Gebet in Trauer.

Siebenbürgen, или же Трансильвания — земля, где реальность и кошмар уже давно не имеют чёткой границы. В начале шестнадцатого века слухи о вампирах перестали быть шёпотом — они захлестнули деревни и города, растекаясь как чернила по сырой бумаге. С наступлением темноты улицы пустели, люди запирались в домах, а если кто-то задерживался у соседей — оставался на ночь. Ночь в Трансильвании не прощала беспечности. Чеснок на дверях, молитвы, серебро — жалкие попытки убаюкать страх, живущий в каждом шорохе. Они ничего не значили перед теми, кто правит тенью. Перед лордами, что бродят сквозь века, утоляя жажду. С каждым закатом страх сгущался, как туман над вершинами Карпат. Люди не имели оружия. Только легенды. И молчаливое понимание: если кто-то исчез ночью — его уже не вернут. Тэхен, юноша семнадцати лет, в ту ночь остался у своего друга. Сан обещал ему рассказать кое-что, что слышал от родителей и старейшин. Тайны. Истории. Предания, от которых стынет кровь. Они сидели у камина, уютно устроившись на ковре — восточная роскошь, позволительная лишь богатым семьям. Оба происходили из таких. Камин потрескивал, чай с бергамотом парил, удерживая их от сна. Тэхен поправил ворот ночной рубашки, когда Сан с озорным блеском в глазах выдал своё предложение: пойти ночью в лес. Туда, где никто не смеет ходить. Туда, где начинались легенды. Тэхен колебался. В голове всплывали истории о замке, что возвышался за хвойными лесами. О мраке, что прятался в его окнах. О графе, имя которого никто не произносил вслух. Но было поздно — сердце билось от азарта. Он согласился. На вершине лесов стоял он — чёрный, как застывшая кровь, замок графа Чон Чонгука. Двести двадцать семь лет за спиной и одна единственная жажда впереди. Самый могущественный вампир Трансильвании — и самый одинокий. Сотни лет ему не было нужды в сопровождении. Но сейчас… Сейчас он страдал. Сгорал. Изнывал. С тех пор как он впервые увидел юного Тэхена — среди суеты рыночной площади, с его золотыми волосами, нежной кожей и тихим голосом, — в Чонгуке поселился голод, который не утихал даже после самых жестоких трапез. Он следил за ним ночами, скользя в тени за окнами его дома, ощущая, как в нём разгорается желание, извращённое и неумолимое. Он хотел его. Вкусить. Властвовать. Сломать. Обожествить. Впиться клыками — но только после того, как получит его в ином акте: медленном, кровавом, близком к любовному безумию. Пару дней назад Тэхен, спеша домой, обронил кружевной платок. Чонгук поднял его, как святыню, и бережно прижал к губам. Аромат остался — тонкий, едва уловимый, но доводящий до безумия. И вот — ночь. Тэхен возвращался домой. Укутанный в пальто, дрожащий от холода, он ускорял шаги, мимо пустых домов, фонарей, едва озаряющих улицу. И там, под тусклым светом, он увидел Его. Высокая фигура, обрамлённая мраком. Бледная кожа, будто вырезанная из мрамора. Губы, чуть изогнутые в хищной полуулыбке. А глаза… глаза, в которых горела тысячелетняя тоска и первобытная жажда. Граф Чон Чонгук медленно поднял голову. Воздух дрогнул. Ноздри вампира расширились, улавливая запах тела — живого, горячего, пахнущего кожей, потом, юностью. Он сделал шаг. Один. Другой. Всё внутри него пело. Тело вибрировало от желания — рвать и целовать, кусать и держать, совокупляться и убивать. Но не сейчас. Не здесь. Он подойдёт ближе. Почувствует тепло сквозь ткань. И когда дыхание Тэхена станет сбивчивым, когда он поймёт, что бежать поздно, — тогда начнётся пир. Первая встреча Свет фонаря трепетал, как дыхание зверя, и юноша, остановившись посреди улицы, понял: он не один. Тень, что минуту назад была просто силуэтом, теперь обретала черты. Высокий мужчина, шаг за шагом приближающийся к нему, словно плывущий сквозь