Here in the Dark

Через несколько часов после воскрешения Робаута Жиллимана небо над Магна Макрагг Цивитас разверзлось. Хотя никто за пределами Санктума Ордена не знал этого, буря разразилась в тот самый момент, когда Святая Селестина увенчала восставшего примарха золотыми венком, а инквизитор Катаринья Грейфакс вновь провозгласила Робаута Жиллимана Лордом Ультрамара. Ливень обрушился на осажденный город, сосредоточившись вокруг только что отбитой Крепости Геры. Раскаты грома слились с грохотом зенитных батарей, а ветвистые молнии сверкали рядом с огнем турболазеров. Буря бушевала во время всех личных аудиенций Жиллимана с целестинцами, Иннари и неизвестными ему сыновьями, отбрасывая странные тени на еще более странные фигуры, пока те пытались объяснить контекст десяти тысяч лет истории. Шторм продолжался во время его многодневного уединения, смывая кровь с брусчатки, растворяя копоть от падения летательных аппаратов и создавая сотни новых рек на заваленных обломками улицах. Верующие приветствовали его как очищающий потоп: святую воду, ниспосланную самим Императором, чтобы возвестить о возвращении Его сына и смыть скверну вторжения Хаоса. Если бы это было так, — подумала Святая Селестина, глядя на город, затопленный, но все еще тлеющий. Вдали с пронзительным скрежетом и ревом вытесненного воздуха обрушился жилой блок; его распадающийся силуэт жутко подсветила внезапная вспышка молнии. Небо над головой было однородно серым; любые признаки звезд или все еще бушующей орбитальной битвы были скрыты плотным облачным покровом. Она пришла на одну из неповрежденных внешних посадочных площадок, чтобы проводить маршала Мария Амальриха, который стоял в стороне — одинокая черная фигура посреди лазурного керамитового моря. Он единственный из Черных Храмовников выжил в битве в Святилище Жиллимана. Примарх дал ему разрешение сопровождать отряд Ультрамаринов на окраины города, ибо там располагались осадные укрепления Железных Воинов — и шанс отомстить за павших братьев. Теперь они стояли вместе, склонив головы, руки и латные перчатки слабо сцеплены; усиленный вокс-дрон Амальриха и чистый голос Селестины сливались в хор под вой набирающих обороты двигателей Громовых Ястребов и непрекращающуюся дробь дождя. Когда они закончили молитвы, и Селестина даровала свое благословение, он всё ещё медлил, хотя почти все Ультрамарины уже закончили посадку через открытый люк. Она чувствовала его ярость — усиленную скорбью, ставшую нестабильной из-за стыда. Она не могла не волноваться за него; ибо, отклонившись от чистой и праведной ненависти, что была даром Императора, он делал себя уязвимым. — Да пребудет с вами Бог-Император, Маршал, — сказала Селестина. — И с вами. — Он нахмурился, глядя на одеяние Селестины. — Святая Госпожа, вам следует вернуться в Крепость. Мы все еще в зоне поражения вражеской артиллерии. Он был прав, конечно, но Селестина ухватилась за возможность отказаться от брони Святой Катерины, хотя бы на несколько часов. На рассвете она снова наденет её и возглавит одну из трех ударных групп, направленных на отвоевание орбитальных батарей города. Но сегодня, насколько это возможно, она хотела сбросить это бремя. — Он — моя броня и мой щит, — ответила она с улыбкой, и Маршал беззвучно произнес слова хвалы. — Я не намерена задерживаться. Я пришла лишь проводить вас с Его благословением. Амальрих хмыкнул и резким кивком своего грубого лица указал на вспомогательную посадочную площадку уровнем выше. — Похоже, не Вы одна. Селестина проследила за его взглядом. Сквозь косой дождь она едва могла различить силуэт на краю платформы над ними — прямой, как струна, и увенчанный безошибочно узнаваемой высокой широкополой шляпой. Странное тепло разлилось по её телу. Пульс загрохотал в ушах. Слова, которые не были её собственными, эхом отозвались поверх вспоминаемого рева болтерного огня. Я ошиблась. Я принесу покаяние. Ты истинно являешься орудием воли Императора. Она почти не видела Катаринью в дни после чевствования Жиллимана. За исключением обязательных инструктажей — где та была почтительна, но формальна — она старалась не попадаться на глаза. Не то чтобы Селестина не пыталась; Катаринья просто не хотела, чтобы её нашли. Для Селестины это было своего рода загадкой, причем болезненной. Ибо разве Катаринья не извинилась за свое недоверие? Разве они не гнали врагов Императора прочь как единое целое? Разве не пробежал между ними странный ток над нимбом возрожденного примарха? Они провели бок о бок каждый день за месяцы, прошедшие после Кадии, и внезапное отсутствие Катариньи оставило внутри нее зияющую дыру и ноющую тишину. Ее сны устремились заполнить это пространство, заменив смутные видения Жиллимана более телесными, интимными образами: косые лучи света на обнаженной груди Катариньи; соль её кожи и смрад распада; изгиб ее нагого бедра в сине-сером свете рассвета. Всякий раз, когда Селестина просыпалась, имя Катариньи было у нее на губах. Амальрих откашлялся, и Селестина вздрогнула. — Да пребудет с вами Бог-Император, — сказала она рефлекторно. Амальрих имел любезность не указывать на то, что она говорит это уже второй раз. Он лишь коротко кивнул и повернулся, чтобы подняться на борт десантно-штурмового катера. Громовой Ястреб создал два идеально круглых всплеска дождевой воды при взлете, а затем исчез в буре. Оставшись одна на платформе, Селестина повернулась, чтобы рассмотреть фигуру над ней. Если Катаринья и заметила, то не подала виду, но Селестина не могла избавиться от впечатления, что та смотрит прямо сквозь нее. Самым благоразумным было бы развернуться, войти в огромные полуоткрытые ворота ангара, укрывшись от дождя, и вернуться в свой кубрик, чтобы ухватить хоть толику сна. Но благоразумие мало чего стоило для того, кто не может умереть, а необходимость часто требовала безрассудства. И прямо сейчас