Станет ли лето лучше с тобой?

Прошло десять лет. Целая жизнь, которая уместилась в одно дыхание.

Джейн и Майк расписались тихо, без свидетелей, в маленьком городке на побережье, куда уехали на две недели после церемонии. Джейн была в белом пышном платье. Майк — в простом костюме, который выбирали они вместе. Они не звали гостей, не устраивали праздника. Просто взяли друг друга за руки и сказали "да". Через два года родилась Энола. Девочка появилась на свет в начале марта, когда в Индианаполисе ещё лежал снег, а в воздухе уже пахло весной. Уилл часто приезжал к ним. Каждые два-три месяца садился на утренний автобус, ехал три часа, чтобы поиграть с Энолой, почитать книжку перед сном. Она звала его "дядя Уилл". Майк писал книги. Его истории начинались в Хоукинсе, но улетали далеко, в выдуманные миры, где время текло иначе. Майк изменился больше всех. В двадцать шесть он выглядел так, будто всегда был взрослым. Короткая стрижка, которую он сделал после того, как устроился на работу, открыла его лицо — высокий лоб, острые скулы, взгляд, который стал спокойнее и глубже. Очки он носил теперь постоянно — тонкая серебряная оправа, почти незаметная, но без них он уже не мог читать. Он стал мягче. Тот командирский тон, который раздражал всех в детстве, исчез, сменился спокойной уверенностью. Он писал книги, и в них было что-то от того мальчика, который когда-то придумывал миры в подвале Уиллеров. Только теперь эти миры были сложнее, глубже, и в каждом из них можно было узнать Хоукинс — или то, что Хоукинс оставил в нём. Он любил Джейн тихо, но сильно. Так, что это было заметно каждому, кто на них смотрел. Когда родилась Энола, он не спал три ночи подряд, сидел с ней на руках, читал ей вслух свои книги, хотя она ещё не понимала слов. Оди говорила, что он стал ещё более беспокойным, чем раньше. Он говорил, что это она делает его таким. Джейн вязала одежду на заказ — свитера, шарфы, детские пледы. Её вещи узнавали по мягкости и тёплым, осенним цветам. Она говорила, что это успокаивает. Что когда вяжешь, руки заняты, а голова свободна. Макс и Лукас уехали в Калифорнию после того, как Макс закончила колледж. Она отучилась на физиотерапевта — никто не ожидал, но она сама удивилась, как ей это понравилось. Теперь она работала в реабилитационном центре, помогала людям восстанавливаться после травм. Лукас отучился, но стал тренером по баскетболу в местной школе, тренировал подростков, которые не умели попадать в кольцо, но очень хотели. Говорил, что это его лучшая работа. Но иногда зависал в мастерской. Они расставались на втором курсе. На полгода. Макс не брала трубку, не отвечала на сообщения, не выходила из комнаты. Лукас приезжал, стоял под окнами, но она не выходила. Потом он прислал письмо. Бумажное. С конвертом и маркой. Написал, что не будет больше её искать, но будет ждать. Через три дня она пришла к нему. Сказала: "Я дура" . Он ответил: "Я знаю" . С тех пор они не расставались. Детей они не заводили. Не хотели. Или пока. Или никогда. Никто не спрашивал. Синклер купил кольцо три года назад. Простое, серебряное, без камней. Держал в ящике комода, под футболками. Макс знала — нашла случайно, когда искала что-то. Ничего не сказала. Только улыбнулась. Все знали. Ждали. Дастин был лучшим учеником на своём курсе. Его заметили, предложили стажировку, потом — работу. Ему повезло: проект, над которым он работал, выстрелил, и он получил деньги, о которых раньше не мечтал. Не огромные, но достаточные, чтобы перестать считать каждую копейку. Он купил Сьюзи кольцо, но свадьбу они так и не сыграли. Не потому что передумали, а потому что всё время было не до того. Они путешествовали. По стране, по миру, по местам, о которых Уилл даже не слышал. Дастин работал удалённо, Сьюзи писала путевые заметки. Иногда они задерживались в одном месте на месяц, иногда уезжали через три дня. В общий чат приходили фотографии из Исландии, из Японии, из маленьких городков в Италии, где время, казалось, остановилось. Джейн сохраняла их все. Говорила, что когда-нибудь сделает альбом. *** Уилл стал художником. Не сразу. Сначала были годы, когда он рисовал для себя, никому не показывал, прятал альбомы в ящик