🎄🎄🎄
21 января 2026 г., 01:00
Несколько лет упорного сопротивления, отговорок и страха. Несколько лет робких взглядов украдкой, плохо скрываемых залипаний — и вот, наконец, одно неловкое предложение, такой же смущенный, но безоговорочно положительный ответ. И тогда карусель из событий, любви и теплых чувств накрыла с головой обоих.
Все завертелось весной, а съехаться решили ближе к осени. Арсений с распростертыми объятиями был готов принять Антона в своем одиноком логове хоть в первый же день. Но Антон все находил отговорки или честно признавался в своих тревогах. Он безнадежно романтизировал возникшую между ними связь и до чертиков боялся бытовой рутины, способной выбить из любых, даже самых страстных отношений, последние нотки романтики.
На календаре одно за другим сменяют друг друга числа, приближая год к его логическому завершению. И этот период теплой негой пропитывает всю сущность Антона. Его любимый праздник, самый волшебный, самый чудесный.
В детстве (да что таить, и сейчас) он до безумия обожал эту пору, смещал с пьедестала праздников День рождения в пользу Нового года. И как же тяжело юной душе было отмечать любимый день в компании друзей, которые особого сакрального смысла в новогоднем чуде не находили, или, что еще хуже, проводить его в тоскливом одиночестве. В детстве было не так. Тогда даже в воздухе витало волшебство, за окнами будто проносилось чудо, а в сердце таилась теплая надежда на лучшее.
Шастун верил, что с появлением в его жизни Арсения эта минорная нота навсегда забудется как грустный сон. Вот только первой тонкой трещиной стала долгожданная вылазка за покупками.
Поймать общий выходной в их жестком графике почти невозможно, особенно перед уходом на новогодние праздники, когда наваливается куча дедлайнов и незавершенных задач.
Антон, воодушевленный, ведет Арсения на новогоднюю ярмарку. Он вдыхает запах мандаринов и хвои, трогает гирлянды, хихикает над смешными снеговиками, пытаясь заразить своим настроением молчаливого спутника.
Только Попов ходит рядом, поглядывая на часы. Не флиртует в своей манере с продавцами, намекая на скидки, не прикладывает к себе смешные свитеры с оленями для примерки или очередной фотографии.
— За эти деньги можно купить нормальную лампу, а не эту мигающую гирлянду, — не унимается, комментирует чуть ли не каждую вещь на встречающихся прилавках.
«Ладно, возможно, не то настроение, на работе замучили, не с той ноги встал. Бывает», — успокаивает себя омега.
— Антош, ты все выбрал, что хотел? Тут душно и народу много, давай домой поедем, а? — Шастуну от просьбы на душе так дурно становится. Парень чувствует, что его любимый «храм» предновогоднего настроения для партнера видится всего лишь душным рынком с нерациональными тратами.
Бам. О ребра проехался первый холодный осколок.
считай, нерабочим днем.
Выйдя на морозный воздух, Арсений ощущает не столько усталость, сколько странную, почти головокружительную пустоту. Впереди долгие, ничем не огороженные дни каникул, ежедневное разрешенное «ничегонеделанье» и Антон. Рядом. От этой мысли где-то глубоко под ребрами возникает теплое, тихое эхо. Прекраснее не придумаешь.
Он заходит по пути в магазин. Почти медитативно набирает сыров с благородной плесенью, пару кистей хрустящего винограда. Потом долго стоит у винного стеллажа, глаза выискивают знакомую этикетку: полусладкое красное, которое Антон однажды назвал «вкусом теплого вечера». Находит последнюю бутылку, и уголки его губ сами собой поднимаются в легкой улыбке.
Вот только на пороге квартиры его встречает звенящее безмолвие. Арсений оставляет пакеты на кухонном столе, убирает вино в холодильник. Все движения кажутся ему неестественно громкими в этой давящей тишине.
— Антон, ты дома? — вопрос вырывается сам собой, глупый и беспомощный. Куртка омеги висит на вешалке, ключи лежат на тумбе.