интуиция подсказывала Селестине, что нужда Катариньи была куда больше, чем любая польза, которую она могла бы извлечь из еще одной ночи мучительных снов. Она откинула капюшон своего вощеного плаща и подошла к краю платформы. В нескольких километрах внизу на улицах все еще бушевала битва в потоках воды, но Селестина не удостоила взглядом ни город, ни опасную высоту. Дождь стекал по ее щекам ручейками, похожими на слезы, когда она вытянула шею. Меланхолия Катариньи была ощутима даже на таком расстоянии, непреднамеренная психическая проекция, которая скребла ей грудь и призывала к действию. Не раздумывая ни секунды, Селестина спрыгнула с платформы. Прилив силы, словно расплавленное золото впрыснули в вены. Святой свет преломился, входя в отдельные капли дождя, и на краткий миг второй нимб, призматический и мерцающий, украсил голову Селестины. Первый взмах крыльев покрыл половину расстояния до верхней платформы, где леденящая психическая аура Катариньи превратила дождь в мокрый снег. Для Селестины это не имело значения; закаленная скрытым теплом, легкая без своей брони, ей казалось, что она парила, а не летела. За свои жизни она встречала множество псайкеров всех мастей. Большинство ощущались как укол булавкой по её психике, еще один клинок, который нужно отразить. Но не Катаринья. Воля Катариньи всегда ощущалась Селестиной как тяжелый скользящий бархат, обволакивающий и идущий рябью — психическая ласка, даже когда она не задумывалась как таковая. То же самое ощущение вызвало мурашки на ее руках, когда она приземлилась на верхнюю платформу. Катаринья не поприветствовала её, лишь вздрогнула, когда Селестина встряхнула крыльями, чтобы сбросить налипший между перьями мокрый снег. Она тоже отказалась от силовой брони и вместо этого закуталась в огромную шинель из кожи грокса, на широких плечах которой росли горки ледяной крупы. В отличие от плаща Селестины, шинель не была водонепроницаемой и тяжелым грузом лежала на ней. Дождь чаще падал косо, и волосы Катариньи промокли настолько глубоко, что больше напоминали чернильно-черный цвет волос самой Селестины. Ее губы шевелились, но слова тонули в барабанной дроби осадков. Цитирует какой-нибудь сухой инквизиторский статут, возможно — уж точно не молитвы. В ее единственном видимом глазу было напряженное, затравленное выражение, когда она наконец подняла взгляд; так смотрит человек, собирающийся с духом перед давно внушающим страх днем; словно Селестина была одновременно и первым, и последним человеком в галактике, которого она хотела видеть прямо сейчас. Селестина жаждала унять агонию, написанную на ее лице, но прежде чем она успела даже сформулировать слова, Катаринья нарушила молчание. — Не смотри на меня так. Селестина моргнула, чувствуя, как талая вода с ресниц брызнула на щеки. — …пожалуйста, — хрипло добавила Катаринья, словно это было иностранное слово, которое она понятия не имела, как произносить. К ее чести, Катаринья была более почтительна — по крайней мере, к Селестине — с момента воскрешения Жиллимана, хотя отстраненная формальность обращения «Сестра Селестина» раздражала. Сам факт этого усилия говорил больше, чем могли бы любые слова. — Как? — спросила Селестина, проигрывая битву с морщинками беспокойства, собирающимися вокруг глаз. — Словно ты знаешь меня лучше, чем я сама себя знаю, — ответила Катаринья с такой глубиной горечи, которая, как подозревала Святая, не имела к ней никакого отношения. При этих словах привычный вид стальной решимости Селестины расплавился во что-то более мягкое и куда более реальное. Катаринья нахмурилась еще сильнее. Селестина подавила желание объясниться, возразить, что скрытность Катариньи сводит все к догадкам: что она с радостью узнала бы о ней все, если бы только Катаринья рассказала. — Я не хотела обидеть, — вместо этого мягко сказала Селестина. — Я лишь беспокоюсь о твоем благополучии. Катаринья фыркнула. — Ты избегала меня, — продолжила Селестина. — Более того, ты промокла до нитки. — Я… — начала Катаринья, но Селестина перебила ее. — Не здесь. Наши шансы захватить третью орбитальную батарею значительно снизятся, если ты умрешь от переохлаждения. Довольно бесславный конец для инквизитора, не находишь? Селестина протянула руку. — Идем со мной. К её удивлению, Катаринья приняла её ладонь. Селестина притянула её ближе, под укрытие одного крыла, затем повернулась к огромной громаде Крепости Геры позади них. Катаринья позволила вести себя по узкому обратному мостику без возражений или замечаний, что вызывало ещё большее беспокойство, чем постоянная аура меланхолии, окружавшая её. Однако по мере того как они шли, аура начала рассеиваться. Воздух вокруг них потеплел; мокрый снег снова превратился в дождь. Крылья Селестины начали тускнеть, и Катаринья зачарованно смотрела, как падающий дождь пробивает дыры в их мягком белом свете. Она потянулась, чтобы погладить одно из исчезающих маховых перьев, заставив Селестину подавить дрожь, когда оно превратилось в золотую пыль в её руке. Слишком скоро перед ними выросли огромные двери крепости, и Селестина замялась. Она подумала о ярко освещенных мраморных залах, гудящих от активности, о множестве переходов. Слишком много путей отхода, слишком велика вероятность, что что-то пойдет не так еще до того, как они начнут. Селестина остановилась, затем повернулась к боковой двери, обычной по размеру, но казавшейся миниатюрной по сравнению с главными воротами. Она попробовала ручку — заперто. Она бросила многозначительный взгляд на Катаринью; та приподняла бровь, затем подчинилась. Корка инея поползла по механизму, и дыхание Селестины превратилось в пар. Раздался резкий щелчок, и Катаринья, выглядя самую малость гордой собой, наклонила голову, словно говоря «всегда пожалуйста». Внутри оказалось небольшое техническое помещение, безупречно организованное, несмотря на избыток