Мгновение Созерцания

Перед Омегоном простиралась безбрежная россыпь звезд, сверкающая пустота, бесконечно тянущаяся за обзорными экранами мостика Беты. Его взгляд устремлен в её глубины, зрение слегка затуманивал визор шлема, а поза оставалась неподвижной. Несмотря на кажущееся спокойствие примарха, мысли неслись бесконечным потоком, беспокойно перескакивая с одной на другую. Никто из экипажа не приближался к нему; они сосредоточились на своей работе, словно чувствуя его желание побыть одному, его нежелание говорить. Он размышлял о событиях последних нескольких солнечных недель, о шагах, сделанных по пути, на который он вступил. Его близнец погиб, и всё, что он сделал с тех пор — это принял его мантию и личность. Это было... утомительно, осознал он; колоссальная и истощающая задача, отнимающая у него всё. Это притворство почти не помогало унять мучительную скорбь, сворачивающуюся в груди, когда он оставался один — скорее, оно лишь разжигало её. Ему... не хватало Альфария, понял он, вздрогнув под шлемом. Ему не хватало его советов, его участия в собственных планах. Это была связь, которую он не сумел создать ни с кем из других братьев; его действия лишь отталкивали их всё дальше, вызывая презрение. Поначалу он размышлял именно о своей скорби, пытаясь рассматривать её отстраненно, чтобы она не поглотила его без остатка. Для того, кто так часто скрывал свои истинные чувства, было... странно ощущать что-то столь сильно. Неожиданное в своей ярости, это чувство было безжалостным, преследующим его бесконечно. Время от времени он ловил себя на том, что вздрагивает от теней: от интонации чьего-то голоса, от блеска зеленых глаз в корабельном освещении, которые, казалось, что-то знали. Каждый раз ему приходилось напоминать себе, что всё это лишь призраки — фантомы, за которые цеплялся его разум. Его близнец не вернется. Он не прячется где-то на корабле, выжидая подходящего момента, чтобы раскрыть себя. Он не будет сидеть в их личных покоях, когда Омегон вернется туда в конце дня, ожидая, чтобы обсудить их следующие шаги. Альфария больше нет. Он один. Неполноценен. И никто из его воинов, при всей их мимикрии и хирургии, никогда не сможет исправить это; они никогда не смогут заменить то, что было отнято, как бы ни старались. Пусть теперь у него и была полная власть над легионом, но она ощущалась... пустой. Почти бессмысленной. Затем он задумался об их пути. Кто они теперь? Что дальше? Кому они служат? Он обнаружил, что у него нет ответа. У него не было плана выхода из этой ситуации, не было заготовленного и спрятанного пути вперед. Их направление умерло вместе с Альфарием — братом, который всегда казался на шаг впереди, пока Омегон следовал за ним и строил схемы, чтобы исправить созданный братом беспорядок. Он подумал о своем последнем действии, о последнем взаимодействии с Воителем: оборонительные планы Солнечной системы, которые, как он знал, были устаревшими и ложными; разбитый кинжал, брошенный к ногам Хоруса как символ их разорванных уз. Безумие вытеснило всё то старое тепло, которое он знал от своего бывшего брата, заменив всё знакомое жаждой власти и бесконечными амбициями. Он знал, что Хорус был горд, был так уверен в своем знании того, что он лучший среди них, но это... Это вышло за рамки чистых амбиций, за рамки простого мятежа. С таким же успехом он мог быть пустой оболочкой, выжигающей всё, что когда-то было им дорого, и это было безумие, с которым Омегон больше не хотел иметь ничего общего. Нет, тот Хорус Луперкаль, которого он знал, давно умер и исчез; брат, который когда-то принял его, даже убившим его людей, и принял его с такой готовностью, был заменен этим... Чудовищем, этой марионеткой Хаоса. Он подумал о резне и огне, которые посеял его легион по приказу Хоруса — их рука на Истваане, порча и кража генетического материала Гвардии Ворона. Он подумал о том, что даже сейчас его слова обладали силой склонять на свою сторону, как он видел это в своем собственном близнеце. Нет, больше они не будут пешками в том, чего пытался достичь Хорус. Но в каком положении это оставляло их? Вскоре он пришел к единственному ответу, который знал, но избегал до сих пор. Кем бы он ни был сейчас, о чем бы ни говорили их прошлые действия, дороги домой не было. Не будет защиты Терры в грядущей битве, что разорвет её небеса, не будет защиты братьев, которых он оставил. В их сердцах не найдется прощения, и нет способа, которым он мог бы по-настоящему искупить то, что совершил, и то, какой казалась его мнимая верность. Он слишком сильно отдалился для этого, разорвал слишком много уз, чтобы его приняли обратно. Смерть Альфария от ярости Дорна тому доказательство. У него больше не было места среди собратьев-примархов, и он обнаружил, что не может винить их за это. Винить можно было только себя и своего близнеца, и путь вперед был лишен света и тепла семьи. Какой бы путь он ни выбрал теперь, будет только он и те, кто следует за ним, и ничего больше. И так, пока последние искры превращались в пожар над колыбелью человечества, одинокий корабль дрейфовал всё дальше в холодную пустоту, не оглядываясь на кровь и страдания, которые оставлял позади. Кто-то мог бы назвать этот поступок безразличием, другие заклеймить их трусами за бегство от последней битвы, но никто не узнает правды, которая станет определять Альфа Легион в грядущие годы: они просто потерялись, лишенные цели и пойманные в ловушку того, что было когда-то. Они ушли в тени не с грохотом, не с великим планом или церемонией, а лишь с тихим стоном, и примархом, вглядывающимся в пустоту и размышляющим о том, что могло бы быть.