Сердце сжимается тревожным предчувствием. Он на цыпочках пробирается в спальню, уже заранее представляя себе спящего, укрывшегося с головой парня.
«Переутомился, уснул», — пытается убедить себя мозг.
Но реальность оказывается иной, куда более тревожной:
Кровать разобрана до матраса. Все подушки, даже те, что хранились в шкафу для гостей, выстроены в хаотичную, но явно оборонительную баррикаду, накрытую горой одеял и пледов. Получилось не гнездо, а скорее крепость, глухая и неприступная.
Арсений осторожно подходит ближе. Из глубин этой текстильной цитадели доносится тихое, прерывистое сопение, слишком частое и напряженное для сна.
— Антон… — его голос звучит тише шепота. Он медленно присаживается на край голого матраса. Рука, будто сама собой, тянется к краю самого толстого пледа, к единственной возможной щели в этой крепости.
— Щас въебу, Арс, не трогай! — резкий хлопок по ладони от высунувшейся из крепости руки заставляет его отпрянуть, на долю секунды даже испугавшись от неожиданности.
— Что случилось? — при Попове парень никогда не вил гнезда, не было поводов. Даже в периоды течки тот обходился без них, предпочитая обычную близость. Сердце начинает колотиться с большей силой. — Антон, не молчи, пожалуйста. Я переживаю.
Сначала в ответ только тяжелое дыхание. Потом из глубины одеяльной цитадели вырывается обреченный вздох, сносящий плотину накопившегося за месяц:
— Знаешь, как тяжело постоянно выслушивать негатив? — голос из гнезда тихий, дрожащий, но каждый звук в нем отточен обидами.
— Я… не совсем тебя понимаю.
— Вот! Ты сам этого не замечаешь — ты бухтишь буквально на все! — Антон не выдерживает, и из-под одеяла выглядывает его недовольная, осунувшаяся моська. — Любой предпраздничный ритуал ты видишь каторгой. И обязательно комментируешь. Комментируешь негативно.
— Погоди, я же тебе ни разу ничего плохо не сказал.
— Да, Арсений, но это не значит, что ты морально не давишь, — шипит он, прячась обратно. — Да не лезь сюда! — вскрикивает он, когда рука мужчины делает вторую попытку приподнять одеяло.
Арсений хорошо знает природу формирования гнезд, но то ли в себя верит, то ли просто про осторожность забывает. При второй попытке вторжения Антон выпускает маленькие омежьи клычки, припугивая захватчика.
— Ну, Антон… — протяжно стонет он в ответ, и в голосе слышна неподдельная растерянность и вина.
Тот зыркает то на партнера, то на свое укрытие, раздумывает и в конечном счете сдается:
— Обещай только, что не будешь ржать или, что еще хуже, снова бухтеть, — Попов быстро, почти отчаянно кивает.
И тогда, приподняв край одеяла, он видит. Внутри гнезда мишура. Много мишуры. И белая гирлянда, мерцающая в темноте. И даже небольшая еловая ветка, от которой пахнет лесом и зимой. До альфы наконец доходит с ледяной, болезненной ясностью: Антон закрылся от него, чтобы создать свой маленький, идеальный праздник. Так, как хочет он. Без компромиссов, без гребаной оптимизации. Так, как верилось в детстве.
— Для меня Новый год — это ощущение чуда, общих, пусть и нелепых, занятий, — начинает Антон тихо, но уверенно. — Когда ты это отвергаешь, мне кажется, что ты отвергаешь и часть меня. Ту, которая еще верит в волшебство, — медлит, подбирает слова, которые даются тяжело. — И мне от этого одиноко, даже когда ты рядом, Арс.
Попов чувствует себя последним идиотом. Безобразным партнером и никудышным альфой. Довести своего омегу до гнездования — высший пилотаж, да и только.
— Прости меня, — шепча, тянется в объятия. — Я правда не думал, что со мной все так плохо.