наполовину полных канистр с машинным маслом и ряды когитаторов, которые выглядели так, будто были древними ещё в начале Великого Крестового Похода. Как только дверь за ними закрылась, помещение показалось слишком упорядоченным и стерильным: совершенно неподходящее место, чтобы попытаться распутать сложный узел мыслей и чувств Селестины. Они стояли друг напротив друга, не говоря ни слова; лица освещались тусклым оранжевым свечением натриевых ламп. Селестина понятия не имела, с чего начать, как попросить о том, что она уже видела. Как она могла сказать Катаринье, что последнюю неделю единственным, о чем она мечтала, была она? Селестина хранила воспоминания о прежних влюбленностях — на самом деле, о разрозненных впечатлениях от эмоций — и Император свидетель, она была объектом чувств чаще, чем могла сосчитать: невинный вид, предлагающий приятную и мимолетную передышку от реальности, крошечный огонек, вспыхивающий от доброго слова, взгляда. Это было не то. Ее чувства к Катаринье были пропитанной прометием ветошью, затаившейся в ее психике, пожаром в зародыше, грозящим вспыхнуть с каждым ударом сердца. Катаринья заговорила первой. — Я… я избегала тебя. Селестина терпеливо ждала, испытывая невероятное облегчение от того, что ей не пришлось начинать первой. — Ты стыдишь меня, — призналась Катаринья тихим голосом, уставившись на адамантиевые бусины четок Селестины. — Я усомнилась в твоей праведности и оказалась неверной. Я ошиблась в тебе. — Бдительность — не грех, — напомнила ей Селестина так же, как и в Святилище Жиллимана, но Катаринья продолжила, словно не слышала ее. — Инквизитор с ошибочным суждением — большая опасность, чем самые гнусные еретики. Каждое решение, которое я когда-либо принимала, ставится под сомнение. Я больше не могу доверять себе. Катаринья остановилась, встретилась с ней глазами. — Ты пугаешь меня, — прошептала она. — Я смотрю на тебя и… Она замолчала, начиная дрожать. Селестина расстегнула свой плащ и отбросила его в сторону. Она скинула тяжелые сапоги, затем без слов подошла, чтобы помочь Катаринье снять ее собственную промокшую шляпу и пальто. Она видела ее только в силовой броне или объемных заемных одеждах; теперь Катаринья стояла перед ней, одетая лишь в поношенный, легкобронированный нательный комбинезон, оставлявший очень мало простора для воображения. Лишенная всех знаков отличия, кроме инквизиторской инсигнии на поясе, обхватив себя гибкими руками в попытке согреться, она теперь казалась крошечной, невзрачной и невероятно уязвимой. Селестина слышала, как стучат зубы Катариньи, когда вернулась, чтобы встать перед ней, и осмелилась приблизиться, теперь находясь лишь на расстоянии вытянутой руки. — Вера и сомнение — любящие сестры. Их нельзя разлучить, иначе они погибнут от тоски друг по другу. Голова Катариньи упала вперед, пока волосы не скрыли лицо, и Селестина впервые поняла всю тяжесть ее стыда, как эта одна ошибка в суждении, казалось, подтверждала каждый ее страх о самой себе. Твой вердикт абсолютен, твоя власть божественна, твое суждение неоспоримо. Те, кто объявляет себя самыми святыми среди нас, должны подвергаться самым суровым испытаниям. Лучше сжечь миллиард невинных, чем позволить одной виновной душе бродить на свободе. Таковы были ее догматы. Но теперь она колебалась. Теперь она задавалась вопросом, как они могли сбить ее с пути. Неудивительно, что она избегала её. Столкнувшись теперь с воплощением всех своих мнимых неудач, Катаринья рассыпалась на части прямо на глазах. Селестина лучше кого бы то ни было знала цену неудачи. Она подозревала, что каждая человеческая душа в Империуме чувствовала то же гложущее, вселенское чувство вины: что каждая трагедия, личная и галактическая, была следствием их недостаточного благочестия; что каждое их действие и бездействие служило лишь для того, чтобы ещё глубже загнать их в бесконечную колею страданий и угнетения. И для живой святой и инквизитора это было истиной. Но это выходило за рамки их общего чувства тяжкой ответственности. Селестина часто задавалась вопросом, сколько жизни и деяний Катариньи были продиктованы неуместной потребностью искупить то, кем она была; сколько её рвения на самом деле было ненавистью к себе. Ей было больно думать, что Катаринья может никогда не увидеть себя такой, какой видела её она, никогда не познать своего божественного предназначения. Сейчас, более чем когда-либо, была надежда. И всё же всё, что Селестина чувствовала в этот момент — это глубину отчаяния Катариньи и знакомую, покалывающую уверенность в жилах, которая побуждала её говорить, не обращая внимания на собственные тревоги. Она была нужна Катаринье, и она не бросит её на произвол судьбы. — Думаешь, мне легко, Катаринья? — тихо спросила она. — Что я никогда не сомневаюсь в себе? Что пророчества и божественная уверенность стирают усталость, глубокую душевную истощенность, проистекающую из того, что Он требует от меня? Селестина заколебалась, раздумывая, стоит ли раскрывать тайную истину, которая была бременем, что несла лишь она одна, затем понизила голос ещё сильнее. — Думаешь, что-либо меняет тот факт, что каждый раз, когда я возвращаюсь, от меня остается чуточку меньше? Катаринья смотрела на неё сейчас, и её черты исказились от страха, о котором Селестина и скорбела, и от которого у неё щемило сердце. Не только ошибка в суждении терзала её. Селестина слишком хорошо знала этот особый вид агонии, написанный на её лице: беспомощный ужас от невозможности спасти того, кого любишь. Она сама чувствовала это в Святилище Жиллимана, когда Катаринья получила скользящий удар в ребра болт-снарядом Черного Легиона. Селестина вспомнила, как дышать, только когда стало ясно, что масс-реактивный заряд не сдетонировал — хотя нехватка воздуха не помешала ей обезглавить терминатора, стоящего между ней и Катариньей. Император защитил