Соседство

Эмма жила по расписанию, которое было составлено еще до её рождения. Дочь декана престижного Университета Технологий, она закончила программу магистратуры, когда её сверстники только выбирали специализацию. Для неё мир состоял из формул, античной литературы и безупречно чистых воротников. Она знала о комендантском часе только из учебников по праву — ведь её дом всегда был крепостью.   —Эмма, группа 4-Б безнадежна в вопросах системной логики, — сказал отец, поправляя очки. — Мой лектор заболел. Проведи у них вводный курс. Ты на три головы выше их, хоть и младше. Это будет хорошей практикой. Эмма кивнула. Она не умела отказывать отцу. Следующий день. Аудитория гудела, как растревоженный улей. Когда на пороге появилась высокая девушка в строгих очках и оверсайз-свитере, шум не только не утих, а, кажется, стал еще громче. Дженна, сидевшая на последней парте и лениво вращавшая на пальце ключи от мотоцикла, прищурилась. Это была её соседка по лестничной клетке. Она часто видела её в лифте — она вечно была завалена книгами и никогда не поднимала глаз. «Серая мышка», — пронеслось у Ортеги в голове. Она и представить не могла, что она — дочь самого сурового декана университета. — Всем привет, — тихо произнесла Эмма, подходя к кафедре. — Мой отец попросил заменить вашего преподавателя, поэтому лекцию по органическому синтезу проведу я. Группа взорвалась хохотом. Джорджи, местный заводила и «звезда» курса, вальяжно откинулся на спинку стула: — Эй, крошка, ты дверью не ошиблась? Группа детского сада в другом крыле. Нам тут химию сдавать, а не рецепты кексов обсуждать. — Да ладно, Джорджи, — подхватил кто-то с первого ряда. — Может, она нам расскажет, как правильно смешивать блеск для губ? Дженна ухмыльнулась, ожидая, что девушка сейчас покраснеет и убежит в слезах. Но Майерс даже не вздрогнула. Она спокойно открыла ноутбук, вывела на огромный экран структуру сложного алкалоида и повернулась к доске. — Тема сегодняшней лекции: «Реакции нуклеофильного замещения в синтезе лекарственных препаратов». Джорджи, кажется? — она посмотрела прямо на парня. — Раз ты так уверен в своих знаниях, может, объяснишь группе, почему в этой цепочке мы не можем использовать растворитель с высокой диэлектрической проницаемостью? Фармер замялся, его уверенность слегка пошатнулась. — Ну... потому что... это испортит реакцию. — «Испортит» — это термин для кулинарного шоу, о котором ты упоминал, — холодным тоном отрезала Эмма. Она взяла маркер и начала стремительно чертить формулы, которые даже у отличников вызвали головокружение. — На самом деле, высокая проницаемость вызовет сольватацию нуклеофила, что снизит его активность до нуля. Но откуда тебе это знать? Ты ведь даже не открывал методичку, которую ваш преподаватель писал десять лет назад. В аудитории воцарилась гробовая тишина. Дженна перестала крутить ключи. Она впервые видела её такой — жесткой, властной и невероятно умной. — Итак, — блондинка обвела взглядом притихшую толпу. — Либо вы закрываете рты и слушаете, либо я пишу докладную о срыве лекции, и каждый из вас будет пересдавать этот зачет лично моему отцу. А поверьте, он к вам будет гораздо менее лоялен, чем я. — Жестко, — прошептала Ортега, чувствуя, как по спине пробежал холодок интереса. — Теперь вернемся к механизму SN2, — Эмма начала писать так быстро, что аудитория едва успевала следить за маркером. — И если кто-то еще раз решит пошутить про «блеск для губ», я заставлю его рассчитать энтальпию образования этого блеска в трех разных агрегатных состояниях прямо здесь, у доски. Желающие есть? Джорджи уткнулся в тетрадь, а Дженна поймала себя на том, что не может отвести от нее глаз. Та тихая девушка из лифта только что поставила на колени самый сложный курс факультета. — Эй, — тихо шепнула брюнетка подруге, — кажется, я только что поняла, что вообще ничего не знаю о своих соседях. После лекции Эмма собирала вещи с той же методичностью, с которой чертила формулы. Её руки слегка подрагивали — это выступление стоило ей огромных моральных сил. Дома её ждал идеальный