Последний Допрос

Строгов пришёл на допрос пьяный. Не совсем так, чтобы шатало. Но достаточно, чтобы руки не дрожали, а в голове гудело приятной пустотой. Выпил с утра - стакан коньяка натощак, прямо на кухне, пока Вера возилась с завтраком. Она посмотрела - молча, с укором - но ничего не сказала. Знала: не надо лезть. Последнюю неделю он приходил поздно, ложился не раздеваясь, просыпался среди ночи - садился на кровати, курил в темноте. Она гладила его по спине, шептала что-то успокаивающее. Он молчал. Сегодня встал в пять, оделся, вышел. Вера осталась в постели - живот тяжёлый уже, восьмой месяц пошёл. Скоро рожать. На Лубянке было тихо - раннее утро, коридоры пустые, только дежурные конвоиры у постов. Строгов поднялся в кабинет, закрыл дверь. Сел за стол. Достал папку Каменского, открыл. Снова те же листы - показания липовые, фотографии старые, обвинительное заключение недописанное. Срок горел - осталось шесть дней до сдачи дела начальству. Шесть дней, чтобы сломать старика. Или чтобы самому сломаться. Он закурил. Смотрел на портрет Сталина - усы, глаза тяжёлые. Вождь смотрел сверху вниз, оценивающе. Строгов усмехнулся: - Ну что, товарищ Сталин? Одобряешь? Портрет молчал. Строгов затушил папиросу - недокуренную, жалко было, но противно стало. Позвонил в караульное: - Каменского. Живо. Через десять минут дверь открылась. Конвоир втолкнул старика в кабинет - грубо, плечом. Каменский споткнулся, схватился за косяк. Выпрямился с трудом. Выглядел хуже, чем неделю назад. Лицо серое, щёки ввалились, глаза запали глубоко - синяки под ними фиолетовые, как от побоев. Губы потрескались, кровоточили. Рубаха грязная, воротник разорван. Руки тряслись. Но спина прямая. Голову держал высоко. Строгов кивнул конвоиру: - Выйди. Постой за дверью. Конвоир вышел, закрыл дверь. Остались вдвоём. Молчали. Минуту. Две. Каменский стоял, смотрел в окно - там за решёткой небо октябрьское, серое, низкое. Строгов курил, смотрел на старика. Потом сказал: - Садись. Каменский сел. Медленно, осторожно - спина болела, наверное. Строгов придвинул пепельницу к себе, стряхнул пепел. Затянулся снова. - Расскажи мне про семнадцатый год. Каменский поднял голову. - Что? - Февраль семнадцатого. Ты где был? Каменский нахмурился. - В Петрограде. На Невском. - С кем? - С Рязановым. С Костюковым. Ещё человек пять из нашей группы. - Что делали? Каменский помолчал. Потом усмехнулся - едва заметно, углом рта. - Революцию делали. Баррикады строили. Жандармов гоняли. Строгов кивнул. Достал из папки листок - пожелтевший, старый. Протянул через стол. - Узнаёшь? Каменский взял листок, посмотрел. Листовка - напечатанная на гектографе, буквы кривые, краска размазана. Сверху крупно: "Долой самодержавие! Да здравствует свободная Россия!" Ниже мелким шрифтом - призывы к рабочим, к солдатам, к крестьянам. Внизу подпись: "Петроградский комитет РСДРП". - Это... - Каменский повертел листовку в руках. - Это мы печатали. У меня на квартире. Ночью. Рязанов тексты писал, я печатал, Костюков разносил по заводам. - Кто ещё был в комитете? - Человек двадцать. Может, больше. Точно не помню - давно было. Строгов забрал листовку обратно, положил в папку. - Вот смотри. В феврале вы боролись за свободу. За демократию, за Учредительное собрание. Правильно? - Правильно. - А в октябре Ленин это собрание разогнал. И ты поддержал. Каменский вздохнул. - Мы опять об этом? - Да. Опять. Потому что это важно. Ты предал свои идеалы. Ты хотел свободы - получил диктатуру. Хотел