Катаринью, когда долг требовал, чтобы Селестина была в другом месте, и она молилась, чтобы так было всегда. Как бы искренне она ни верила в высшее предназначение Катариньи, она хотела его — и её — куда сильнее. — Я делаю эти вещи, потому что должна, — продолжила Селестина. — Редко когда я… Слова застряли у неё в горле, и она тяжело сглотнула. Из всех моментов, когда храбрость могла её покинуть, этот казался, пожалуй, самым нелепым. Она нашла новый источник силы в том, как взгляд Катариньи оставался прикованным к ней, словно она была единственной неподвижной точкой в бешено вращающейся галактике. — Редко у меня появляется шанс на то, чего я хочу. Она позволила своим словам повиснуть в воздухе, затем отдернула занавес своей ментальной защиты, позволив тем кратким проблескам будущего, которые она видела, захватить её поверхностные мысли. Их разумы наложились друг на друга, и вместе, на какое-то время, они видели сны. Селестина вполне ожидала, что Катаринья отшатнется от откровенности всего этого, развернется и убежит, как она делала это много раз прежде. Но и она, и её взгляд оставались твердыми, пока видения не иссякли. Поэтому Селестина была застигнута врасплох, когда Катаринья продолжила зондировать, и оказалась бессильна скрыть фундамент эмоций под этим: чистую безмерность её тоски по тому, что она и знала, и чему ещё только предстояло случиться. Катаринья залилась краской и разорвала связь. Она отвела взгляд, обхватив себя ещё крепче. Затем, после бесконечно долгого мгновения, она медленно выдохнула, расцепила руки и опустила их по швам, словно сдаваясь. Селестина подошла ещё ближе, не в силах остановиться. — Думаешь, я не борюсь так же, как ты? Что впервые за все мои жизни я не разрываюсь между долгом и тем, что чувствую, когда смотрю на тебя? Селестина не сказала, как эти чувства превратились в постоянную боль в груди, ту, которая, как она знала, будет приносить равную боль и утешение в каждой жизни после этой. Но это было в её выражении лица и мыслях, отданных так же свободно, как тепло руки, которую она теперь начала протягивать к ней. — Я всего лишь человек, Катаринья. Я страдаю так же, как и ты. Но когда я смотрю на тебя, когда я касаюсь тебя… Ее голос сорвался и пропал; кончики её пальцев зависли рядом с открытой ладонью Катариньи. Следующие слова Селестины были прошептаны; настолько насыщенные эмоциями, что едва сорвались с её губ. — Не положишь ли ты конец нашим мукам? Катаринья судорожно вздохнула, но ничего не сказала. Холодный пол обжигал босые ноги Селестины. Секунды проходили в тишине, каждая — гиря на чаше весов в пользу ошибки: корыстного и слишком человеческого воображения, которому позволили разгуляться. — Прости меня, — сказала Селестина; надежда хлестала из неё, подобно артериальной крови. — Я слишком много на себя беру. Она отдернула руку, прочистила горло. — Нам следует вернуться… — Нет, — резко перебила Катаринья. — Нет, я… — Что такое? — спросила Селестина, не смея пошевелиться; сердце билось где-то в горле. — Я не могу смотреть на тебя, — сказала Катаринья, и голос её сорвался. Подумать только: из всего, что она видела — и чудесного, и ужасного — единственным зрелищем, которое Катаринья не могла вынести, было её лицо. Возможно, ей следовало бы обидеться, но Селестина чувствовала лишь сострадание. И решимость не дать этому шансу ускользнуть сквозь пальцы. — Тогда закрой глаза. Дрожь пробежала по всему телу Катариньи. Её рука коротко дернулась у бедра, затем поднялась, чтобы коснуться аугметики, закрывающей левый глаз. Она колебалась лишь мгновение, прежде чем снять её одним решительным поворотом и перебросить через плечо, оставив висеть за спиной. Она подняла обнаженный взгляд с пола, встретившись с глазами Селестины в последний, долгий миг. Варп-шрам на её левом глазу, казалось, извивался и мерцал яркими красками в полумраке, но за ним её радужки были темными и молящими, отчаянно жаждущими чего-то, чему она не могла дать имени. Натриевые лампы начали гудеть и вибрировать, неуклонно наращивая тон и яркость. Затем, все разом, они разлетелись вдребезги от волны психической энергии, сковавшей инеем кончики всё ещё влажных волос Селестины. Тесное пространство погрузилось в кромешную тьму. Дождь барабанил по крыше, и пол слегка подрагивал, когда крепостные батареи открывали огонь по какой-то далекой цели, но всё это казалось почему-то далеким, приглушенным темнотой. Эта новая тьма была бесконечно далека от той, что окутывала галактику; она держала их в своих объятиях, теплая, мягкая и безопасная. В этой пустоте, в этом вакууме не существовало ни долга, ни воскресшего примарха, ни завтрашнего дня. Только они двое и давно назревшее завершение того, что лежало между ними. Селестина протянула руку и нашла дрожащие пальцы. Сначала она поднесла руку Катариньи к губам, согревая её своим дыханием. Она облизнула губы, ощутив вкус дождя, чистого и сладкого, как талая вода, затем прижала ладонь Катариньи к своей груди, плашмя к бьющемуся сердцу. Селестина стояла там, позволяя этому теплу просачиваться в неё, ничего не говоря, лишь дивясь тому, что больше не ожидает, что та отстранится. Спустя мгновение послышался тихий шорох ткани и легкое давление на поясницу, когда Катаринья завела другую руку, чтобы обнять её. Дыхание Селестины участилось; её прерывистые выдохи звучали громко во влажной темноте. Пальцы Катариньи зарылись в плотный бархат, повторяя форму её груди. Селестина представила отпечатки этих пальцев на своей плоти и пожелала, чтобы только они отмечали её в каждом воплощении, в каждом воскрешении. Она позволила толкать себя назад; руки Катариньи были твердым и утешающим проводником во тьме. Как раз перед тем, как её спина коснулась голой стальной стены, Катаринья скользнула рукой вверх, чтобы поддержать её голову. Теперь они были близко, даже ближе, чем на «Мече Чести», и обе дрожали. Переплетенные бусины их инсигнии и четок тихо звякнули друг о друга, словно далекие колокола, сзывающие верующих на молитву. Селестина наклонила голову вниз, туда, где, как она знала, было лицо Катариньи. — Тебе не в чем каяться. Резкий выдох ей в лицо, рука в её волосах сжалась крепче. — Ты всё ещё настаиваешь на искуплении? — Да, — ответила Катаринья дрожащим шепотом. — На колени, — сказала Селестина с едва заметным намеком на приказ. Раздался шелест сетчатого волокна, слабый звон керамических пластин. Руки Катариньи скользнули вниз вместе с ней, огладив округлость бедер и живота Селестины, прежде чем лечь на внешнюю сторону бедер. Одно колено коснулось пола, но другое осталось согнутым между ног Селестины, едва касаясь её икры. — На оба колена, — повторила Селестина, на этот раз со всей тяжестью божественной власти. Катаринья издала тихий звук, который мог быть вздохом, стоном, всхлипом или всем сразу, и её второе колено ударилось о решетчатый настил. Она подалась вперед, уткнувшись лицом в мягкость мантии, собравшейся между бедер Селестины. Селестина опустила руку, чтобы погладить вьющиеся волосы, прилипшие к её щеке, затем нежно заправила их за ухо. Катаринья подалась навстречу прикосновению. Её рука скользнула вниз, к подолу одеяния Селестины, собирая каждый слой мучительно дотошным образом. Селестина вздрогнула от первого прикосновения обнаженного большого пальца Катариньи к внутренней стороне лодыжки. Он замер там вопросом. В ответ Селестина ухватила подол своей мантии у бедра и подтянула его вверх. Рука Катариньи последовала за тканью, скользя вверх по внутренней стороне ноги, перехватывая собранную материю, обнажая её открытому воздуху. Катаринья теперь по-настоящему тряслась, как и она сама. Они были напуганы в равной степени, и теперь, когда дошло до дела, страхи Селестины кристаллизовались в нечто конкретное: она не доверяла собственному телу реагировать на удовольствие должным образом, не знала, как это вообще возможно после того, как она не знала ничего, кроме веков страданий и мученичества. Затем Катаринья приподняла её ногу, прижалась губами к внутренней стороне её обнаженной лодыжки, прямо над костью, и все страхи Селестины были изгнаны ответным, скручивающимся жаром, который ощущался одновременно знакомым и совершенно новым. Используя лишь свой рот, Катаринья начала прокладывать путь вверх. Селестина ощущала каждый дюйм своей кожи в сладком предвкушении от тепла дыхания Катариньи. Каждый поцелуй был новорожденной звездой, зажигающейся на небосводе её плоти, этюдом в небесной картографии её доселе невысказанных желаний. Селестина перекинула ногу через плечо Катариньи, чтобы открыть лучший доступ к внутренней стороне бедра. Катаринья обеими руками удерживала её одеяния выше бедер; основания её ладоней настойчиво вжимались в ямочки у тазовых костей Селестины, а растопыренные пальцы цеплялись за любую доступную кожу. Когда язык Катариньи метнулся вперед — острый дротик посреди мягкости её рта — руки Селестины взметнулись вверх, шаря в поисках пласталевой опорной балки, которую она заметила ранее, и сжались вокруг неё как раз вовремя, чтобы опорное колено подкосилось. Катаринья прочертила языком ложбинку мускулистого бедра Селестины, затем одарила нежную плоть поцелуями, которые могли соперничать с самыми смелыми фантазиями Селестины. Каждая секунда была сладкой мукой, делая желания Селестины всё более отчетливыми и фокусируя её внимание на нарастающем жаре и влаге между ног. Она выгибалась и вздрагивала, пока Катаринья шептала что-то ей в бедра в те редкие моменты, когда её рот был свободен — слишком тихо, чтобы разобрать слова. Молитвы? Возможно, своего рода. Она знала, что Катаринья не разделяла её веру, что вместо этого её доверие было всецело личным и доставшимся с трудом: отличным от широко раскрытых глаз фанатизма, который она внушала верующим, и оттого стократ более мощным, будучи вещью малой и сокровенной. Она чувствовала это в каждом отчаянном прикосновении губ Катариньи и знала, что наконец может ответить ей тем же доверием: что сейчас, здесь, в темноте, она наконец может позволить другому взять на себя часть её бремени. Бицепсы Селестины напряглись, когда она приподнялась над полом, а затем медленно опустилась обратно; теперь её ноги полностью лежали на плечах Катариньи и скрещивались за её спиной. Катаринья отпустила подол её мантии и уперлась обеими руками в стену, принимая дополнительный вес так легко, что Селестина не могла не дивиться её скрытой силе. Появилось ощущение головокружительной легкости, которое Селестина испытывала раньше только в полете, и незнакомое чувство полной передачи себя в чьи-то руки, кроме Его. Почувствовав облегчение, Селестина опустила одну руку, чтобы снова погладить волосы Катариньи, очертить изгиб щеки, приподнять её лицо вверх. Повисла пауза, наполненная дыханием; обе они тяжело дышали в темноте. Она представила, как Катаринья смотрит на неё снизу вверх, словно она луна, звезда, сам Варп: чудо природы или ужас, или и то и другое. — Покайся и засвидетельствуй свою преданность. Сначала она ощутила дыхание Катариньи, горячее и влажное, проникающее между её ног. Рука Селестины скользнула на затылок Катариньи, когда та подалась вперед. Лоб Катариньи уперся в гладкую поверхность живота Селестины, а нос и рот зарылись в её лоно. Казалось, каждый её вдох втягивал часть Селестины внутрь; каждый выдох посылал крошечные разряды электричества, потрескивающие на коже. Спустя вечность Катаринья запечатлела единственный поцелуй чуть выше той части Селестины, что ныла от желания, и Селестина боролась с собой, чтобы оставаться неподвижной, всё ещё почему-то боясь, что одно неверное движение заставит её сбежать. Её тревога оказалась недолгой, ибо, когда язык Катариньи наконец появился, чтобы раздвинуть её, это