— У тебя есть время исправиться до Нового года, — слышится в ответ приглушенный смешок, и Антон уже сам приоткрывает гнездо, позволяя Арсению нырнуть внутрь и утянуть себя в объятия. Он зарывается носом в его шею, вдыхая знакомый, успокаивающий запах.
Гирлянда в глубине импровизированного укрытия то блекнет, то вновь загорается теплым, желтоватым светом. И этот мигающий огонек, единственный в одеяльных катакомбах, кажется теперь маленьким маяком, согласием начать все заново.
И Арсений исправляется. Не через силу, а с тем сосредоточенным усердием, с которым обычно берется за сложный проект. Он помогает вешать гирлянды, следуя указаниям Антона о «правильном» беспорядке. Режет колбасу для оливье кубиками в точном соответствии с семейным стандартом. Радует Антона аккуратно составленным вишлистом со своими хотелками, без конкретных ссылок, только загадки и остроумные фразочки, за которыми запрятаны его желания.
Пока Антон с азартом детектива изучает этот список, Арсений наблюдает за ним. Видит, как в зеленых глазах снова зажигаются те самые огоньки — не от мишуры, а от предвкушения.
И осознает.
Да, Новый год сам по себе для многих что-то значит. Но если он вдобавок так важен для того, кто важен тебе, то его значимость волшебным образом возрастает, становится и твоей. Не потому, что ты сам начал верить в Деда Мороза, а потому, что видишь эту веру в отражении сияющих глазах любимого человека. И этого отражения оказывается достаточно, чтобы холодный расчет отступил, уступив место чему-то более теплому и живому.
🎄 🎄 🎄
Арсений возвращается домой позже обычного. Город уже зажигает вечерние огни, но для него рабочий день закончился совсем недавно. Нужно успеть закрыть все проекты до конца года, вычеркнуть в конечном итоге из таск-трекера те самые задачи, которые висят мертвым грузом уже несколько месяцев. Его манит идея войти в новый год с чистого листа, без этого вечного груза невыполненного. Но на все его «нужно» катастрофически не хватало положенных восьми рабочих часов. Приглушенное копошение в гостиной, нарушаемое редкой, но отчетливой руганью, сразу привлекает внимание Попова. Он бесшумно появляется у источника звука и замирает, наблюдая за разворачивающейся горе-картиной: Шастун с самым серьезным, почти священнодейственным лицом, стоя на стуле, подклеивает скотчем гирлянду в тех местах, где прикрепить ее не на что. — Антон, ну зачем себя мучить? — осторожно начинает Арсений, видя угрюмое и сосредоточенное лицо омеги. Делает шаг вперед, легонько придерживая парня за коленки. — Я думал, ты гирлянду на елку купил. — Нет, — фыркает в ответ тот, доклеивая последний кусочек скотча. Язык от напряжения рефлекторно высунут набок. — Так же намного красивее, ну! — он спускается со стула и оценивающе разглядывает получившийся арт-объект, который, честно говоря, особого доверия не внушает. Провода змеятся по стене, мигая неровным светом, но в его глазах горит странное удовлетворение. — Кстати о елке. Я погуглил, где в Москве открылись елочные базары. Давай в следующий выходной сгоняем, выберем самую пушистую? Где-то даже домики с глинтвейном стоят. Представляешь, запах хвои и корицы… Кра-со-та! Антон, воодушевленный своей идеей, совсем не замечает, как лицо Попова постепенно омрачается недоумением. — Я… Слушай, — начинает мужчина, прочищая горло. Его пальцы в нервном ритме отстукивают что-то по столешнице. — Я как-то не подумал, что ты захочешь покупать живую. Это ведь целая эпопея — тащить ее через весь город, потом иголки по всей квартире… Омега медленно поворачивается к нему. Зеленые искорки в его глазах гаснут, сменяясь настороженной темнотой. Такой тон Арсения редко сулит что-то хорошее. — В общем, я уже заказал искусственную, с