порядок, расписание, составленное матерью, и ужин, на котором будут обсуждать только её успехи. Она вышла из университета, где у ворот её уже ждал черный дорогой автомобиль. Водитель услужливо открыл заднюю дверь. —Мисс Майерс, ваш отец просил сразу домой. У вас сегодня урок французского в шесть, — произнес мужчина. — Да, Артур, я помню. Спасибо, — она ответила с безупречной, но холодной улыбкой. В этот момент тишину университетского двора разорвал резкий, рычащий звук. Старый, но ухоженный мотоцикл вылетел на парковку, затормозив в паре метров от BMW. Дженна, в потертой кожаной куртке, сняла шлем, встряхнув темными волосами. Их взгляды встретились. Блондинка замерла с рукой на ручке двери. — Эй, «профессор», — Ортега усмехнулась, глядя на неё снизу вверх. — Отлично сегодня приложила Фармера. Не думала, что за этой вежливой маской скрывается такая акула. Майерс выпрямилась. Этикет требовал вежливого ответа, но близость этой девушки и её шумного байка вызывала у неё странное чувство — смесь тревоги и любопытства. — Это было производственной необходимостью, Дженна. В науке нет места невежеству, — ответила она ровным тоном. — И, если позволите, мой водитель ждет. — «Мой водитель», «производственная необходимость»... — черноглазая хмыкнула, рассматривая её как редкий экспонат в музее. — Ты хоть когда-нибудь говоришь как нормальный человек? Без этих книжных оборотов? Эмма на мгновение замялась. — Я говорю так, как меня воспитали. Всего доброго. Она села в машину, и стекло медленно поползло вверх, отсекая её от запаха бензина, свободы и этого дерзкого взгляда. Дженна проводила машину глазами, надевая шлем. Прошла неделя. Их встречи стали регулярными — короткими, странными и полными контрастов. Они жили за одной стеной: за стенкой Эммы пахло лилиями и классической музыкой, за стенкой брюнетки — жженым маслом и старым роком. Однажды вечером, когда Эмма тайком вышла на балкон, чтобы просто подышать (родители запрещали ей гулять допоздна без сопровождения), она увидела Ортегу внизу. Она возилась со своим мотоциклом под тусклым светом фонаря. — Опять чинишь свой... аппарат? — негромко спросила Эмма.  Брюнетка подняла голову и увидела её — в шелковом халате, с распущенными волосами, она выглядела совсем иначе. Не как дочь декана, а как принцесса, запертая в высокой башне. — Это не «аппарат», Майерс. Это — 100 лошадиных сил свободы. Тебе бы не помешало хоть раз почувствовать что-то, кроме кожаного сиденья лимузина. — Свобода — это слишком абстрактное понятие. Для меня это возможность заниматься химией. — Ложь, — она встала, вытирая руки ветошью. — Химия — это твоя работа. А свобода — это когда ты не знаешь, где окажешься через час, и тебе плевать на расписание уроков французского. Спускайся. — Я не могу. Дверь на сигнализации, а родители... — Ты же химик, придумай что-нибудь, — брюнетка подмигнула ей. — Или ты боишься, что капля адреналина испортит твой идеальный этикет? Эмма посмотрела на свои руки. Она всегда была «правильной». Всегда была гордостью семьи. Но сейчас, глядя на то, как Дженна небрежно закидывает ногу на байк, она впервые почувствовала, что её золотая клетка стала слишком тесной. Эмма стояла на балконе, и её сердце билось так сильно, что, казалось, оно заглушает рокот мотора внизу. В её голове пронеслись сотни правил: *«Леди не выходит без предупреждения», «Твоя репутация — это лицо семьи», «Безопасность превыше всего»*.  Но потом она посмотрела на свои учебники на столе. Они были её единственными друзьями.  — Пять минут, — прошептала она самой себе. — Только пять минут воздуха. Она знала, что сигнализация на двери срабатывает на размыкание контакта, но у неё был старый лабораторный магнит и пара хитростей, которые она подсмотрела, когда техники чинили систему. Через десять минут, бледная как полотно, в накинутой поверх домашней одежды черной джинсовке, она выскользнула через дверь для персонала. Дженна не верила своим глазам, пока не увидела, как она выходит из тени деревьев. Она двигалась грациозно, даже когда пыталась перелезть через невысокую декоративную ограду. — Вы нарушаете правила, мисс Майерс, — усмехнулась брюнетка, заглушая мотор. — Не боитесь, что карета превратится в тыкву? — Моя карета уже давно превратилась в клетку, — она подошла к Ортеге, поправляя футболку. — Куда мы поедем? И учтите, я должна быть дома через сорок минут, пока мать не зашла проверить, сплю ли я. — За сорок минут можно увидеть целый мир, если знать, куда смотреть, — Дженна протянула ей шлем. — Надевай. И держись крепче. Эмма с сомнением посмотрела на тяжелый шлем. Для неё, привыкшей к мягким подголовникам дорогих машин, это устройство казалось орудием пыток. Когда она застегнула ремешок, черноглазая помогла ей сесть позади себя. — Обхвати меня за талию. Иначе свалишься на первом же повороте. — Это... не совсем прилично, — пробормотала она, но когда мотоцикл резко дернулся вперед, приличия мгновенно сменились инстинктом самосохранения. Она крепко прижалась к спине брюнетки, зажмурившись. Первые несколько минут были ужасом. Ветер бил в шлем, шум города казался оглушительным. Но потом она открыла глаза. Они неслись по пустому ночному шоссе. Огни фонарей сливались в золотые нити. Она не чувствовала веса своего имени, не чувствовала контроля родителей. Была только скорость и тепло девушки, которая была полной противоположностью её мира. Они остановились на смотровой площадке над рекой. Дженна слезла с байка и помогла блондинке снять шлем. Волосы спутались, щеки горели от холодного воздуха. — Ну как? — спросила она, прислонившись к ограде. — Химические реакции в крови начались? Эмма глубоко вдохнула воздух, пахнущий водой и асфальтом. — Это... это было крайне нерационально. Опасно. И совершенно не по этикету. Она замолчала, а потом тихо добавила: — И это было самое лучшее, что случалось со мной за последние десять лет. Ортега посмотрела на неё по-другому. За слоями вежливости и строгих правил она увидела испуганную девочку, которой просто не давали дышать.  — Знаешь, — сказала брюнетка, доставая из кармана шоколадку и протягивая ей половину, — свобода — это не отсутствие правил. Это когда ты сам выбираешь, какие из них нарушать. Эмма аккуратно взяла шоколад, её пальцы на мгновение коснулись ладони другой девушки. — Благодарю вас, Дженна. Кажется, я начинаю понимать. В ту ночь Ортега вернула её вовремя. Эмма проскользнула в свою комнату, аккуратно повесила джинсовку и легла в кровать, все еще чувствуя вибрацию мотора в теле. А на следующее утро, когда водитель открыл перед ней дверь машины, она посмотрела на него и вежливо сказала: — Артур, сегодня мы поедем по длинному маршруту. Мне хочется посмотреть на город. На следующее утро за завтраком тишину столовой нарушал только звон серебряных ложечек о фарфор. Отец Эммы , Джереми Майерс, просматривал газету, а мать внимательно изучала расписание дочери. — Эмма, — голос отца был спокойным, но в нем всегда чувствовалась сталь. — Джорджи вчера звонил. Он был впечатлен твоим выступлением на лекции, хотя и счел твой тон излишне резким. Мы договорились, что на ежегодный благотворительный бал в следующую пятницу вы пойдете вместе. Эмма замерла, глядя в свою тарелку с идеальной овсянкой. — Папа, я не уверена, что Джорджи — подходящая компания для меня. Мать подняла глаза от планшета. — Дорогая, мы это уже обсуждали. Мистер Фармер — сын ректора, блестящий юрист. Это вопрос репутации. И надень изумрудное платье, оно подчеркивает твою... серьезность. Эмма кивнула. В её мире «серьезность» была синонимом невидимости. Она чувствовала, как внутри закипает протест, но многолетняя привычка повиноваться была сильнее. Днем, когда она шла по коридору университета, её окликнули. Дженна стояла у окна в техническом крыле, перепачканная в мазуте — видимо, подрабатывала в мастерских вуза. — Эй, «изумрудная королева», — она улыбнулась, вытирая руки тряпкой. — Вид у тебя такой, будто тебя ведут на казнь, а не на лекцию по термодинамике. — Почти угадала. Меня ведут на бал, — Майерс остановилась, оглядываясь, не видит ли их кто-нибудь. — С человеком, который считает, что я — лишь красивое