сопровождалось звуком, заставившим Селестину сжать балку над головой по причинам, не имеющим ничего общего с поддержкой. Звук был сродни всхлипу, высвобождению чего-то долго сдерживаемого и только начинающегося. Селестина сжала кулак в волосах Катариньи, и та сделала это снова. Тихое удовлетворение Селестины длилось недолго. Глубоко изнутри начали вырываться тихие стоны удовольствия, бессознательные и, для её ушей, постыдно жаждущие. Катаринья, не обращая внимания на её бедственное положение, продолжала исследовать её с неторопливым и явным благоговением, которое одновременно смиряло и сводило с ума. Руки Катариньи начали дрожать, и подушка психической силы хлынула, чтобы поддержать и удержать Селестину на месте. Она не смогла бы отстраниться сейчас, даже если бы захотела, и это осознание ослабило её почти так же сильно, как продолжающиеся ласки Катариньи. Хотя Селестина знала, что это волосы Катариньи зажаты в её кулаке, что это плечо Катариньи давит, раздвигая её ноги шире, что это губы Катариньи, сжатые и полные, касаются её нежнейших частей, это всё равно казалось невероятным: её прикосновение, её язык — слишком нежные для такой женщины, как она. Селестина не могла сдержать нарастающее разочарование от того извилистого пути, который они прошли, от невысказанной нерешительности, отравлявшей каждое их взаимодействие. Если не здесь, то где? Если не сейчас, то когда? Если Катаринья истинно жаждала покаяния, священным долгом Селестины было убедиться, что она не оставит ни единой части незавершенной. Используя свободную руку и вспышку силы, она притянула лицо Катариньи к себе, повелевая ей без слов. И с этим плотину прорвало. Селестина ощутила это так же явно, как и почувствовала: хруст чего-то хрупкого от напряжения, полную силу того, что она высвободила. Катаринья толкнула её назад, или, скорее, вперед, головой вжимаясь в тесный замок её бедер; неожиданная сила этого движения вжала позвоночник Селестины в стену. Психическая сила давила на округлую плоть, твердая и собственническая, как и рука, которая теперь прорвалась вверх под мантию, сжимая грудь и перекатывая напрягшиеся соски под большим пальцем, удерживая её крепко, пока её спина выгибалась дугой. Исчезла нерешительность Катариньи, сменившись лихорадочной интенсивностью, заявлявшей о себе в каждом долгом скольжении языка, в мелких, быстрых движениях кончика, в том, как она всасывала её, словно желая насладиться каждым дюймом и каждой каплей. Исчез также и трепет самой Селестины, её страх, что она не создана для этого. Теперь, здесь, под руками и ртом Катариньи, было трудно поверить, что она была создана для чего-то иного. Она ощущала себя более живой, чем когда-либо могла вспомнить: экстаз перерождения без боли смерти. Это было всепоглощающе, ошеломляюще, и слишком скоро Селестина почувствовала, что стремительно приближается к точке невозврата, к вершине, за которой, как она знала, последует сокрушительное падение на землю. Она не могла вынести мысли о том, что всё закончится так скоро. Селестина хотела, чтобы этот момент длился так долго, как возможно, столько, сколько она сможет выдержать, не сломавшись; её обычное непоколебимое нежелание сгибаться на этот раз столкнулось с её собственной ноющей потребностью в разрядке. Это оказалось сложнее, чем она представляла; каждое мелкое движение, каждое изменение в том, как Катаринья пила её, словно святую воду, грозило опрокинуть и её, и её решимость. Она балансировала на краю, и бездыханный стон сорвался с её губ. Она в равной степени жаждала и сдержанности, и освобождения — так, как никогда не жаждала ничего мирского; желание было настолько сильным, что пугало её. Очевидно, она была слишком поглощена своей борьбой, чтобы держать мысли при себе; или же её разум был так же прозрачен для Катариньи, как она всегда подозревала. Ибо как только она больше не могла держаться, Катаринья разорвала контакт, оборвав обещание грядущего экстаза. Селестина громко ахнула от внезапной пустоты; и ещё громче, когда почувствовала, как язык Катариньи проникает в неё. Не в первый раз Селестина пожалела, что не может видеть её, наблюдать выражение её лица, когда та проникала глубже, сворачивая язык. Она гадала, открыты или закрыты глаза Катариньи, когда та на мгновение отстранилась, чтобы собрать влагу, стекающую по внутренней стороне бедер. Селестина подала бедра вверх, когда Катаринья снова погрузилась в её влажную бархатистую мягкость, и её дыхание вошло в более легкий ритм, вторя толчкам, пока она запрокидывала голову, чтобы лучше впитать каждое ощущение. Её передышка была временной. Прежде чем Селестина успела осознать, Катаринья снова подняла рот; губы и язык работали над её клитором, в то время как пальцы свободной руки заменили язык между ног Селестины. Спина Селестины вжалась в стену, натянутая и застывшая, как фульгурит. Сколько раз она с тоской смотрела на эти пальцы, которые теперь ласкали её соски и увлажнялись у её входа? Теперь Катаринья действовала размеренно, каждое её движение служило первому из многих обещаний множественных ощущений, которые медленно, но верно подводили Селестину к краю. Дыхание Селестины теперь вырывалось лишь неровными, судорожными глотками, а в промежутках срывалось имя Катариньи, прошептанное как выдох, мольба, заклинание. Катаринья уступала каждый раз, отступая прямо перед точкой невозврата, переключаясь на проникновение языком. Каждый раз давление ослабевало, но Селестина всё яснее осознавала нарастающий внутри заряд, который не утихнет, пока не будет заземлен. Когда она больше не могла терпеть, Селестина схватила Катаринью за волосы и рывком подняла её лицо к своему ноющему клитору. Теперь в движениях её рта появилась настоящая поспешность, словно она чувствовала эту новую нужду так же остро, как и Селестина. Селестина уперлась в стену, силясь вспомнить, как