стола. Потом — маленькие выставки в местных галереях, где приходили знакомые и друзья. Потом — большие, в Чикаго, Нью-Йорке. Его картины узнавали по свету, который он умел ловить, по теням, которые делали обычные вещи необычными. Он преподавал в местном колледже, и студенты боялись его строгости, но ходили на все лекции. Он изменился. Стал спокойнее, увереннее. Иногда — слишком резким, иногда — слишком честным. Джейн называла это "стервозным", но в хорошем смысле. Он перестал быть удобным. Научился говорить "нет". В нём чувствовалась та же тихая сила, что была в его рисунках. На шее у него была подвеска — тонкая серебряная цепочка, которую он носил, не снимая. На ней висела маленькая зажигалка. Старая, потёртая, с выцветшей надписью на боку. Он никому не объяснял, почему носит её. Просто носил. И все перестали спрашивать. Он носил свитер, который связала сестра. Серый, мягкий, немного великоватый, рукава пришлось подворачивать. Волосы его отросли — он не стригся коротко с тех пор, как закончил школу. Они падали на глаза, когда он рисовал, и он отбрасывал их движением головы, не рукой. В этом жесте была привычка, ставшая второй натурой. Ричи стал сценаристом. Писал для телевидения, иногда для смеха, иногда для денег. Его шутки узнавали в чужих фильмах, но он никогда не говорил, что это его. Говорил: "Это просто работа". Иногда он выступал как комик — в маленьких клубах, где собиралось человек двадцать, и все смеялись над его историями про Дерри, про школу, про то, как он пытался научиться играть на гитаре и не научился. Он не изменился внешне. Всё те же кудри, торчащие в разные стороны, всё та же улыбка, от которой невозможно было не улыбнуться в ответ. Только появились новые детали: пирсинг на губе и на брови. Джейн сказала, что это глупо. Тозиер ответил: "Я знаю". Она закатила глаза, но потом призналась, что ему идёт. Он одевался так же, как в шестнадцать — только вещи стали дороже. Яркие футболки с дурацкими принтами, джинсы с дырками, кеды, которые он отказывался выкидывать, даже когда они разваливались. В холодную погоду надевал старую куртку, которую мама хотела выбросить ещё пять лет назад. Он сказал: "Не выкинешь". Она не выкинула. После того лета они не виделись год. Уилл сбежал из дома в семнадцать. Не предупредил, не объяснил. Просто сел на автобус и поехал в Дерри. Десять часов дороги, три пересадки, полный рюкзак вещей и ни копейки денег. Он автостопом добирался последние сто километров — его подобрал дальнобойщик, который всю дорогу молчал и только качал головой, когда Байерс сказал, сколько ему лет. Ричи открыл дверь и замер. Уилл стоял на пороге, бледный, худой, с красными глазами, но улыбался. — Ты что, пешком шёл? — спросил Ричи. — Почти. Они обнялись на крыльце, как в тот последний раз. Его наказали, когда он вернулся. Джойс плакала, кричала, потом снова плакала. Уилл молчал. Он знал, что был неправ. Но знал и то, что не мог иначе. В восемнадцать они расстались. Не из-за ссоры, не из-за нелюбви — просто устали. Экзамены, поступление, новые города, новые люди. Слишком много миль, слишком много неотвеченных звонков, слишком много ночей, когда хотелось просто лечь рядом, а приходилось смотреть в потолок и слушать тишину. — Это не навсегда, — сказал Ричи. — Знаю, — ответил Уилл. Год они почти не общались. Иногда — раз в месяц, раз в два — кто-то из них писал. "Как жизнь?"— "Нормально. А ты?" — "Тоже". И всё. Они не спрашивали, есть ли кто-то рядом. Не хотели знать. Или боялись спросить. В двадцать один они снова были вместе. Это случилось не в один день, не после одного разговора. Просто однажды Уилл позвонил и сказал: "Я скучаю". Ричи ответил: "Я тоже" . И они поняли, что ждали этого звонка всё время. Уилл снимал маленький домик в Калифорнии. Там было много света, много солнца, и он мог рисовать часами, не замечая времени. У него были выставки — не часто, но каждый раз он присылал Ричи приглашение. Тозиеи приезжал, когда мог. Не на все, но на самые важные — да. Он сидел в последнем ряду, смотрел, как Уилл стоит у своих картин и рассказывает о свете, о тенях, о том, что он ищет в каждом новом полотне. И улыбался. Ричи жил в Чикаго. У него была квартира