доставкой, — Арсений делает паузу, ловя его взгляд. — Послезавтра привезут. Она красивая, пушистая… и ни одной иголки на полу, никакого изматывающего мероприятия с толпами людей и противными торгашами. Для Арсения это разумное решение, практичная помощь и избавление от лишних хлопот. Антон же ощущает себя обкраденным человеком, у которого отняли сам процесс: азарт долгого выбора на морозном воздухе, хруст снега под ногами, спор о том, какая елка смотрится лучше. Он снова, с болезненной четкостью, осознает: их пути к празднику не просто разные, они расходятся в параллельные вселенные. Бам. В груди с тихим и неприятным треском проходится второй осколок. Он падает в темноту со звенящей ледяной нотой тоски. Ужин проходит без лишних слов и разговоров. Арсений слышит, как запах Антона — обычно сладкий, отдающий пряной выпечкой с лимонной цедрой — густеет и отдает кислинкой. Он чувствует это каждой клеткой, но тему поднимать не решается. В его логике нет места для такой обиды, дело же явно не в елке! Альфа просто помог, снял с плеч одну из предновогодних, таких муторных задач, освободил их драгоценный общий выходной для чего-то действительно важного. Позже, измотанный морально и физически, Шастун в конце концов плюхается на прохладную гладь постели. Тяжесть век обещает мгновенное, долгожданное забвение. Еще минута, и сон накроет его с головой. Но в тишине квартиры раздается резкий, сомнительный звук. Знакомый хруст отдираемого скотча. Из гостиной. Тихо. Затем снова. Настойчиво и методично. В темноте Антон зажмуривается. Ему хочется выть. Долго, безнадежно, в подушку, пока не кончится воздух в легких и это тлеющее ощущение беспомощной досады внутри. — Да блять, — стонет протяжно Шастун, наблюдая за разноцветным хаосом на полу гостиной. Подумаешь, всего лишь полтора часа жизни, полпачки скотча и пара нервных клеток, бесследно канувшие в пустоту. — Я все уберу утром, не расстраивайся, — голос Арсения звучит тихо и очень близко. Он притягивает омегу к себе, губы мягко касаются виска. Антон не сопротивляется, лишь легкая тень мурашек проходится по рукам от теплого дыхания у уха. Ладонь скользит по его груди, останавливаясь у края белья. — Разрядку, м? — Извини, не сегодня. Совсем не тянет. В ответ его нежно целуют в нос, крепко обнимают, и через несколько минут ровное дыхание Арсения говорит о том, что он спит. Антон же лежит с открытыми глазами в темноте, смотря в потолок. Наступающий на пятки Новый год пока совсем не радует.🎄 🎄 🎄
— Господи, ну и очереди. Я на пункте выдачи простоял минут пятнадцать, потом сотрудник искал полжизни мой заказ, — Арсений с раздражением роняет на стол увесистую коробку, его пальцы нервно перебирают замок куртки. — И знаешь, чем все закончилось? — Чем? — Антон, не поднимая глаз, методично накручивает на вилку сливочную пасту. В его голосе плохо скрываемая усталость. До Нового года оставалось чуть больше недели, а ощущение праздника будто растворилось в воздухе, не успев родиться. Или его украли. Один голубоглазый Гринч, упорно не желающий видеть чудо в мелочах. — Мне доставили не то! — Попов взрывается, в итоге расправившись с молнией. — И почему эти маркетплейсы так себя расхваливают? «Быстро, удобно, без ошибок»! — Их тоже можно понять, — тихо отвечает Шастун, глядя, как тает на вилке маслянистая спираль. — Предновогодняя суета, заказов как никогда — тяжело не ошибиться. — Ага. Скорее бы это все закончилось, — буркнув, Арсений плюхается на стул, и тишина снова оседает в комнате, густая и неудобная. — Арс… — Антон осторожно, почти нерешительно, привлекает его внимание. Глаза омеги в свете кухонной лампы кажутся прозрачно-зелеными. — Мы будем дарить подарки друзьям? — Зачем? — альфа искренне недоумевает, его