воздух. Плащ шевелился от ветерка, но сам он был неподвижен, будто время не властно над ним. — Ты дрожишь, — голос. Глухой, низкий, с хрипотцой, в которой чувствовались кровь, вино и... вековая тоска. Тэхен отшатнулся. Его губы приоткрылись, но слова не шли. Всё в незнакомце говорило о власти — и о беде. — Я долго ждал, — продолжил тот, делая последний шаг. Он встал вплотную, так, что Тэхен почувствовал — его дыхание холодное. Как смерть. Пальцы коснулись щеки — тонкие, белоснежные, как кость. Тэхен вздрогнул. Этот человек — нет, это существо — касалось его так, будто касалось алтаря. — Ты не представляешь, как пахнешь. — Он провёл пальцами по его шее. — В твоей крови мед. Цветы. Солнце. Всё, чего мне нельзя. — Пожалуйста… — прохрипел Тэхен. — Пожалуйста? — Чонгук склонился, уткнувшись в его ключицу. Он втянул воздух, и его глаза блеснули. — Ты ещё не знаешь, что такое "пожалуйста", дитя. Но узнаешь. Одним движением он прижал юношу к себе, так плотно, что между их телами не осталось и воздуха. Его губы коснулись уха. — Я должен. Прости. Я бы ласкал тебя днями, но ночь коротка. И — мгновение. Похищение Вспышка. Ветер. И Тэхен больше не стоял под фонарём. Его ноги повисли в воздухе, сознание дергалось от рывков, света, и чёрной скорости. Он чувствовал руки на себе — крепкие, как железо, не дающие ни шанса вырваться. Он слышал шум воздуха в ушах, свист ветра, а потом… гробовая тишина. Пол. Каменный, холодный. Он лежал на нём, тяжело дыша, сердце колотилось, как у пойманной птицы. Перед глазами — тьма, нарушаемая только отблесками свечей. Он был в замке. Над ним — своды. Чёрный камень. Огромные окна, за которыми ревела буря. Воздух пропах воском, кровью и ладаном. — Добро пожаловать, — раздался знакомый голос. — В мою тюрьму. Или рай. Всё зависит от того, кем ты захочешь быть для меня. Тэхен вскинул взгляд. Граф стоял в дверях, распахнув плащ, как крылья. — Ты не имеешь права… — Нет. Я не имею по закону. Но по страсти, по боли, по вечной жажде… я уже имел тебя в своих мыслях сотни раз. Ты — моё наказание. Моё утешение. И мой пир. Он подошёл, сел на край ложа и положил руку на бедро юноши. — Я не причиню тебе боли. Пока ты — мой. Пока ты дышишь. Я дам тебе всё, чего не даст никто. Я научу, как сладко может быть перед смертью. Он наклонился, коснулся губ Тэхена — легко, почти благоговейно. — А потом… я съем тебя. До последнего вздоха. Чонгук — как зверь, сдерживающий себя на последнем дыхании. Тэхен — испуганный, но обжигаемый прикосновением запретного. Первая ночь в замке Каменные стены холодны, но в комнате становится жарко. Воск с капель свечей истекает, словно в такт дыханию графа. Тэхен всё ещё лежит, не в силах пошевелиться — не то от страха, не то от желания, что разлилось в теле, как яд. Чонгук опустился на колени у ложа, глядя на него снизу вверх. Его глаза горели — не алым, как в сказках, нет — они были почти чёрными, полными боли, похоти и вековой тоски. Он выглядел голодным до безумия — но сдерживался, будто каждое его движение обугливает изнутри. — Ты боишься? — шепчет он, обводя пальцами край рубашки Тэхена. — Боишься, что я разорву тебя? Или того, что тебе понравится? Он наклоняется. Губы скользят по животу юноши — не целуют, а будто нюхают, ловят каждую вибрацию крови. Мягкие прикосновения разрывают душу. — В твоей плоти — свет, — шепчет он, вдыхая под рёбра. — В твоей крови — весна. Я не должен… но я не могу иначе. Тэхен хотел что-то сказать, но пальцы графа коснулись его губ — молчать. Не разрушай магию звуком. Одежда юноши была снята не рывком, а с болезненной нежностью. Каждая пуговица — как последний довод рассудка. Каждый сантиметр обнажённой кожи — как искушение. Когда Чонгук лёг на него сверху, Тэхен почувствовал, как холодное тело