дышать. У неё больше не осталось сил на имя Катариньи; каждый вдох был хрипом, каждый выдох — мощным выбросом. Она не могла избавиться от чувства, что находится на пороге переживания чего-то, чего ждала всю свою долгую, разрозненную жизнь. Когда Катаринья наконец скользнула одним пальцем внутрь неё, затем вторым, она сделала это медленно и обдуманно, почти ритуально. Селестина сжалась вокруг них, заставляя её двигаться жестче. Запястье Катариньи напряглось у её внутренней стороны бедра, предплечье было мокрым и липким. Её язык быстро двигался в такт ритмичным толчкам пальцев, и Селестина начала стонать, наконец приблизившись к абсолютной потере контроля. Теперь настала очередь Катариньи шептать. Имя Селестины было её избранной молитвой, снова и снова, гарантируя, что та знает: всё это для неё, и только для неё. Селестина знала это с чистотой божественной уверенности; не психическое послание, но абсолютная и неизбежная истина, начертанная их телами: что перед лицом подавляющего отчаяния мельчайшая линия молнии между двумя душами имеет величайшее значение. Раздался стон деформирующегося металла, когда хватка Селестины на переборке усилилась. Её тело вздрогнуло, словно пытаясь убежать и от ощущений, и от эмоций, которые они провоцировали, но бежать было некуда. Катаринья подалась вперед, толкаясь сильно и быстро, её язык был безжалостно нежным. Это было всё, о чем мечтала Селестина, и в то же время совсем не похоже на мечты; слишком реально, слишком грубо, слишком мягко, слишком сладко. Тело Селестины вибрировало, как высоковольтный провод. К тому времени, как она поняла, что задерживает дыхание, было уже поздно. Все её страхи и сомнения покинули её вместе с выдохом, который закончился пронзительным, рыдающим воплем. Она резко дернулась в хватке Катариньи, выгибаясь и мечась. Несколько болтов вылетели из потолочной опоры и упали на палубу, как звонкий дождь. Катаринья замедлилась, но не остановилась; её ставшие теперь нежными движения добавляли новые пики к оргазму, катящемуся волнами, который почти довел Селестину до грани бессознательного состояния. Когда всё наконец закончилось, Селестина обмякла, и Катаринья с готовностью приняла лишний вес телом и душой. Приняла, а затем нежно начала касаться кончиком языка перестимулированного бугорка клитора Селестины. Тело Селестины попытало отпрянуть, но Катаринья крепко держала её, неподвижные пальцы всё ещё наполняли её. Медленно, но верно Селестина снова обрела дыхание. Щекочущее, болезненно-острое чувство угасло, и, как ни невероятно это ей казалось, медленный, но устойчивый заряд начал нарастать снова, хотя теперь она обнаружила, что борется за него, а не против. Селестина зажмурилась в темноте, откинула голову назад к стене и начала втягивать воздух огромными глотками, глубокими, сильными и размеренными — боевым дыханием. На этот раз она лучше осознавала собственное нетерпение. На фоне медленных, уверенных ласк языка неподвижность пальцев Катариньи внутри неё сводила с ума. Селестина снова сжала кулак, затем сильно сжала мышцы вокруг пальцев инквизитора. Используя одну руку, она начала поднимать и опускать себя. Каждый шрам и мозоль на пальцах Катариньи посылал ответные разряды в остальные нервные центры. Всё её тело пылало энергией, от напряженного бицепса до кончиков пальцев ног, упирающихся в поясницу Катариньи. Не прошло много времени, как в животе возникло покалывающее предупреждение: невидимый шар молнии, предшествующий мощному обратному разряду. У Селестины было время лишь на один последний, настойчивый шепот имени Катариньи, оборванный сдавленным криком удовольствия и невнятными звуками Катариньи, почти захлебывающейся в ней, пока она старалась сохранить контакт сквозь последние, судорожные толчки Селестины. Катаринья поддерживала её во время каждого спазма. Когда рука Селестины наконец отказала, Катаринья ослабила свою психическую хватку и приняла весь вес на себя без помощи или жалоб — лишь дрожью обычного человеческого тела, доведенного до предела, но полного решимости выстоять. Когда Селестина наконец затихла, Катаринья запечатлела один последний поцелуй на её лоне, и это окончательно лишило её сил. Она уперлась руками в стену позади себя и соскользнула сначала одной ногой, затем другой с плеч Катариньи. Они дрожали, когда она мягко уперлась коленом в грудь Катариньи. Селестина услышала, как руки инквизитора метнулись назад, чтобы удержаться, затем сама опустилась на колени, когда те подогнулись, и поползла вперед в темноте, чтобы оседлать её. Она протянула руку, нашла её лицо, убрала мокрые от пота волосы со лба. Она заключила Катаринью в объятия и нежно прижалась своим лбом к её. По правде говоря, Селестина не чувствовала настоящего тепла с Клайсуса, но теперь она светилась изнутри, закутанная в крошечный кокон жара, прикосновений и удовлетворения. Она не сомневалась, что Катаринья снова сбежит, передумает и станет холодной, и что она бросится в погоню, как всегда делала. Но в это мгновение она поймала это прекрасное создание, пусть и ненадолго. К лучшему или к худшему, они останутся здесь вместе в темноте ещё немного, и Селестина была полна решимости наслаждаться этим, пока оно длится. — Ложись. Она услышала, как рот Катариньи открылся для протеста, и заставила её замолчать пальцем, всё ещё дрожащим от напряжения. Селестина подалась вперед, и Катаринья осторожно опустилась, пока Селестина не легла на неё сверху на полу. Селестина была осторожна со своим весом, помня о ранах Катариньи. Она на ощупь нашла молнию её нательного комбинезона, провела рукой вверх по животу и груди Катариньи, затем снова вниз, когда жесткая ткань разошлась, открывая мягкость под ней. Селестина потянула молнию вниз до талии и раздвинула две половины, слегка сковав руки Катариньи в наполовину снятых рукавах, а затем прижала их сильнее своими собственными