брови поползли вверх. — У них ведь не день рождения. «Логично», — проносится в голове у Шастуна, и где-то глубоко внутри сжимается маленький, холодный комок. — Ладно, хорошо, — он отводит взгляд. В целом, другого ответа можно было и не ждать. Повисает пауза. Он колет вилкой еду, не в силах заставить себя поднести ее ко рту. — А мы с тобой?.. — вопрос вырывается тише шепота, почти растворяясь в воздухе. Парень боится услышать ответ, но задать его — невыносимо необходимо. — Кисунь, — голос Арсения становится мягче, но в этой мягкости сквозит все та же непреложная практичность. Он тянется через стол, чтобы коснуться его руки. — Мне точно ничего не нужно, ты же знаешь. А свои пожелания ты всегда можешь высказать, выслать ссылку — да как угодно. Я организую. «Организую». Звучит как рабочий процесс. Как та самая задача в трекере, которую нужно вычеркнуть. Антон молча кивает, глядя в тарелку, где паста уже окончательно остыла. Ему вдруг представляется упаковка: безупречная, с идеальным бантом, внутри которой будет лежать именно то, что он указал. Без сюрприза. Без того трепета, когда не знаешь, что внутри, но веришь, что человек угадал сам, почувствовал. Просто выполненный заказ. Губы Антона сжимаются в тонкую, недовольную линию. В воздухе снова пахнет горьковатой кислинкой разочарования, такой знакомой за последние дни. — Ну нет, Арс, это не то, — вырывается у него, голос звучит приглушенно и устало. Но продолжать у него больше нет сил. Омега просто отодвигает тарелку, недоеденная паста на ней выглядит теперь как памятник несбывшимся ожиданиям, и уходит. Арсений смотрит ему вслед, на напряженную линию спины. Его собственное раздражение от неудачного дня гаснет, сменяясь знакомым, щемящим. Будто он снова, совсем незаметно для себя, нажал не на ту кнопку, сделал не тот шаг. Но какой шаг был бы правильным? Он искренне не понимает. И это непонимание оседает в желудке холодным, неприятным грузом.🎄 🎄 🎄
Дни протекают, приближаясь к рубежу декабря. Решили встречать год вдвоем, без шумной компании. Такой подход казался неким компромиссом, островком тишины посреди двух разных ожиданий. Но даже тишину нужно заедать, и целый праздничный стол оставался нерушимой догмой. Силясь воскресить в себе дух предвкушения, Антон выводит на листке знакомые с детства названия: селедка под шубой, оливье, винегрет. Арсений, зайдя на кухню за водой, бросает беглый взгляд через плечо. Видит исписанный лист с меню и просто не может не внести свои комментарии: «А зачем столько майонеза? Давай сделаем на греческом йогурте, полезнее. И колбасу в оливье лучше заменить отварной индейкой, постный белок». Каждое его слово логично и разумно. И каждое, словно острый нож, вспарывает невидимую, хрупкую оболочку вокруг Антона. Ведь для него это священные рецепты, а не поле для оптимизации. Бам. Где-то внутри, рядом с уже наболевшими трещинами, появилась еще одна, тонкая и ледяная. Кажется, еще один такой практичный укол Шастун не переживет. — Он предлагает оливье на греческом йогурте, Поз. Представляешь? На греческом! — голос Антона звенит от возмущения, в котором сквозит истеричная нота. — Это уже не оливье, это… греческая трагедия какая-то. На другом конце провода Позов сначала смеется, но его хохот быстро стихает, сменяясь сочувственным вздохом. — Слушай, а ты ему объяснял, что для тебя это все важно? Даже этот традиционный смертельно калорийный салат? — Объяснять, что снег — холодный? — Антон горько усмехается, глядя в окно на серый декабрьский сумрак. — Арс не понимает, что это вкус детства. Вкус единственного настоящего праздника в году. Запах мандаринов и майонеза — для него это просто запахи. У него такого то ли не было, то ли он решил, что, став взрослым, новогодние радости становятся неактуальными, как молочные зубы. — Попробуй все же словами, через рот, — настойчиво, но мягко заключает Дима. — Арс же не мудак какой-то, который специально портит тебе настроение. Он просто… логикой своей живет. Альфы устроены немного по-другому, им нужно все разложить по полочкам, даже праздник. — Было бы это так легко, — тихо роняет в трубку, и в этих словах — вся усталость последних дней.🎄 🎄 🎄
