставили из палаты так, как выставляют нежелательных родственников: вежливо, но двумя руками за плечи, с улыбкой, в которой уже приготовлено “мы сейчас охрану позовём”. Дверь закрылась с тихим щелчком, который повис в тишине больницы. Я осталась стоять в коридоре, воздух пропитан смесью мыла и сладковатого духа хлорки, и медленно опустила взгляд на руки. На ладонях неопрятными разводами застыла кровь Рё. Она уже успела высохнуть, стягивая кожу тонкой, шелушащейся пленкой. Я смотрела на эти пятна, а за окном сияло солнце, люди смеялись, кто-то купил даифуку и радовался, как нормальный человек. Так. Варианты. Орочимару… Такое себе. Цунаде… Может быть где угодно. Появится в Конохе, когда Ре уже доставят в Кири. Джирайя. Он уже в деревне? Или нет? С Наруто? Или сидит в какой-нибудь бане и пишет продолжение “Ича ича”? Медленно плетусь по коридору, разглядывая пол под ногами. Останавливаюсь. Точно. Есть ещё Кабуто. Он ведь гениальный медик, да? Плохая идея. Но даже если допустить возможность… где я его найду? Там ведь что-то было…Какаши. Госпиталь. Поймал. Или почти поймал. И это, кажется, было сразу после отборочных. То есть, если я правильно понимаю таймлайн, сейчас как раз то самое “сразу после”. А значит Кабуто уже превратился в человека, которого не найдут даже те, кто ищет людей профессионально. Сажусь на топчан у стены, откидываюсь на стену и смотрю в потолок. Есть, конечно, ещё вариант раскрыть возможности мокутона. Он вроде лечит. Правда ведь? Если попытаться, поискать информацию… Скорее всего ничего не получится. Но попробовать стоит. *** Через пару часов я выяснила главное: секретные техники великого Бога Шиноби рядом с мангой не лежат. Вышла из библиотеки с ощущением, что пыталась зачерпнуть океан чайной ложкой. Я направилась подальше от центральных улиц, к ближайшему перелеску — пора заняться старой доброй практикой. По дороге накрыла паранойя: а вдруг за мной уже следят? а вдруг я уже на карандаше? Я оглянулась. Никого. Цикады, трава, птица где-то в небе. Солнце жгло макушку. Мир выглядел безмятежным. Сердце не верило. Пришлось побродить, пряча следы, пока наконец не нашла место у самой кромки леса. Я села на корточки, сорвала тонкую, надломленную ветку, вторую, третью. Сложила. — Ну давай, — пробормотала я. — Попробуем. Я положила пальцы на слом и попыталась “почувствовать жизнь”, как в учебнике. Ничего. Я попробовала снова. И снова. Сначала было только ощущение жара в ладони, как от слишком горячей кружки, потом слабое покалывание, потом — неприятная пульсация, а затем — щелчок. Сломанная ткань ветки… подтянулась, как если бы невидимый шов стянул края. На секунду мне показалось, что я вижу тончайшие нити — не дерево, не корни, а что-то между, потом на ветке дрогнул крошечный листик. Я зависла. — О…Охренеть. Дальше я повторяла, и повторяла, и повторяла, пока руки не онемели. Не зря. Ветки срастались всё увереннее. Я смотрела на маленькие свежие листики и впервые за сутки чувствовала не ужас, а надежду. Значит, можно идти дальше. Полёвку я поймала неожиданно легко. Она дернулась в траве, пискнула, и у меня внутри что-то неприятно кольнуло. — Прости, — сказала я ей. — Я тоже не хочу. Кунаем я сделала маленький надрез. Полёвка извивалась в ладони. Закрыв глаза, я направила чакру в рану, представляя, как кожа стягивается, возвращая целостность, но моя сила восприняла это слишком буквально. Вместо того чтобы аккуратно заживить порез, чакра заставила клетки делиться с чудовищной скоростью. Из крошечной ранки вырвались белесые, влажные ростки, дерево начало прорастать не поверх раны, а сквозь плоть, разрывая мышцы и органы, превращая живое существо в питательную среду. — Нет… нет-нет-нет… — зашептала я. Мышь выгибалась, беззвучно открывая рот, пока её тело стремительно усыхало и деформировалось. Я с ужасом смотрела, как ростки пробивают её живот и глаза, слышала, как что-то внутри чавкает и лопается, но не могла остановить поток чакры. Когда всё закончилось, в руках у меня остался лишь окровавленный комок плоти, обвитый ветками. Я подавила подступающую рвоту и похоронила мышь в ямке, плотно прибивая ладонями рыхлую землю. На руках снова подсыхала кровь, обрисовывая каждую линию коричневым. Вот линия жизни, длинная — кто-то говорил, что я буду жить долго. Лучше бы длинной была линия ума, и я могла бы что-то сделать со своим даром. Я всхлипнула. Черт, я знаю, знаю, что Цунаде потребовались десятилетия… но все равно это так больно — ошибаться и чувствовать беспомощность. Я вытерла нос тыльной стороной ладони, и перед глазами мелькнуло лицо Рё на арене: красное от попыток вырваться из хватки Мисуми. Беспомощный взгляд. В груди сдавило. Я зажмурилась и пару раз стукнула себя кулаком по лбу. *** Кабуто Я вырубил наблюдателя перед тем, как она начала технику, прислонил к дереву, осмотрел. Не из Корня. Значит, Данзо пока не в курсе. Хорошо. Это дает нам время. Она пыталась…соединить ветви? Никакого контроля чакры, суетливые движения, но получилось почти сразу. А потом — это было безобразно. С точки зрения медицины — катастрофа. Она не лечила. Она просто выплеснула жизненную энергию в крошечный организм. Я слышал, как трещат кости грызуна. Ткани не восстанавливались — они пожирались. Дерево использовало белок и кальций живого существа как строительный материал. Не жизнь из жизни. Жизнь вместо жизни. Я видел плохую медицину. Я видел нулевой контроль, гиперплазию, рубцы там где должна быть кожа. Это не то. Медицинская чакра ускоряет жизнь. Здесь жизнь шла в другую сторону. Смотрел на то, что осталось, и думал: мокутон Первого создавал. Это — нет. Она всхлипнула. Жалость — самая бесполезная из человеческих реакций. Потом размазала кровь по щеке, превращая себя в пародию на шиноби, и начала закапывать свою неудачу. Пора. Я отделился от ствола дерева и встал у неё за спиной. Девчонка вздрогнула, спрятала руки за спину — глупо, учитывая, что всё её лицо было в бурых пятнах. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах я видел то, что Орочимару-сама ценит больше всего: готовность на всё ради невозможной цели. Я поправил очки. — Пока ты не научишься гасить чакру, любое лечение будет заканчиваться так же. Едва заметно указал подбородком на рыхлый бугорок земли, где под слоем грязи замерла её первая жертва.