обжигает. Контраст. Сила. Он был весь напряжён, как тетива. — Я не войду в тебя грубо, — прорычал Чонгук, — ты слишком прекрасен, чтобы рвать. Но знай — это не акт любви. Это… последняя молитва перед жертвоприношением. Он входит в него — медленно, почти благоговейно. Губы на шее Тэхена дрожат, как будто он в последний раз целует живое. Тэхен вскрикивает, но крик больше похож на рыдание. Чонгук держит его, гладит, проникает в него снова и снова, каждый раз как будто борясь с собой — не укусить, не сломать, не утонуть в этом юном теле до конца. — Ты мой. Только мой. Навсегда. Пусть даже на один день. И в этот миг он сливается с ним — не только телом, но и вечностью. Всё сжимается вокруг — стены, время, боль, удовольствие. Когда всё заканчивается, Чонгук лежит рядом. Его клыки вот-вот проколют кожу, но он кусает себя за губу, чтобы не сорваться. — Я позволю тебе уснуть, — шепчет он. — Но знай… когда ты проснёшься, ты будешь ещё ближе к смерти. И ко мне. Тревога в теле и разуме. Свет слабо пробивается сквозь тяжёлые бархатные шторы. Он не освещает комнату — только вырисовывает смутные контуры готических колонн, будто очертания другого мира. Мир за пределами этой постели. Мир, где ещё есть люди. Тэхен просыпается медленно. Всё внутри будто затоплено. Ни одна мысль не приходит чётко — всё расплывается, как в тумане. Сначала — тепло. Остаточное, неестественное. Оно не от солнца и не от тела рядом — это остаток чего-то тягучего, грешного. То, что разрывает разум. Он не помнит точно, когда заснул. В какой момент поцелуи стали рычанием. Когда пальцы стали когтями, а стоны — молитвой на грани агонии. Тэхен приподнимается. Простыни под ним в тени кажутся тёмными от крови, но когда он смотрит внимательнее — это просто тень. Или всё же нет? Он голый. На шее — следы. Не укуса, нет. Следы губ, что задержались слишком долго. Тонкие синяки на бёдрах. Мышцы ломит. И в животе — тошнотворное, животное чувство: как будто в него что-то проникло, и не ушло. Как будто тень осталась внутри. Он оглядывает комнату. Гробовая тишина. Даже не поэтическая — настоящая. Словно стены слышат и ждут. Словно всё живое здесь давно умерло, и только он остался — трепещущий, юный, чужой. Тревога просыпается в груди — не как мысль, а как чистая эмоция. Глухой страх, древний, звериный. Страх того, кто оказался заперт в логове хищника, когда свет уже не может спасти. Страх, который не нуждается в объяснениях. Он встаёт. С пола поднимается рубашка. Когда ткань касается кожи — дрожь. Он чувствует на себе запах чужого тела. Пряный, вкрадчивый, как дурман. И всё это — ощущение чужого, сильного, вечного, — проникает в кости. Он подходит к окну и осторожно приподнимает угол шторы. Свет. Серебристый, рассеянный. Снег, лес, тишина. Но солнце не касается его кожи. Оно будто боится. Словно знает: за этим стеклом сидит не человек. Или уже не совсем человек. И в груди сжимается: "Он придёт. Скоро. Он рядом. Он уже смотрит." Тэхен не знает, что страшнее — то, что он может быть съеден… или то, что он этого уже почти хочет. Кровавая клятва. Укус. Тэхен не успел обернуться, когда за его спиной уже раздалось тяжёлое, насыщенное дыхание. Оно неслось не из лёгких — нет, будто из самой земли, из глубин, где зреют древние проклятия. И прежде чем он понял, где находится, его плечи уже оказались под властью рук, сильных, холодных, как камень, но обжигающих изнутри безумием векового голода. — Ты слышишь?.. — прошептал граф Чон, прижимая его к себе. Его голос был шёпотом заклинания, шорохом мёртвых страниц. — Это ночь говорит через меня. Она требует тебя. Тэхен дрожит. Он знает — сейчас он будет испит, как вино в бокале, как вечерняя молитва, пролитая в алтарной чаше. И всё же он не двигается. Он — мальчик, принесённый