дополнение к его карьере. Ортега подошла ближе. От неё пахло металлом и чем-то теплым. — И ты просто пойдешь? Как послушная кукла? — Ты не понимаешь. В моем мире нельзя просто сказать «нет». Это разрушит связи, которые строились десятилетиями. — Связи, — брюнетка фыркнула. — Ты говоришь о людях как о молекулярных цепочках. Но знаешь, что происходит при перегреве? Цепи рвутся. Она вдруг достала из кармана что-то маленькое и блестящее. Это была старая гайка, отполированная до блеска. — Возьми. Это мой талисман. Когда тебе станет совсем тошно среди этих смокингов и пустых разговоров, просто сожми её в руке. Она напомнит тебе, что за стенами этого зала есть жизнь. И скорость. Эмма взяла «подарок». Гайка была теплой от тела девушки с черными волосами. — Спасибо. Но это не поможет мне сбежать с бала. — А кто сказал, что ты должна сбегать? — Дженна хитро прищурилась. — Иногда достаточно просто устроить небольшой хаос внутри системы. Кстати, я слышала, на этот бал приглашают и обслуживающий персонал для технического обеспечения света... Кажется, я знаю, кто будет отвечать за прожекторы. Эмма округлила глаза. — Дженна, ты с ума сошла. Если отец тебя увидит... — Твой отец видит только тех, кто в смокингах. На девушку в рабочем комбинезоне он даже не посмотрит. Увидимся в пятницу. Зал сиял золотом и хрусталем. Эмма чувствовала себя экспонатом в музее: платье стягивало ребра, а Фармер уже пятнадцать минут рассуждал о котировках акций, придерживая её за локоть так крепко, словно она была его личным имуществом. — Ты сегодня молчалива, Эмма, — процедил парень, кружа её в медленном вальсе. — Надеюсь, ты не собираешься испортить вечер своей меланхолией? Мой отец смотрит на нас. Майерс коснулась пальцами гайки, спрятанной в потайном кармане платья. Металл был холодным, но он давал ей силы. — Я просто думаю о законах термодинамики. О том, что любая закрытая система стремится к хаосу. В этот момент свет в зале внезапно мигнул. Музыка захлебнулась на высокой ноте. Раздался громкий треск, и огромная люстра погасла, оставив лишь тусклые аварийные лампы вдоль стен. По залу пронесся испуганный шепот. — Что за дилетантство! — возмутился Джорджи, отпуская её руку. — Я найду распорядителя. Стой здесь. Как только он скрылся в полумраке, чья-то сильная рука схватила блондинку за запястье и потянула за тяжелую дверь, ведущую на техническую лестницу. — Тише, «молекулярная цепочка», — прошептал знакомый голос. Это была Дженна. На ней была черная футболка и куртка, она пахла озоном и азартом. Девушка вывела её на крышу — узкую террасу. Внизу шумел город, а здесь, под огромными звездами, было тихо. — Ты... ты действительно это сделала? — Эмма тяжело дышала, глядя на брюнетку. — Ты сорвала бал? — Я просто дала им повод поговорить о чем-то, кроме денег, — Дженна подошла ближе, её глаза в свете луны казались почти черными. — Тебе идет этот цвет. Но ты в нем выглядишь как пленница. Эмма сделала шаг к ней, нарушая все правила дистанции, которым её учили с детства. — Почему ты это делаешь, Дженна? Зачем рискуешь? Если тебя поймают, тебя исключат. Брюнетка усмехнулась, но её взгляд оставался серьезным. Она протянула руку и аккуратно убрала выбившуюся прядь её волос за ухо. Пальцы этой невозможной девушки были грубыми, со следами работы в мастерской, но её прикосновение было нежнее, чем всё, что блондинка знала до этого. — Потому что я не могу смотреть, как ты гаснешь, — тихо произнесла брюнетка. — Ты умная, смелая, ты настоящая. А они пытаются превратить тебя в манекен. Я хочу, чтобы ты помнила: у тебя есть выбор. Всегда. Эмма посмотрела на губы девушки рядом, потом снова в глаза. Внутри неё что-то окончательно оборвалось — та самая «цепь», о которой говорила Ортега. Блондинка сама сократила последние сантиметры между ними. Она первой потянулась к Дженне, и та ответила мгновенно. Это не был вежливый поцелуй из любовных романов. В нем была ярость их разных миров, вкус запретной свободы и холодного ночного воздуха. Эмма зарылась пальцами в её жесткие волосы, чувствуя, как мир вокруг — с