на третьем этаже, без лифта, с окнами во двор. Он много работал — писал сценарии, выступал в клубах, иногда подрабатывал в местном театре, где его попросили написать пьесу. Он часто приезжал к Уиллу. Иногда на выходные, иногда на неделю. Они гуляли по пляжу, сидели на крыльце, смотрели, как заходит солнце. Не говорили о будущем. Просто были вместе. Этого хватало. Когда Уиллу было двадцать три, Ричи переехал. Снял им квартиру на три этажа выше. Они не ссорились. Уже научились. Знали, что молчать — это не выход, что обиды копить нельзя, что лучше сказать "я злюсь" и выпить кофе, чем уйти и не возвращаться неделю. У них были ключи от своих квартир, но ночевали они всегда вместе. Уилл просыпался ночью, иногда шёл рисовать. Ричи вставал, заваривал чай, садился рядом и смотрел. Не мешал. Просто сидел. — Ты не спишь? — спрашивал Уилл. — Я смотрю, как ты работаешь, — отвечал Ричи. — Это успокаивает. Уилл улыбался. Ричи врал. Он просто хотел быть рядом. *** В его двадцать три, когда у Джейн родилась Энола, Уилл приехал, тогда когда Джейн была дома,и более менее начала восстанавливаться. Стоял у кроватки, смотрел на крошечное лицо, на закрытые глаза, на крошечные пальцы, сжатые в кулачки. И заплакал. Не от боли, не от грусти — от того, что в мире появилось это маленькое чудо, и он может быть рядом. Ричи стоял возле двери, смотрел на него и хохотал. — Ты чего? — спросил Уилл сквозь слёзы. — Ты плачешь, — сказал Ричи. — Над младенцем. — Она моя племянница. — Она ещё даже не открыла глаза. — Неважно. Ричи перестал смеяться. Обнял его, прижал к себе. — Ты хороший, — сказал он. — Дядя Уилл. Уилл шмыгнул носом, уткнулся ему в плечо. И они стояли так, пока Джейн не позвала их. *** Каждое лето они возвращались в Хоукинс. В снятый дом, к старому озеру, к старым друзьям. В этом году собрались все. Даже Дастин с Сьюзи, которые только что вернулись из Японии и успели загореть так, что их не узнать. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Пахло яблоками, увядающей листвой и домом. Энола бегала по лужайке, пытаясь поймать светлячка. На ней было платье, которое связала Джейн, и кеды, которые выбрал Майк. Волосы её вились мелкими кудрями, падая на глаза, и она отбрасывала их движением головы — точь-в-точь как отец. Макс сидела на траве, поджав ноги, и спорила с Лукасом о чём-то неважном. Волосы её были острижены под каре, и в свете заката они отливали медью. На носу блестела маленькая серебряная звезда — пирсинг, который она сделала в прошлом году и до сих пор носила с гордостью. Она была в потёртых джинсах и футболке с выцветшим принтом — гранж, который она никогда не переставала любить. Лукас сидел рядом, слушал и улыбался. Он был спортивным, подтянутым — в мастерской и тренировки делали своё дело. Короткая стрижка, открытая улыбка, взгляд, который стал спокойнее и глубже. Дастин пытался научить Сьюзи играть в карты по своим правилам. У него не получалось, но они смеялись. Он в яркой футболке с принтом, поверх которой надел простой свитер, и в шортах — этот образ казался нелепым, но ему было удобно. Сьюзи сидела рядом, строгая, как учительница, но улыбалась. На ней было платье-сарафан, лёгкое, летнее, с мелкими цветами. А Уилл и Ричи сидели на крыльце. Ричи крутил в пальцах выцветший зелёный браслет — тот самый, который он не снимал уже десять лет. Уилл смотрел на озеро, где когда-то они танцевали, где они целовались под звёздами. На шее у него блестела серебряная цепочка с зажигалкой. — О чём думаешь? — спросил Ричи. — О том лете, — ответил Уилл. — О том, где всё началось. — Хорошее было лето. — Было. И будет. Ричи усмехнулся. Взял его за руку. — Спилберг, — сказал он. — М? — Я тут подумал. Мы старые. — Нам по двадцать шесть. — Старые. мы спим до обеда. — Ты спишь до обеда, — поправил Уилл. — Я встаю рано. — Потому что ты старый. Уилл засмеялся. Ричи — следом. Они сидели так, смотрели на воду, на звёзды, на этот город, который когда-то был для них всем. Ветер шевелил траву, пахло яблоками и домом. Где-то на лужайке Энола наконец поймала светлячка. Дастин спорил с Макс, что его игра лучше. Лукас стоял рядом, ждал. Джейн и Майк смотрели на дочь, и на лицах их была такая