в жертву, затуманенный ласками, смятением, той странной тенью, что уже разлилась в его крови. Чонгук поднимает его за подбородок, вглядываясь в глаза, как будто пытается заглянуть в душу и украсть её прежде, чем выпить тело. — Я не дам тебе умереть сразу, — шепчет он, а его губы касаются виска Тэхена. — Я хочу, чтобы ты молил. Чтобы ты почувствовал… что значит быть желанным до безумия. И тогда он опускается к шее. Без спешки. Это не просто укус — это акт обряда. Осквернение с благоговением. Его клыки, обнажённые и острые, сияют в полумраке комнаты, как лезвия кинжала. — Прошу… — срывается с губ Тэхена, но сам не знает — что он просит: пощады или вечности? Граф вгрызается резко. С хрустом, с жаром, с низким, утробным стоном, в котором звучит древняя жажда. Кровь вырывается наружу — алая, горячая, божественная. Тэхен вскрикивает, но звук этот быстро тонет в губах Чона, что теперь пьёт, как умирающий в пустыне. Вкус — не просто плоть. Это молодость. Чистота. Сладость, которую вампир ждал веками. Его руки стискивают тело Тэхена, как святыню. А сам он рычит, захлёбываясь, не в силах остановиться. Глаза Чонгука закатываются. Мир гаснет. Он сходит с ума. Он ест, но это не еда — это слияние. Это соединение на уровне проклятия. Тэхен в этот момент — не человек. Он — ангел, которого срывают с небес. Его тело трепещет. Он чувствует, как уходит. Как становится пустым сосудом. Как крылья обугливаются и падают. А Чон, задыхаясь, отрывается только тогда, когда Тэхен уже обмяк. И в этот момент он шепчет сквозь губы, измазанные кровью: — Ты был… прекрасен. И в этом шепоте — скорбь. И экстаз. И обещание: он ещё не насытился. Он только начал. Он — тьма, он — жажда, он — вечная скорбь, принятая с достоинством и звериной честностью. Он знал, чего хотел, и принял свою боль как кару за любовь. Кровь как вечность. Тело Тэхена затихло под ним — лёгкое, тёплое, обмякшее. Как цветок, что срезали на пике цветения, как жертва, отданная не храму, а страсти. Его шея покрыта следами поцелуев, укусов, крови. Глаза прикрыты, ресницы дрожат… и замирают. Чонгук смотрел. Он не отступил. Не разжал рук. Он смотрел на его лицо, на изогнутые губы, на слабую улыбку, застывшую в уголке рта. Не было сожаления — было поглощение. Полное, как смерть. Священное, как жертвоприношение. Он медленно провёл пальцами по груди мальчика, вниз — туда, где ещё хранилось тепло. И этот жест был не лаской. Это был ритуал: последний штрих художника, увековечившего своё вдохновение в крови. — Ты стал моим, — сказал он низко, хрипло. — Навсегда. Он опустился, прижался щекой к телу. Слушал тишину, впитывал её. В груди не было рёва боли. Лишь сжатая, глухая ярость. Голод — удовлетворённый, но не ушедший. Теперь он был внутри. Неутолимым. Как любовь. Он не собирался умирать. Скорбь — не повод падать. Скорбь — клеймо. Он будет нести его. Его память — в крови, что теперь течёт в нём. Его образ — в каждой ночи, в каждом сне, в каждой охоте. Он поднялся. Поднял тело Тэхена, легко, будто носил дитя. Понёс его в глубь замка, в зал с зеркалами, которые не отражали ничего, кроме теней. Там, в чёрном саркофаге из камня, он уложил его, как принца. Как бога. Как святого, которого убивают только раз — но на вечность. — Я оставлю тебя здесь. В этом сердце из камня. А себя — в тебе, — он провёл ногтём по собственной груди, прочертив линию над сердцем. — Никто не коснётся тебя. Ни люди, ни время, ни свет. Ты — мой. Он закрыл саркофаг. Молча. Медленно. И когда тяжёлые плиты сомкнулись, в зале стало так тихо, что можно было услышать, как в груди вампира вновь зарычал зверь. Чонгук развернулся. Ушёл в ночь. Без прощаний. Без крика. Он не искупал. Он принял. Он не плакал. Он жил — с его кровью в себе. И так началась новая тьма.