руками. С той же дразнящей неспешностью, которую ранее демонстрировала Катаринья, Селестина сначала прикоснулась ртом к пересеченной шрамом коже живота Катариньи, наслаждаясь щекоткой пушка на подбородке, резким вздыманием и опаданием её участившегося дыхания. Вскоре она уже осыпала поцелуями промежутки между ребрами Катариньи, целенаправленно касаясь губами нежной, опухшей плоти вокруг следа от болт-снаряда, прижимаясь грудью к бедрам Катариньи, чтобы успокоить её, когда та вздрагивала. Селестина прокладывала дорожку поцелуев между её грудей, не отвлекаясь, но всё же позволила себе маленькую слабость попробовать влагу на коже шеи Катариньи — пот, разбавленный чистейшим дождем — и едва коснулась зубами челюсти Катариньи, когда они наконец оказались лицом к лицу. — Ты сполна принесла покаяние, — сказала Селестина хриплым голосом, с саднящим горлом. — Теперь позволь мне даровать тебе отпущение грехов. Катаринья снова открыла рот, но чтобы дать или отказать в разрешении, Селестина никогда не узнает. Ибо в этот момент дверь распахнулась, и резкий луч косого света вторгся в их уединение. Селестина вскинулась, но тут же замерла от открывшегося ей вида: Катаринья, обнаженная по пояс, полоска света скользит по её ключицам, отражаясь на влажной верхней губе. Как долго Селестина жаждала таких отдельных, крошечных её частиц, и теперь она лежала под ней, совершенная и целая, пьянящая смесь острых углов и мягкости, самое пленительное зрелище, которое она когда-либо видела. Катаринья, явно не столь восхищенная, имела присутствие духа упереться ногой в дверь, чтобы та не открылась шире. Молодая женщина в грязном комбинезоне механика застыла в полуоткрытом проеме, разинув рот; лицо стало ярко-пунцовым под множеством масляных пятен и копной коротких светлых волос. — Я… — заикаясь, начала она, — з-замки… люмены… структурная целостность опорной б… — Именем Святых Ордосов… — …и Бога-Императора Человечества, — вставила Селестина с томностью и самодовольством, на которые способен только тот, кто только что получил разрядку. — Закрой. Дверь, — закончила Катаринья. Раздался тихий, почти не слышный писк, затем механик исчезла, и дверь быстро щелкнула, снова погрузив их во тьму. Сквозь толстую сталь Селестина едва могла уловить обрывки сбивчивых извинений, смешанных с горячими молитвами. — Было ли это так уж необходимо? — спросила Селестина. И вот так просто Катаринья снова стала собой: резкой и находчивой. Ни следа той отчаянной нужды, что была лишь мгновение назад, хотя за её обычным колючим раздражением скрывалась дразнящая нотка, которую Селестина нашла совершенно очаровательной. — Просто запри дверь, Катаринья, — пробормотала Селестина, снова приникая к ней и шепча слова в крошечную ямку за ключицей, которая выглядела ещё прекраснее в полумраке. Они лежали так мгновение, голова Селестины покоилась на груди Катариньи, прижатые так тесно, что их грудные клетки вздымались и опадали в чередующемся ритме. Катаринья приподняла и повернула голову — движение столь легкое, что Селестина подумала, что ей показалось, пока не почувствовала, как губы коснулись её макушки. Затем Катаринья провела рукой по её волосам, раз, другой, издала вздох, который Селестина скорее почувствовала, чем услышала, и мягко, но твердо оттолкнула её. — Объявление Экскоммуникате Трейторис не было бы необоснованным в данных обстоятельствах… — задумчиво произнесла Катаринья (немного громче, чем было необходимо), застегивая молнию на своем нательном комбинезоне. Из-за двери донесся жалкий вой, и Селестина издала укоризненный звук. — Разве ты не можешь просто… — она лениво покрутила указательным пальцем в районе своего виска, затем, поняв, что Катаринья не видит жеста, опустила руку, чувствуя себя глупо. — …изменить её память об этом инциденте? Катаринья снова вздохнула. — Ладно, — сказала она тише. — Я выжгу это из её разума. Но если не сработает, и она кому-нибудь расскажет… Она оставила угрозу невысказанной, и Селестина тихо рассмеялась. — Расскажет им что? Что она узрела живую святую в объятиях самого неверующего и грубого инквизитора Империума? Кто ей поверит? Катаринья проворчала что-то неразборчивое. По мокрому шуршанию Селестина догадалась, что она нашла свою шинель. Селестина настаивала: — Неужели ты не доверяешь своему мастерству? Катаринья фыркнула. Раздалась серия шаркающих звуков, пока она искала дверную ручку, затем лязг, когда она нашла и повернула её. Дверь снова открылась, и свет хлынул внутрь, осветив растрепанные волосы Катариньи, беспорядок в которых почему-то лишь подчеркивался строгостью её фирменной шляпы. — Я верю в тебя, Катаринья, — произнесла Селестина и получила в награду закатывание глаз, хотя то, как порозовели щеки Катариньи, когда она прикрепляла псиоккулум обратно, не укрылось от внимания Селестины. Испуганный шепот просочился сквозь приоткрытую дверь. — Трон Терры, пожалуйста, не превращайте меня в сервитора… Раздался гортанный звук, и резкое падение температуры заставило Селестину обхватить себя руками за плечи. Катаринья распахнула дверь полностью, и Селестина заморгала от относительной яркости грозового неба. Когда зрение прояснилось, она увидела механика, застывшую на месте, обхватив руками колени; подвеска-аквила свисала из одного сжатого кулака. Она сделала мысленную пометку проведать её по возвращении в крепость, и к черту инквизиторскую секретность. Катаринья собралась уходить, но остановилась и обернулась. — Тебе стоит задержаться ненадолго. Чтобы избежать подозрений. Селестина кивнула, и Катаринья с облегчением вздохнула. Она оглядела Селестину с ног до головы — раз, два, три — словно запечатлевая этот вид в памяти, затем отвернулась. — Постарайся не умирать слишком часто, — бросила она через плечо. Селестина подавила смех, который был почти всхлипом. — И ты тоже, — ответила она. — Лучше ни разу.