любовь, что, казалось, можно протянуть руку и коснуться её. А здесь, на крыльце, двое мужчин сидели и молчали. Только звёзды отражались в воде, только ветер шумел в ветвях. *** Они зашли в дом, когда стемнело совсем. В окнах горел свет, на столе дымилась еда. Энола уже спала на руках у Джейн, и та не решалась её разбудить. — Пусть спит, — сказал Майк. — Поест утром. Все сели за стол. Говорили о том, что случилось за год, о планах, о пустяках. Смеялись над старыми историями, которые уже все знали, но всё равно было смешно. Ричи, жуя бутерброд, вдруг сказал: — Спилберг, а помнишь, как ты сказал, что я милый? Уилл поперхнулся. — Я не говорил. — Говорил. На крыльце. Я чуть не заплакал. — Ты и так заплакал. — Это был ветер. — Ветер. Все засмеялись. Дастин достал телефон, показал фотографию из Японии, где они стояли на фоне гор, счастливые и уставшие. Макс рассказала, как один из её пациентов наконец встал после травмы. Лукас молчал, но улыбался. А потом все вышли на крыльцо. Звёзды, тишина, только ветер шумел в ветвях. — Давайте сфоткаемся, — сказала Макс. — Как в старые добрые. Она поставила телефон на перила, настроила таймер. — Все сюда! Быстро! Они встали все вместе — кто на ступеньки, кто на траву, кто с ребёнком на руках. Уилл и Ричи оказались рядом. Плечом к плечу, как тогда, в фотобудке, десять лет назад. Вспышка. Макс посмотрела на экран, улыбнулась. — Идеально, — сказала она. *** Все разошлись далеко за полночь. Сначала уехали Дастин и Сьюзи, потом Макс с Лукасом. Джейн и Майк уложили Энолу, пошли собирать вещи. Уилл и Ричи остались на крыльце одни. — Пойдём? — спросил Ричи. — Пойдём. Они прошли по старой тропинке, мимо яблонь, мимо старого забора, вышли к озеру. Пирс был тот же — старый, скрипучий, но крепкий. Они сели на край, свесили ноги. — Спилберг, — сказал Ричи. — М? — Мы справились. Уилл посмотрел на него. — Справились. Ричи взял его за руку. Сжал. За окнами дома горел свет. Где-то вдалеке лаяла собака, стрекотали сверчки. Лето заканчивалось. Но они знали — оно всегда будет с ними. То самое лето, которое разделило жизнь на "до" и "после"

Бонус!

Они шли по улице, где когда-то сняли квартиру на третьем этаже. Потом свернули в парк, который Уилл любил рисовать по утрам. Каштаны, старые фонари, дорожки, посыпанные гравием. Здесь было тихо, несмотря на вечер. Только ветер шумел в ветвях да где-то вдалеке играла музыка. — Куда мы идём? — спросил Байерс. — Никуда. Просто гуляем. — Ты никогда не гуляешь просто так. — Начинаю. Уилл хмыкнул, но пошёл дальше. Они вышли на центральную аллею. И тут Уилл увидел её. Фотобудка стояла в тени старого дуба, чуть в стороне от дорожки. Такая же, как на ярмарке в Вальпараисо. Выцветшая краска, поцарапанное стекло, занавески, которые кто-то заменил на новые, но они уже успели выгореть на солнце. Уилл остановился. — Она здесь всегда была? — спросил он. — Нет, — ответил Ричи. — Это я её поставил. Уилл повернулся к нему. Ричи стоял, засунув руки в карманы, и смотрел серьезно, без улыбки — да я рофлю — Тозиер заулыбался по кошачьи. — идиотина Уилл смотрел на будку, потом на Ричи, снова на будку. — Повторим? — спросил Ричи. Уилл не сразу понял. А потом всё понял. — Ты серьёзно? — А я похож на комика? — ну не знаю..— задумчиво произнес Байерс — Ну, сейчас я похож на того, кто хочет залезть в эту будку с тобой. Уилл засмеялся. Они залезли внутрь. Тесно, как тогда. Плечом к плечу. Ричи нажал на кнопку, экран загорелся. — Четыре кадра, — сказал он. — Как в старые добрые. Первый кадр. Серьёзные лица. Уилл смотрит прямо в объектив, Ричи рядом, чуть наклонив голову. Второй. Ричи корчит рожу, Уилл смеётся, запрокинув голову. Третий. Ричи обнимает Уилла за плечи, они смотрят друг на друга. — Четвёртый, — говорит Ричи. — Импровизация. И тогда кудрявый достаёт из кармана маленькую коробочку. Открывает. Кольцо — простое, без камней. Уилл смотрит на него. На кольцо. На Ричи. Не верит. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает. Вспышка. Щёлкает затвор, полоска фотографий выползает из будки. Уилл смотрит на снимок, потом снова на Ричи. — Я... — начинает он. Уилл молчит секунду. Улыбается,

затем произносит долгожданное "да"

Конец!