родителями и ожиданиями — просто перестает существовать. Ортега же притянула блондинку ближе к себе за талию. Остался только этот момент, запах кожи Дженны и бешеное сердцебиение, одно на двоих. Когда они отстранились друг от друга, Эмма выглядела растерянной, но впервые за долгое время — живой. — Ого, — выдохнула брюнетка, прижимаясь лбом к её лбу. — Кажется, я недооценила твой потенциал к хаосу. — Это была... химическая реакция, — прошептала она, пытаясь вернуть самообладание, но улыбка сама собой появилась на её губах. — Скорее, ядерный взрыв, — поправила черноглазка. — Но у нас проблема. Свет скоро починят, и твой принц-зануда начнет тебя искать. Внизу, в зале, действительно зажегся свет. Послышались шаги и голос отца Эммы, зовущий её. — Беги, — сказала Дженна, подталкивая её к двери. — Но знай: завтра в восемь я буду за углом твоего дома. На этот раз мы уедем дальше, чем на смотровую. Эмма поправила платье, быстро поцеловала девушку в щеку и выскользнула обратно в мир «изумрудов и этикета», чувствуя, как на губах всё еще горит вкус свободы. Следующие две недели напоминали балансирование на натянутом тросе. Днем Эмма была «идеальной дочерью»: она сидела на скучных приемах и кивала Джорджи. Но по ночам, когда дом погружался в сон, она спускалась по пожарной лестнице.  Их отношения стали чем-то большим, чем просто протестом. Эмма помогала Дженне с расчетами для её дипломного проекта — инновационного двигателя, а брюнетка учила её не бояться скорости и собственного голоса. В её пропахшем бензином гараже блондинка чувствовала себя свободнее, чем в мраморных залах своего особняка. Но пузырь лопнул в один дождливый вечер. Когда Эмма вернулась домой после очередного свидания, в гостиной горел свет. На журнальном столике лежали фотографии: она на байке Дженны, они целуются у гаражей, она смеется, прижимаясь к кожаной куртке её девушки. — Это конец, Эмма, — голос отца был тихим, и это было страшнее крика. — Завтра ты улетаешь в Лондон. Документы в университет уже переоформлены. А твоя... «девушка» сегодня лишилась стипендии. Один мой звонок — и её исключат с волчьим билетом. — Ты не можешь так поступить! — Майерс задыхалась от несправедливости. — Это моя жизнь! — Твоя жизнь принадлежит этой семье. Иди в свою комнату. Вещи уже собраны. У Эммы было всего несколько часов. Она знала: если она уедет сейчас, она никогда не вернется. Она вытащила из кармана ту самую гайку — талисман Дженны. «Хаос внутри системы», — вспомнила она слова девушки.  Она не стала плакать. Вместо этого она открыла ноутбук и сделала то, чего от неё меньше всего ожидали. Она отправила результаты своих исследований, которые отец планировал выдать за достижения их семейного фонда, в открытый доступ под своим именем и именем Дженны. Это был удар по репутации отца, который он не мог просто «замять». Затем она схватила только самое необходимое и вылезла в окно. Ортега ждала её на заправке на выезде из города. Дождь заливал визор её шлема, но когда она увидела бегущую к ней Эмму в промокшей одежде, брюнетка сорвалась с места. — Ты с ума сошла! — крикнула она, подхватывая её. — Твой отец уничтожит нас! — Нет, Дженна. Я только что уничтожила его главный козырь. Теперь я — не его «актив», я — скандал. Ему выгоднее забыть о моем существовании, чем преследовать меня. Она запрыгнула на сиденье мотоцикла и крепко обняла свою девушку.  — Куда мы поедем? У нас ничего нет, Дженн. Ни денег, ни планов. Брюнетка завела мотор, и мощная вибрация байка отозвалась в её сердце. — У нас есть твой мозг, мои руки и бак бензина. Для начала — достаточно. Она оглянулась через плечо, её черные глаза горели тем самым огнем, который когда-то заставил блондинку остановиться на смотровой. — Готова к настоящему ускорению, Эмми? — Только если ты не будешь тормозить, — ответила она. Мотоцикл взревел, разрезая ночную тишину, и скрылся в пелене дождя, оставляя позади огни богатых кварталов, фальшивые улыбки и клетку, которая наконец-то открылась. Впереди была только темная лента шоссе и абсолютная, ничем не ограниченная свобода.