Последний рабочий день года обычно тянется томной, сонной обязаловкой, скучным просиживанием пятой точки на крутящемся стуле. Вот только пятая точка Арсения в этот день полыхает от дедлайнов. К счастью (и его собственному, и всего отдела), основные пожары удалось потушить, а на тлеющие мелкие костры он махнул рукой — разберутся уже в новом году. Вот у Антона начальство лояльное, тридцатое декабря сделало удаленным,🎄 🎄 🎄
— Антон, давай на балкон, скорее! — прямо под бой курантов они, смеясь и толкаясь, выбегают на холод. Антон бережно держит два бокала, а Арсений с торжествующей улыбкой достает из кармана маленькую коробочку бенгальских огней. — Ну что, зажигаем? И в этот миг, под вспышку первой искры, разрезающей темноту, для Антона происходит самое настоящее чудо — потому что это делается специально для него, искренне и с любовью. Для него и следующее утро. Первое в новом году. Солнечный луч нагло скользит по лицу, заставляя Антона сморщиться и с недовольным мычанием перевернуться на другой бок, накрывая голову одеялом. Но его планам на сон, видимо, не суждено сбыться. На смену тирании света приходит тирания куда более теплая и настойчивая. Легкая щетина чувственно скользит по гладкой коже от мочки уха до скулы, осыпая путь мелкими, едва ощутимыми поцелуями. — А-арс, я еще не выспался, — раздается его сонное возмущение, которое тут же выдает предательская улыбка, растягивающая губы. — Дай еще часик, тиран. — Потом отоспишься, — голос Арсения звучит неприлично бодро. — Пора собираться. — Куда? — Шастун приоткрывает один глаз, полный недоверия и сонной мути. — Подумал, зачем нам сидеть дома все каникулы? Сорвемся на пару дней. Лес, деревянный домик, камин и сугробы по самые окна. — Опять все сам решил! — Антон пытается изобразить возмущение. — Эй, не буянь, это же подарок! — Попов не выдерживает и, рассмеявшись, притягивает его к себе, обезоруживая объятием, из которого нет ни сил, ни желания вырываться. — Иди сюда. Первый день года, а ты уже скандалишь.🎄 🎄 🎄
Домик чудесный. Нет, он охуенный — именно так выражается Антон, входя в небольшую, но уютную треугольную постройку. Комната маленькая, бревенчатая и дышащая теплом. Панорамное окно открывает вид на замерзшее, усыпанное алмазной крошкой озеро, за которым простирается бесконечная, молчаливая чаща хвойного леса. Но больше всего Антона трогают не масштабы, а детали. Мерцающая гирлянда, оплетающая балки. Вязаные носочки, брошенные на спинку кресла. И в углу… — Живая елка, Арс! — он замирает на секунду, глаза округляются от изумления и восторга. — Прости, тоже самостоятельно выбрал, — смеется альфа немного виновато, но его смех обрывается, когда Антон радостно прыгает ему в объятия. — Но это была часть сюрприза, поэтому… — Дурак, — не дает договорить, целуя уверенно прямо в губы, смахивая все логичные объяснения, как снег с валенка. И в этот миг, в тепле деревянных стен, под ароматом хвои и мандаринов, случается оно — то самое тихое и настоящее волшебство. Оно не живет в пафосных жестах или дорогих подарках. Оно живет в способности одного говорить, а другого слышать. — Это мои лучшие новогодние каникулы, — признается Антон, развалившись вечером на кровати. Все тело ноет от приятной усталости после долгой прогулки по снежному лесу, плотного ужина из свежего