демократии - получил ЧК. Хотел справедливости - получил концлагеря. И всё это время ты молчал. Служил. Почему? Каменский смотрел в окно. Молчал долго. Потом сказал тихо: - Потому что... верил. Верил, что это временно. Что это... жестокость войны. Гражданской. Что потом будет лучше. Когда враги разбиты, когда страна восстановится - тогда наступит то, о чём мы мечтали. Свобода настоящая. Равенство. - И наступила? Каменский усмехнулся - горько, зло. - Ты же видишь. Строгов наклонился вперёд, упёрся локтями в стол. - Вот именно. Я вижу. И ты видишь. Но разница между нами в том, что я делаю то, что велят. А ты... ты всё ещё ждёшь чуда. Всё ещё веришь, что можно как-то по-другому. - А нельзя? - Нет! - Строгов ударил кулаком по столу. - Нельзя! Потому что система не меняется изнутри. Система жрёт тех, кто пытается её изменить. Ты это понял слишком поздно, старик. А я понял сразу. Каменский посмотрел на него долго - спокойно, изучающе. - И ты счастлив? Строгов откинулся на спинку стула. - Что? - Я спрашиваю - ты счастлив? Вот сейчас, в этом кабинете, напротив меня. Ты счастлив? Строгов молчал. Закурил снова - руки вдруг задрожали, пришлось чиркнуть спичкой три раза. Затянулся глубоко. - Счастье - это буржуазная категория. Каменский засмеялся. Коротко, без радости. - Господи... Сколько тебе лет, парень? - Тридцать три. - Молодой. А говоришь, как старый циник. "Счастье - буржуазная категория". Кто тебя этому научил? В школе партийной? Строгов дёрнулся, но промолчал. Каменский продолжал: - Знаешь, чему меня Ленин учил? Не на лекциях - в разговорах, за чаем. В эмиграции, в Цюрихе. Говорил: Лев Борисович, мы боремся не для того, чтобы людям хуже стало. Мы боремся, чтобы каждый мог жить по-человечески. Чтобы ребёнок не умирал от голода. Чтобы рабочий не горбатился шестнадцать часов в день. Чтобы крестьянин землю имел. Это и есть счастье. Простое, человеческое. Он наклонился вперёд, смотрел в глаза: - А ты что имеешь? Форму казённую? Власть над теми, кто слабее? Страх, что завтра придут за тобой? Строгов встал резко, стул опрокинулся. - Заткнись! Но Каменский не заткнулся: - Вот твоя жена - Вера, да? Солдаты шепчутся, беременная. Скоро рожать. Ты ей рассказал, чем занимаешься? Строгов шагнул вперёд, схватил Каменского за грудки, рванул вверх. - Не смей про неё! Каменский висел в его руках - лёгкий, как высохшая ветка. Смотрел спокойно, почти жалостливо. - Не сметь? А почему? Потому что стыдно? Потому что если ей скажешь правду - она тебя возненавидит? Строгов ударил. Кулаком, размашисто, в скулу. Голова Каменского мотнулась вбок, губа лопнула. Кровь потекла по подбородку. Строгов отпустил его - старик упал обратно на стул, задохнулся. Строгов отошёл к окну, прижался лбом к решётке. Холодная, влажная - дождь шёл за окном, мелкий, противный. Дышал тяжело. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели. За спиной - хрип. Каменский сплёвывал кровь на пол. Строгов обернулся. Посмотрел на старика - тот сидел согнувшись, держался за грудь. Но лицо... лицо было спокойным. Почти умиротворённым. - Почему... - Строгов сказал хрипло, еле слышно. - Почему ты не боишься? Каменский поднял голову. Вытер кровь с губ тыльной стороной ладони. - Боюсь. Ещё как боюсь. Но не тебя. - Кого тогда? - Того, что всё это - зря. Что мы... вся моя жизнь, вся борьба - что это было ошибкой. Что мы построили ад вместо рая. Вот этого боюсь. А тебя... - Он усмехнулся. - Ты просто мальчик. Заблудившийся. Строгов подошёл медленно, сел на край стола. Смотрел сверху вниз. - Мальчик... - Да. Мальчик, которого использовали. Как меня когда-то использовали. Как всех нас. Только ты этого ещё не понял. Строгов закурил. Смотрел на дым, который поднимался к потолку, растворялся в жёлтом свете лампы. - А если я понял? - сказал он тихо. - Что тогда? Каменский посмотрел на него долго. Потом сказал ещё тише: - Тогда выбирай. Либо дальше быть винтиком. Либо... попытаться остаться человеком. Молчали. Дождь барабанил по стеклу. Где-то в коридоре кричали - далеко, глухо. Строгов встал, подошёл к двери. Открыл. - Конвой. Забирай его. Конвоир вошёл, схватил Каменского под руку, поднял. - Стойте, - сказал Строгов. Конвоир остановился. Строгов подошёл к Каменскому, достал из кармана чистый платок. Протянул. - Вытри лицо. Каменский взял платок, промокнул губу. Кровь просочилась сквозь ткань - красное пятно расползалось. Вернул платок. Строгов взял, засунул обратно в карман. - Уводи, - сказал он конвоиру. Дверь закрылась. Строгов остался один. Сел за стол, уронил голову на руки. Сидел так долго. Пока не стемнело.

***

Вечером Строгов пришёл домой поздно - почти в полночь. Вера не спала. Сидела на кухне, пила чай с мёдом - доктор прописал, говорил, нервы успокаивает. Увидела мужа, встала - неловко, придерживая живот. - Паша... Он прошёл мимо, не глядя. Сбросил шинель на стул, сел за стол. Вера налила ему чаю, поставила стакан. - Ты ел сегодня? Он покачал головой. - Не хочу. Она присела напротив, взяла его руку в свои. - Паша, что случилось? Ты... уже неделю какой-то не такой. Молчишь. Не спишь. Что там у вас на работе? Он посмотрел на неё. Лицо круглое, добрые глаза. Живот под ситцевым платьем - большой, тугой. Там сын. Или дочь. Неважно. Его ребёнок. Что он ему скажет? Когда вырастет? - Работа, - сказал он глухо. - Обычная работа. - Паш, я не дура. Вижу же - что-то не так. Может, поговоришь со мной? Легче станет. Он вытащил руку из её ладоней, встал. Подошёл к окну. За стеклом темнота, фонарь у подъезда мигает - скоро совсем погаснет. - Вер... А ты думала когда-нибудь - вот мы живём. Квартира у нас хорошая. Еды хватает. Я работу имею. А другие... другие в лагерях сидят. Невиновные. За что? Вера подошла сзади, обняла за плечи. - Паш, не думай об этом. Ты же не виноват. Ты просто работу делаешь. - Какую работу, Вер? Она замолчала. Он обернулся, посмотрел в глаза: - Я людей сажаю. Понимаешь? Невиновных людей. Бью их. Заставляю подписывать то, чего они не делали. А потом их расстреливают. Вера побледнела, отступила на шаг. - Паша... не надо. Не говори так. - Почему? - Потому что... - Она замолчала, смотрела в пол. - Потому что партия лучше знает. Если их арестовали - значит, виноваты. - А если нет? - Нет - не бывает! - Она повысила голос, потом спохватилась, понизила. - Паша, ты что несёшь? Ты же коммунист. Ты же веришь. Строгов усмехнулся. - Верю... А во что, Вер? В то, что старики, которые двадцать лет строили эту страну - враги? В то, что Сталин непогрешим? В то, что всё, что мы делаем - правильно? Вера закрыла лицо руками. - Паша, остановись. Пожалуйста. Ты... ты меня пугаешь. Он подошёл, обнял её. Она прижалась к нему, дрожала. - Прости, - сказал он тихо. - Прости. Устал просто. Не бери в голову. Она кивнула, уткнувшись ему в грудь. Он гладил её по спине, смотрел поверх её головы в темноту за окном. И думал о Каменском. О его словах: "Выбирай. Либо дальше быть винтиком. Либо попытаться остаться человеком". Но как выбрать, если оба пути ведут в бездну?