шашлыка, съеденного прямо на морозе, чуть ли не с мангала, расслабления в горячем банном чане под открытым небом. — Мои тоже, — тихо соглашается Арсений, ложась рядом. Его рука обвивает талию Антона, притягивая его ближе, и губы снова находят чужие в долгом, неторопливом поцелуе. Ладонь мужчины скользит вниз, задирает край майки, и ее хозяин лишь тихо вздыхает в ответ, всем своим видом показывая согласие. Арсений спускается ниже, оставляя влажный след поцелуев на животе, незаметно (пусть так думает) стаскивая с него боксеры, а потом и майку. — Арс, у нас же панорамное окно, — шепчет Антон, бросая взгляд на стеклянный треугольник, за которым маячат темные силуэты деревьев. — Стесняешься трахаться перед белочками? — в голосе звучит смесь нежности и хулиганской усмешки. — Брось, мы одни здесь. — Козел, — фыркает Шастун, но тело его уже выгибается навстречу. Попов опускается еще ниже, не раздумывая, берет губами набухшую головку, посасывает ее со всех сторон. Балуется, проводя языком от основания и обратно, пока Антон весь вытягивается в струну, тихо стонет, ерзая на простынях в жажде большего. Долго просить в целом не приходится. Мужчина приподнимает его за ягодицы, открывая взгляду влажное, то сжимающееся, то разжимающееся колечко, подрагивающее в такт их движений. Он наклоняется и проводит по нему юрким языком, начиная с медленных, широких движений, слизывая выступающую влагу, а затем, сосредоточившись на самом входе, толкается кончиком внутрь. Антон вздрагивает всем телом, и сверху доносится жалобный, прерывистый стон, полный захлестывающего удовольствия и полной отдачи. Арсений прощается и со своей одеждой, становясь по уровню вещей на себе равным Шастуну. Он разводит ноги партнера, играет пальцами у входа, растягивая неспешными ласками, от которых у того сводит живот. А еще очень сильно пачкается постельное от обильной смазки. Да простят их арендодатели, не они первые, не они последние. В ответ на затянувшуюся прелюдию сверху раздается недовольное хныканье, а потом пятка упирается Арсению в бедро, слегка отталкивая. Попов с недоумением переводит взгляд с протестующей ноги на лицо омеги. Тот молча, только хитро ухмыляясь, переворачивает альфу на спину и взбирается на него верхом. Действует самостоятельно, без спроса. Направляет головку и насаживается на нее одним точным, уверенным движением, вырывая из Арсения резкий, глубокий стон. — Думаю, с такого ракурса белочкам будет интереснее, — на одном из плавных движений комментирует Антон, прежде чем наклониться и впиться губами в губы Попова. Пальцы Арсения жадно сжимают ягодицы, мнут, подчиняют ритму. В момент, когда Антон устает задавать темп, альфа перехватывает инициативу. Он глубоко упирается в Шастуна набухшим узлом, находит новый, всепоглощающий ритм, в котором уже нет места ни мыслям, ни обидам, ни тишине — только стон, синхронный стук сердец и долгожданное, абсолютное слияние. Позже, когда мир медленно собирается из разлетевшихся всплесков удовольствия, а тела, влажные и тяжелые, лежат сплетенные в темноте, нарушаемой лишь мерцанием фонариков на елке, Арсений притягивает разморенного парня еще ближе к себе. — Говори со мной, слышишь? — шепчет он, и в этих тихих словах — не просьба, а завет, выстраданный за месяц молчаливых обид. — Всегда. Даже когда трудно, — альфа играет пальцами в кудрях омеги, словно намекая обратить на себя внимание. — Особенно когда трудно. Антон мягко кивает, заглядывая партнеру прямо в глаза. Тянется, чтобы поцеловать в висок. Он наконец-то понимает, что говорить друг с другом, находить слова даже для самой тихой боли — это единственный способ не потеряться в молчании. И, возможно, самый главный навык, которому стоит научиться в новом году.
